Лиловый плен

— А ты говоришь только то, что выгодно тебе.

— Возможно.

— Значит, ты не ждешь, что я поверю.

— Нет.

— Тогда зачем рассказываешь?

Маркус посмотрел ей прямо в глаза.

— Чтобы ты поняла: твоя фамилия не делает тебя невиновной.

— А твоя боль не делает тебя правым.

Он медленно кивнул.

— Вот теперь мы говорим честно.

Мира заметила, что на его костяшках выступили белые пятна от напряжения.

— Что случилось с твоей семьей?

— Мой отец погиб первым.

— А мать?

Маркус отвел взгляд.

— Тоже.

— А Лира?

Он замер.

Мира поняла, что впервые назвала ее имя.

— Откуда ты…

— Ты сам упоминал. Не много, но достаточно.

— Не произноси ее имя.

— Почему? Оно причиняет тебе боль?

— Я сказал, не произноси.

— Ты запрещаешь мне говорить о женщине, которую любил, но требуешь, чтобы я слушала обвинения против моего отца?

— Не сравнивай их.

— Почему? Потому что она была тебе дорога, а мой отец тебе враг?

— Потому что ты ничего не знаешь о ней.

— А ты ничего не знаешь обо мне.

— Я знаю достаточно.

— Нет. Ты знаешь мою фамилию и решил, что этого хватит.

Маркус подошел ближе.

— Мне достаточно знать, чья кровь течет в твоих жилах.

— Кровь не делает человека преступником.

— Иногда делает.

— Это удобная ложь. Так тебе не приходится видеть во мне человека.

Его лицо стало жестким.

— Ты не человек для меня.

Слова повисли между ними.

Мира почувствовала, как внутри все холодеет.

Маркус, кажется, сам понял, что перешел черту. Его взгляд на мгновение изменился, но он не отступил.

— Кто же я тогда? — спросила она.

— Рычаг.

— Вот как.

— Средство добраться до твоего отца.

— Вещь, которую можно использовать.

— Я не говорил этого.

— Ты только что сказал это, но другими словами.

— Я сказал, что ты для меня не человек.

— Нет. Ты сказал правду.

Мира подняла руку и ударила его по лицу.

Звук пощечины оказался неожиданно громким.

Маркус замер.

Мира тоже.

Его голова была чуть повернута в сторону. На щеке медленно проступал красный след.

Несколько секунд никто не двигался.

Затем Маркус повернулся к ней.

Он не ударил ее в ответ.

Но его взгляд стал настолько холодным, что Мира почувствовала опасность раньше, чем он сделал шаг.

— Никогда больше, — произнес он.

— Или что?

— Не провоцируй меня.

— Или что ты сделаешь? Запрешь меня еще глубже?

— Я могу сделать так, что ты больше не выйдешь из этой комнаты.

— Ты уже это сделал.

— Я могу забрать у тебя книги.

Мира побледнела.

— Не посмеешь.

— Могу отдать приказ, чтобы тебе не приносили еду.

— Это уже не власть. Это трусость.

— Могу приказать слугам не отвечать тебе.

— Они и так молчат.

— Могу забрать кинжал.

Мира инстинктивно коснулась спрятанного под поясом оружия.

Маркус заметил движение.

— Попробуй.

— Ты думаешь, что оружие делает тебя свободной?

— Нет. Но оно напоминает мне, что я все еще могу выбирать.

— Ты выбираешь сопротивление, даже когда оно бессмысленно.

— Потому что покорность имеет смысл только для таких, как ты.

Маркус протянул руку.

— Кинжал.

— Нет.

— Отдай.

— Нет.

Он сделал шаг.

Мира выхватила кинжал и приставила лезвие к собственной ладони.

Маркус остановился.

— Не будь дурой.

— Еще одно движение — и я порежусь.

— Это причинит вред только тебе.

— Как и все остальное, что здесь происходит.

— Опусти оружие.

— Отойди.

— Мира.

— Отойди!

Браслет на ее запястье вспыхнул. Мира вскрикнула, и пальцы непроизвольно дрогнули. Лезвие скользнуло по коже, оставив тонкую кровавую линию.

Маркус оказался рядом мгновенно.

Он выбил кинжал из ее руки, схватил за запястье и сжал его так сильно, что Мира снова вскрикнула.

— Ты совсем потеряла разум?

— Отпусти!

— Ты собиралась порезать себя.

— Я собиралась остановить тебя.

— Таким образом?

— Ты все же остановился.

— Потому что ты угрожала себе.

— Значит, сработало.

— Тебе нравится проверять, насколько далеко я могу зайти?

— Мне нравится видеть, что ты не всесилен.

Маркус резко притянул ее к себе.

— Я могу сломать тебе руку.

— Но не сломаешь.

— Не испытывай меня.

— Почему? Боишься, что я пойму: за всеми твоими угрозами нет ничего, кроме страха?

Его пальцы сжались сильнее.

Мира почувствовала боль, но не отвела взгляда.

— Тебе нужно научиться бояться, — сказал Маркус.

— А тебе — научиться останавливаться.

— Я останавливаюсь каждый день.

— Нет. Ты просто выбираешь, какую жестокость применить.

Он отпустил ее.

Мира пошатнулась, прижимая руку к груди.

На ее коже остались следы его пальцев.

Маркус посмотрел на них.

На этот раз он не смог скрыть раздражение — не на Миру, а на самого себя.

— Ты сам хотел сломить мою гордость, — сказала она. — Разве нет?

Он молчал.

— Ты не бил меня, потому что хочешь считать себя лучше остальных. Но ты отнимаешь у меня все остальное: свободу, время, право говорить, право решать. Ты заставляешь меня ждать, пока тебе не надоест мое существование. Ты намеренно доводишь меня до отчаяния.

— Я не обязан быть с тобой мягким.

— Я не прошу мягкости.

— Тогда чего ты хочешь?

— Уважения.

Маркус горько усмехнулся.

— Ты в плену.

— Именно поэтому оно особенно важно.

— Ты не в том положении, чтобы требовать.

— А ты не в том положении, чтобы его давать. Но все равно требуешь от меня подчинения.

Маркус обошел ее и остановился у двери.

— С этого дня дверь будет заперта на две печати.

Мира резко повернулась.

— Что?

— Ты больше не выйдешь в коридор без сопровождения.

— Ты не можешь.

— Могу.

— Я буду ломать печати.

— Слуги будут заходить только по необходимости.

— Я разобью все в комнате.

— Уберут все хрупкие предметы.

— Я не буду есть.

— Тогда лекарь будет кормить тебя принудительно.

Мира вздрогнула.

Маркус заметил это и продолжил еще холоднее:

— Я не стану спорить с тобой о каждом решении. Ты больше не получишь оружия. Не будешь покидать комнату. И не увидишь меня, пока не научишься держать себя в руках.

— Ты наказываешь меня за то, что сам довел до этого.

— Я ограничиваю угрозу.

— Я для тебя угроза?

— Да.

— Потому что я не склоняю голову?

— Потому что ты готова уничтожить себя, лишь бы не уступить мне.

— Лучше уничтожить себя, чем стать такой, как ты.

Маркус открыл дверь.

Мира подхватила с пола осколок вазы и бросила ему вслед. Осколок врезался в косяк рядом с его головой.

Маркус остановился.

Медленно обернулся.

— Еще раз, — произнес он, — и я прикажу забить окна досками.

— Сделай это.

— Тогда ты не увидишь даже тумана.

— Мне не нужен твой туман.

— Ты понятия не имеешь, что тебе нужно.

— А ты решил, что знаешь.

— Я знаю, что тебе нужна защита.

— Мне нужна свобода.

— Свобода убьет тебя.

— А твоя защита убивает меня медленнее.

Маркус смотрел на нее долго.

Затем вышел и запер дверь.

Мира услышала, как одна за другой на замке загораются печати.

Первая.

Вторая.

Третья.

Она осталась одна среди разбитой посуды и рассыпанных осколков.

Рука болела. На подбородке горела кожа. На запястье темнели следы пальцев Маркуса.

Мира подошла к зеркалу.

Отражение показало ей бледное лицо, растрепанные волосы и взгляд, в котором ярость смешивалась с унижением.

Она коснулась красного следа на подбородке.

— Я не сломалась, — прошептала она.

За дверью послышались шаги Маркуса.

Он не ушел далеко.

Мира поняла это по тишине, в которой слишком отчетливо слышалось его дыхание.

Он стоял по другую сторону двери.

Слушал.

Ждал, что она заплачет.

Что попросит открыть замок.

Что позовет его обратно.

Мира медленно выпрямилась.

Затем подошла к столу, взяла оставшуюся свечу и поставила ее на пол.

— Мира, — донесся его голос.

Она не ответила.

— Не заставляй меня ужесточать правила.

Мира посмотрела на закрытую дверь.

— Тогда не заставляй меня сопротивляться.

— Ты сама выбираешь это.

— Как и ты.

За дверью стало тихо.

Он не ушел.

Она тоже не двигалась.

Впервые их противостояние перестало быть игрой, в которой Маркус заранее знал правила и мог изменить их в любой момент.

Теперь он увидел ее настоящую цену.

Мира не была покорной пленницей.

Не была заложницей, которую можно держать страхом.

И не собиралась становиться заменой женщине из его прошлого.

Она оставалась собой — даже если за это приходилось платить болью.

По другую сторону двери Маркус сжал кулак.

Его раздражение было сильнее прежнего.

Но теперь в нем уже невозможно было не заметить восхищение.

Глава 6. След Лиры

Мира нашла портрет случайно.

Она не искала его. Просто впервые за несколько дней дверь комнаты оставили открытой дольше обычного, и стражник, стоявший в коридоре, отвлекся на разговор со слугой. Мира не упустила возможность.

Она вышла бесшумно, не надеясь уйти далеко. Ей хотелось хотя бы на несколько минут оказаться не в своей комнате, а в другом пространстве — там, где стены не знали каждого ее шага.

Коридор был пуст.

Мира прошла мимо двух закрытых дверей, свернула за колонну и остановилась перед высокой нишей.

На стене висел портрет.

Темная эльфийка смотрела прямо на нее. Мягкая улыбка едва заметно трогала ее губы, а янтарные глаза казались живыми даже под слоем старого лака. Длинные серебристые волосы спадали на плечи, украшенные тонкой цепью. На шее женщины лежал кулон в форме черного листа.

Мира сразу поняла, кто это.

Лира.

Она не знала, как именно, но имя будто уже было написано в самом воздухе.

В портрете не было ни высокомерия, ни холодной красоты, которые Мира привыкла видеть на лицах знатных эльфов. Лира выглядела спокойной. Теплой. Такой, рядом с которой человек мог забыть о собственной осторожности.

Мира долго смотрела на ее улыбку.

Вот кого любил Маркус.

Не просто вспоминал. Не просто хранил ее имя, как старую рану.

Он любил ее так сильно, что эта любовь превратилась в оружие.

Мира заметила маленькую трещину на раме и осторожно провела пальцами по дереву, не касаясь самого холста.

— Не прикасайся к ней.

Голос Маркуса раздался за ее спиной.

Мира обернулась.

Он стоял в нескольких шагах, неподвижный и бледный. В его взгляде не было привычного раздражения. Только холодная ярость — такая резкая, что воздух между ними словно стал тяжелее.

Мира убрала руку.

— Я не собиралась.

— Ты стояла перед ее портретом.

— Это запрещено?

— Для тебя — да.

— Разумеется.

Маркус подошел ближе. Каждый его шаг отдавался в тишине коридора.

Мира не отступила, хотя тело само подсказывало сделать это. Перед ней был не тот сдержанный мужчина, который часами мог молча наблюдать за ней в комнате. Сейчас его спокойствие исчезло, обнажив нечто темное и опасное.

— Я сказала, что не прикасалась к ней.

— Ты прикасалась к раме.

— Рама не Лира.

— Не тебе решать, что и чем является. Твое дело слушаться.

— Ты запрещаешь мне даже смотреть?

— Я запрещаю тебе находиться здесь.

— Тогда повесь рядом табличку. «Не входить. Не дышать. Не смотреть».

Маркус остановился напротив нее.

— Все вы одинаковы.

— Кто — «все»?

— Морты.

Мира почувствовала, как внутри поднимается знакомая злость.

— Ты даже не знаешь, какая я.

— Мне достаточно знать, к какому роду ты принадлежишь.

— Нет. Тебе достаточно знать, кого ты ненавидишь.

— Морты забирают то, что им нравится.

— Я ничего у тебя не забирала.

Его лицо изменилось.

Не сильно — всего лишь дрогнули скулы, чуть сузились глаза. Но Мира увидела, что попала точно.

— Ты носишь его имя, — сказал Маркус.

— Я не он.

— Ты его дочь.

— И что это должно значить?

— Что ты связана с ним.

— Кровью — да. Преступлениями — нет.

— Так говорят все, кто хочет остаться чистым.

— А ты предпочитаешь заранее обвинять, чтобы не разбираться?

— Я предпочитаю не доверять.

— Это не осторожность, Маркус. Это трусость.

Его рука дернулась, будто он хотел схватить ее, но остановился.

Мира заметила это и подняла подбородок.

— Давай. Ты ведь именно этого хочешь. Запугать меня, чтобы я замолчала.

— Я хочу, чтобы ты ушла.

— Потому что я напомнила тебе, что ты не можешь наказать моего отца?

— Потому что ты стоишь рядом с ней так, будто имеешь на это право.

Мира снова взглянула на портрет.

— Я просто смотрела.

— Ты не имеешь права смотреть на нее так.

— Как?

— Будто понимаешь ее.

— Я понимаю достаточно.

Маркус резко повернулся к картине.

— Ты ничего не понимаешь.

— Она была доброй.

— Не говори о ней так, будто знала ее.

— Я не говорю, что знала. Я говорю, что это видно.

— Тебе нельзя верить даже собственным глазам.

— А тебе нельзя верить собственным воспоминаниям.

Он посмотрел на нее.

На этот раз ярость в его взгляде смешалась с болью.

Мира увидела ее и почти пожалела о сказанном.

Почти.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — произнес Маркус.

— Потому что ты ничего не рассказываешь.

— Я не обязан.

— Конечно, нет. Ты вообще никому ничего не обязан. Ни ответов, ни объяснений, ни уважения.

— Не втягивай ее в свои попытки задеть меня.

— Я не втягиваю Лиру. Это ты сделал ее причиной для каждой своей жестокости.

Маркус оказался рядом так быстро, что Мира не успела отступить. Его пальцы сомкнулись на ее руке выше локтя.

— Замолчи.

— Больно.

Он не отпустил.

— Я сказал — замолчи.

— Ты можешь приказать мне молчать, но не заставишь перестать думать.

— Я могу сделать гораздо больше.

— Знаю. Ты уже показал.

Его пальцы сжались сильнее.

Мира увидела, как в его глазах мелькнуло сомнение. Маркус словно сам услышал собственную жестокость, но вместо того чтобы ослабить хватку, сделал лицо еще холоднее.

— Ты специально провоцируешь меня?

— Ты сам сказал, что мы одинаковы.

— Я сказал, что вы одинаковы.

— Тогда почему ты каждый раз злишься именно на меня?

Вопрос застал его врасплох.

Мира ощутила, как давление на руке ослабевает.

— Потому что ты не умеешь подчиняться.

— Нет. Потому что я напоминаю тебе о ней.

— Ты ничего мне не напоминаешь.

— Лжешь.

Маркус резко отпустил ее.

Мира отступила и прижала руку к груди. На коже уже проступали следы его пальцев.

Он заметил их.

Его взгляд задержался на покрасневшей коже, и на короткое мгновение в нем промелькнуло нечто похожее на сожаление.

Мира усмехнулась.

— Не смотри так. Это же всего лишь след.

— Я не хотел причинять тебе боль.

— Ты никогда не хочешь. Просто каждый раз причиняешь.

— Ты сама не оставляешь мне выбора.

— Это твоя любимая ложь.

— Это факт.

— Нет. Факт в том, что ты можешь отпустить меня, открыть дверь и перестать обращаться со мной как с врагом.

— Ты и есть враг мне.

— Потому что я дочь человека, которого ты ненавидишь?

— Потому что рядом с тобой я не могу забыть, что он сделал.

— Тогда перестань смотреть на меня и видеть его.

Маркус замолчал.

Мира подошла ближе к портрету, но больше не коснулась рамы.

— Лира не была бы довольна тем, как ты со мной обращаешься.

— Не смей говорить за нее.

— Почему? Ты говоришь за нее постоянно.

— Ты не знаешь, какой она была.

— А ты знаешь, какой стал ты?

Его лицо стало жестким.

— Осторожнее.

— Ты превратился в человека, которого ей пришлось бы бояться.

Это было жестоко.

Мира поняла это сразу.

Но не успела пожалеть.

Маркус схватил ее за плечи и прижал к стене рядом с портретом. Дерево рамы глухо стукнуло о камень.

— Еще одно слово о ней, — сказал он тихо, — и ты пожалеешь.

— Ты уже заставляешь меня жалеть.

— О чем?

— О том, что вообще пыталась увидеть в тебе человека.

Его взгляд вспыхнул.

— Ты ничего во мне не видела.

— Нет. Я видела боль. А ты превратил ее в оправдание.

— Ты думаешь, что можешь судить меня?

— Ты сам научил меня.

Маркус наклонился ближе.

— Лира умерла из-за твоего народа.

— А теперь ты пытаешься наказать меня за то, что я не совершала.

— Ты ничего не знаешь о ее смерти.

— Тогда расскажи.

— Нет.

— Боишься?

— Я не обязан отвечать на твои требования.

— Или боишься, что, если расскажешь, я пойму: ты не такой невиновный, каким хочешь казаться?

Он резко отстранился.

— Ты слишком много говоришь.

— А ты слишком мало.

Маркус отошел от нее, словно больше не доверял собственным рукам.

Мира осталась у стены, тяжело дыша. Плечо болело от его хватки, но сильнее боли было другое — ощущение, что она снова коснулась стены, которую он возвел вокруг себя.

И на этот раз трещина появилась с его стороны.

— Ты заставляешь всех склоняться перед твоей болью. Требуешь, чтобы люди уважали твою боль, но сам не способен заметить чужую. Ты говоришь, что Лира была для тебя всем, но превратил ее память в повод унижать меня.

Маркус повернулся.

— Не говори о том, чего не понимаешь.

— Тогда расскажи мне наконец.

Он смотрел на нее долго.

Мира почти ждала, что он снова схватит ее. Что накричит. Что прикажет стражникам вернуть ее в комнату.

Но Маркус лишь сжал губы.

— Уходи.

— Ты не ответил.

— Я сказал, уходи.

— Тебе нечего сказать?

— Мне есть что сказать.

— Тогда скажи.

— Я не хочу говорить с тобой.

— Потому что я права?

— Потому что ты не заслуживаешь этой правды! Ты не заслуживаешь ничего от меня!

Маркус смотрел на нее с такой яростью, будто хотел уничтожить каждое ее слово.

А потом неожиданно отвернулся.

— Уходи, Мира.

На этот раз она послушалась.

Проходя мимо него, Мира остановилась.

— Я ничего у тебя не забирала, — сказала она.

Маркус не поднял глаз.

— Но ты забираешь то, что я пытаюсь сохранить.

— Что?

— Покой.

— У тебя его давно нет.

Его пальцы сжались.

Мира ушла, не дожидаясь ответа.

В комнате она заперла дверь и прислонилась к ней спиной.

Сердце билось слишком быстро. На коже все еще горели следы его рук. Подбородок ныл от прежней хватки, плечо отзывалось тупой болью при каждом движении.

Но сильнее всего Миру мучило выражение его лица.

Не ярость.

Не ненависть.

То, как он смотрел на нее после ее слов.

Будто она отняла у него нечто важное.

Будто, сказав, что он превратил любовь в оружие, она разрушила последнюю защиту, за которой он прятался.

Мира подошла к зеркалу.

— Я ничего не забирала, — повторила она отражению.

За дверью не было слышно шагов.

Маркус не пришел.

Но всю ночь он не мог забыть ее голос.

Он помнил, как она стояла под портретом Лиры — маленькая, бледная, но не сломленная. Помнил злость в ее глазах. Помнил, как ее рука дернулась, когда он сжал ее плечо, и как она все равно не отвела взгляда.

Маркус привык к страху.

К нему относились настороженно, почтительно, с ненавистью. Люди старались не задевать его старые раны, потому что знали: за ними следуют последствия.

Мира не старалась.

Она входила прямо в его боль, словно не боялась обжечься.

И хуже всего было то, что он не мог решить, хочет ли он остановить ее или услышать еще.

Маркус сидел в темной комнате напротив портрета Лиры.

Янтарные глаза с холста смотрели на него спокойно, почти печально.

— Она не имеет права, — сказал он тихо.

Но собственный голос прозвучал неуверенно.

Мира не имела права говорить о Лире.

Не имела права обвинять его.

Не имела права смотреть на портрет так, будто могла понять хоть что-то.

И все же ее слова не исчезали.

Ты носишь свою боль, словно корону.

Маркус провел рукой по лицу.

Он хотел ненавидеть ее за это.

Хотел приказать усилить охрану, отнять у нее книги, оружие, возможность выходить из комнаты. Хотел доказать, что она всего лишь дочь врага и ничего больше.

Но перед глазами снова возникал ее взгляд.

Не покорный.

Не испуганный.

Живой.

Маркус сжал челюсти.

Мира ничего у него не забирала.

Он знал это.

Она не отнимала Лиру. Не разрушала его прошлое. Не заставляла его помнить.

Она лишь увидела след этой памяти — и назвала его болью.

А Маркус всю жизнь делал вид, что это корона.

На рассвете он подошел к двери ее комнаты.

Рука легла на замок.

Он мог открыть дверь.

Мог войти и потребовать извинений.

Мог снова напомнить ей, кто здесь хозяин.

Но за дверью было тихо.

Мира, вероятно, спала.

И впервые за долгое время Маркус не захотел будить ее.

Он убрал руку от замка.

Затем, помедлив, снял с пояса ключ от галереи и положил его на каменный подоконник.

Не как подарок.

Не как извинение.

Просто оставил.

Чтобы утром Мира увидела: портрет Лиры больше не был для нее запретным местом.

Маркус ушел, не зная, что Мира не спала.

Она слышала его шаги.

Слышала, как он остановился у двери.

Слышала, как долго стоял в тишине.

Но не знала о ключе.

И не могла забыть его руки на своих плечах, его ярость и то мгновение, когда он впервые отступил не потому, что проиграл, а потому, что испугался самого себя.

Глава 7. Побег

Мира ждала три дня.

Она не торопилась. Не показывала, что заметила перемены в распорядке, не задавала лишних вопросов и не спорила со слугами. Напротив — стала почти покорной.

Ела то, что приносили.

Не трогала замки.

Не пыталась разбить посуду.

Даже перестала требовать встречи с Маркусом.

Слуги расслабились первыми.

Они решили, что заточение наконец сломило ее сопротивление.

Именно этого Мира и добивалась.

Вечером, когда служанка принесла ужин, Мира сидела на кровати, опустив голову. Она не подняла глаз, когда девушка вошла и поставила поднос на стол.

— Я не буду есть, — тихо сказала Мира.

— Господин Маркус приказал, чтобы вы…

— Я знаю.

Служанка замолчала.

Мира выглядела усталой. Бледной. Безразличной.

Она позволила себе даже слегка пошатнуться, когда поднялась.

— Мне нужно лечь.

— Позвать лекаря?

— Нет.

— Вы уверены?

Мира медленно кивнула.

Служанка забеспокоилась и подошла ближе.

Этого Мира и ждала.

Она резко схватила со стола кубок и плеснула водой ей в лицо.

Пока служанка вскрикнула и закрыла глаза, Мира толкнула ее в сторону, выскользнула в коридор и захлопнула дверь.

Ключ уже был у нее.

Мира вытащила его из кармана платья — тот самый, который Маркус оставил на подоконнике у галереи.

Замок поддался.

За дверью послышались крики.

— Стража!

Мира побежала.

Она знала, что долго не продержится. Замок был слишком большим, коридоры — слишком запутанными, а стража — слишком многочисленной. Но ей не требовалось добраться далеко.

Только выбраться.

Она свернула к лестнице, спустилась на два пролета и выбежала в боковую галерею. Там находилась дверь для слуг — узкая, почти незаметная среди каменной кладки.

Мира видела ее раньше.

Замок на двери был старым.

Браслет на ее запястье вспыхнул, когда она коснулась запора, но Мира стиснула зубы и продолжила. Металл нагрелся, боль прошла по руке, однако замок со скрипом открылся.

Она толкнула дверь.

В лицо ударил холодный воздух.

Мира выбежала наружу.

Позади уже звучали шаги.

Она пересекла двор, не разбирая дороги, и скрылась между деревьями.

Лес сомкнулся за ее спиной.

Мира бежала, пока хватало сил.

Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду и царапали руки. Под ногами скользила влажная земля. Камни больно впивались в подошвы, но она не останавливалась.

Замок быстро исчез за деревьями.

Остались только высокие стволы, темные кроны и серый вечерний свет.

Мира не знала, куда направляется.