Трофейная рота. Берём всё!

— Смотри за дорогой, — сказал я, и он засмеялся, и смотрел за дорогой, и больше про это не говорил, и я был ему за это благодарен: не потому, что скрывал, а потому, что не хотел, чтобы это стало номером.

* * *

Пилорама была ровно тем, что обещали: пилорамой. Длинный навес на столбах, под ним рама с пилой, давно не работавшей, и вокруг — штабеля досок, серых от дождей, и опилки, и запах смолы, и большой утоптанный двор, куда наши четыре машины встали так, как я хотел: кругом, носами наружу, будка в середине. Двор был на отшибе, километрах в двенадцати от Любани, на ответвлении дороги, и здесь стояли не одни мы: у навеса — палатка какого-то тылового хозяйства, и у ворот — пост, и связь с автомобильной службой была через тех же посыльных, только теперь до точки было дальше.

Любань была впереди, слева, и она была не наша. Я это знал не из своей школьной памяти — я это знал от лейтенанта с повязкой: «прямо — не ходить, там ещё стреляют». И от посыльного Чумакова: «Любань не трогать».

И вот тут, через час после того, как мы встали, Фрол привёл ко мне человека.

Это был сержант — сапёр, судя по петлицам и по рукам, чёрным от земли, — из тех, что вчера проходили тут с дорожной командой и стояли теперь у навеса, ожидая своих. Фрол вёл его так, как ведут человека, который что-то знает: чуть впереди себя, не касаясь, но и не отпуская.

— Расскажи, — сказал ему Фрол.

Сапёр рассказал. Вчера, ближе к вечеру, они проверяли ответвление — вот это, в сторону леса, что за пилорамой, — на предмет мин, и прошли по нему километра четыре, до бокового двора: усадьба не усадьба, хутор, с сараем и загоном, у самой опушки. И там стоял тягач. Немецкий. «Большой такой, с гусеницами сзади и колёсами спереди, знаете, у них такие, что пушки таскают». Стоял у сарая. Возле него были люди — трое или четверо, немцы, в комбинезонах, копались.

— Копались? — спросил я. — В нём?

— В нём. Капот открыт был, один под ним. Другие — рядом, что-то таскали.

— Стрелял кто-нибудь?

— Нет. Мы их не трогали — нам не велено, у нас дорога. Они нас, по-моему, не видели: мы из леса смотрели. Доложили своим, нам сказали — не наша задача, идите дальше. Мы и пошли.

— Когда это было?

— Вчера. Часов в семь вечера.

— Тягач — двигался? При вас — трогался, ехал?

— Нет. Стоял. Всё время стоял.

Я посмотрел на Фрола. Фрол смотрел на сапёра.

— Дорога до двора, — сказал Фрол. — Вы её прошли. Мины?

— Не нашли. Но мы шли по колее, а не по обочинам. По колее — чисто.

— Лес за двором?

— Не ходили. Не наша задача.

— Люди — куда могли уйти?

— В лес. Больше некуда: дорога — к нам, за двором — лес и болото.

Вот и всё, что он знал. Он сказал честно, и место показал, и время, и я поблагодарил его, и Фрол его отпустил, и мы остались стоять вдвоём, и я уже знал, что сейчас скажу, и Фрол уже знал, что я скажу, и первым сказал он:

— Не сейчас.

— Фёдор.

— Не сейчас, Алексей Палыч. Вчера в семь вечера там стоял тягач и четыре немца. Сейчас — половина третьего дня. Прошло девятнадцать часов. За девятнадцать часов они могли его починить и уехать. Могли бросить и уйти в лес. Могли остаться и ждать своих, и свои могли прийти — я не знаю, кто у них там за лесом. Сапёры прошли по колее, значит, по колее — чисто. По обочине — не знаю. Двор — я не видел. Лес за двором — никто не ходил. Это четыре километра, — он показал рукой на ответвление, — и я по ним поеду. Но не сейчас и не всеми. Сначала — посмотреть.

— Я не говорил «всеми».

— Ты ещё ничего не говорил. Я тебя знаю четвёртый день.

Я засмеялся. Я действительно хотел ехать сейчас: у меня перед глазами стоял тягач — тот, о котором я думал вчера ночью, обходя точку, — стоял у сарая, с открытым капотом, и до него было четыре километра, и это было так близко, что у меня чесались руки.

— Что нужно, чтобы посмотреть? — спросил я.

— Двое. Пешком. По колее, как сапёры. Час туда, полчаса там, час обратно. Если он стоит — я вернусь и скажу, как стоит. Если нет — значит, нет.

— Кто?

— Я и тот, с глазами.

— А если он там стоит, а ты не вернёшься за два с половиной часа?

— Тогда, — сказал Фрол, — через три часа поедешь ты. С Исаевым. И тогда уже — всеми. Но это если. Обычно я возвращаюсь.

И тут подошёл Профессор. Он слушал — он всегда оказывался там, где что-то говорилось, — и теперь подошёл со своим листком, тем, вчерашним, и сказал:

— Можно одно?

— Говори.

— Тягач у ремонтников — это не просто тягач. Это то, чем они тащат сломанное. Если он их — из той же конторы, что будка и «Опель», — то он там не сам по себе. При нём или что-то было, что он тянул, или он ждал, что потянет. Сапёр сказал: «таскали». Что-то рядом. Я не знаю, что. Но если Фрол пойдёт смотреть — пусть смотрит не только тягач. Пусть смотрит, что вокруг.

— Хорошо сказано, — сказал Фрол. — Посмотрю.

— И ещё, — сказал Профессор, — про время. Сапёр сказал «часов в семь». Я его переспросил, пока вы говорили: он сказал, что солнце было ещё высоко и что они успели до темноты вернуться сюда. Значит, не позже семи. Может, раньше. Это к тому, что прошло не девятнадцать часов, а, может, двадцать. Больше времени — больше могло случиться.

— Спасибо, — сказал Фрол серьёзно. — Двадцать.

И пошёл за тем, с глазами.

* * *

Он вернулся через два часа десять минут, и я знаю это потому, что нашёл на точке у тылового хозяйства человека с часами и спросил у него время, когда Фрол ушёл, и когда пришёл.

— Стоит, — сказал Фрол.

Он сел на подножку первого ЗИСа, снял пилотку и вытер лицо, и было видно, что он шёл быстро. Тот, с глазами, сел рядом на землю.

— Стоит у сарая, как сапёр сказал. Капот открыт. Гусеницы целые, колёса целые. Немцев — трое, не четверо. Ходят вокруг, один под капотом, двое таскают — из сарая к тягачу, ящики. Похоже, снимают с него всё, что можно унести, — не чинят, а раздевают. Или чинят и заодно раздевают, я не механик. Оружие — у двоих винтовки за спиной, у третьего не видел. Двор — открытый, сарай, загон, за загоном опушка. Лес за двором — я прошёл вдоль опушки метров триста: тихо, следов свежих нет, дороги дальше нет. Колея до двора — чистая, мы прошли. По обочине — не ходили. — Он помолчал. — Что вокруг — Профессор был прав. У сарая, под навесом, стоит что-то на колёсах. Прицеп, платформа — низкая, широкая. Пустая. И рядом — ещё одна машина, легковая, разбитая, без колёс, снятая. Это, по-моему, и есть то, что он тянул: они на нём тащили эту легковую, легковая рассыпалась, они её бросили, и тут у них встал тягач. Или наоборот. Не знаю. Стоит — знаю.

— Доступно? — спросил я.

— Доступно. Четыре километра, колея чистая, трое немцев, которые заняты своим и не ждут. Если идти — то сегодня, до вечера, потому что завтра их там может не быть — они его раздевают, значит, собираются бросать. Не всеми: восемь, как в тот раз, и одна машина, чтобы людей довезти и — если тягач наш — съездить за будкой. Остальные — здесь. Стоянка наша, посты свои, я договорился.

— «Если тягач наш», — повторил Дед.

Он подошёл, пока Фрол говорил, и стоял, и слушал, и теперь смотрел на Фрола так, будто тот сказал что-то очень важное и очень неправильное.

— Что не так? — спросил Фрол.

— Всё так. Только ты сказал «если тягач наш» так, как будто он будет ездить. А он стоит с открытым капотом, и его раздевают. Я не знаю эту машину. Я про неё слышал: что она большая, что мотор у неё большой, что тянет она столько, что нашим и не снилось. Слышал. Не видел. Не трогал. Что у неё внутри и почему она встала — я тебе скажу, когда постою рядом с открытым капотом столько, сколько мне надо. Не раньше. — Он посмотрел на меня. — Алексей Палыч, я тебе честно: если он на ходу — это лучшее, что у нас будет. Тягач — это то, о чём мы вчера говорили: он вытащит всё, что мы найдём. Он и ЗИС вытащит, и «Опель», и что угодно. Но «если». Я не обещаю. Я обещаю посмотреть.

— Больше и не надо, — сказал я.

— Надо, — сказал Дед. — Надо, чтоб он ездил. Но это не от меня зависит.

Дальше всё пошло так, как идёт, когда люди знают своё дело.

Фрол собрал восьмерых бойцов — себя, Исаева и шестерых стрелков, включая расчёт ДП, — и они уже проверяли оружие. Мы с Дедом, Устиновым и Профессором шли с ними; Селиванов вёз нас на «Опеле». Дед взял двоих ремонтников — старшего, медленного, и щуплого — и повёл их к будке отбирать, что брать с собой, если тягач окажется «наш»: не всю будку, а то, что нужно для первого взгляда, ящик и лампу. Селиванов в это время сидел за рулём «Опеля» и подавал его к бочкам тылового хозяйства — Суров спал: он стоял в ночном охранении на точке, и я велел ему спать, а не спорить, и Селиванов сел на его место так, как садятся на чужое место люди, которые понимают, что оно чужое: ничего не переставляя. «Опель» надо было заправить и вывести к воротам, и он это делал.

Я пошёл к Князю.

— Василий. Основной парк — здесь. Ты старший, при тебе водители и механики. Посты — свои, тыловые, но ты на них не надейся: свои двое у машин, круглосуточно. Мы — на «Опеле», четыре километра. Если тягач стоит и мы его берём — я пришлю кого-нибудь пешком, час ходу, и тогда ты отправляешь будку с ремонтниками и её водителем. Не раньше. Если через четыре часа никого нет — не ехать. Ждать. Послать на точку, к дежурному, сказать: Ракитин ушёл на боковой двор в четырёх километрах, не вернулся. Пусть решают они. Не ты.

— Понял, — сказал Князь. — А если он ездит?

— Тогда, — сказал я, — у тебя завтра будет во дворе на одну машину больше. Большую.

— Большую, — повторил Князь, и я увидел, как он представил.

Я стоял у ворот пилорамы, и «Опель» уже стоял рядом, заправленный, с Селивановым за рулём, и Фрол грузил людей, и Дед носил ящик, и во дворе, за штабелями досок, стояли наши три машины кругом, носами наружу, и Князь ходил между ними, как ходят по дому, — и я думал, что вот так дорога и выбирает добычу: не ты идёшь искать тягач, а тягач стоит в четырёх километрах от того места, где тебе велели стоять, и сапёр проходит мимо, и рассказывает, и всё.

Ты только должен быть готов, когда рассказывают. И иметь машину, чтобы доехать. И человека, который скажет «не сейчас», — и другого, который скажет «стоит».

# Глава 9. «Тяжёлая покупка за немецкий счёт»

Сапёр не соврал, и Фрол не соврал, и всё-таки двор оказался не таким, как рассказывали, — и я теперь думаю, что так бывает всегда: рассказ — это то, что человек видел, а двор — это то, что в нём есть.

Мы оставили «Опель» в километре, в кустах, носом на выезд, с Селивановым при нём, и прошли остальное пешком по колее, как ходили сапёры. Дед шёл в середине, с ящиком, который нёс сам и никому не давал, и я шёл рядом с ним; за нами — Устинов с сумкой и Профессор. Я видел, как он смотрит под ноги и одновременно вперёд, туда, где за поворотом должен был быть двор, и как у него от этого двоения лицо делается почти детским.

Двор открылся с опушки: сарай, загон из жердей, изба с провалившейся крышей, навес — и под навесом низкая платформа на колёсах, та самая, и рядом что-то легковое, разбитое, на боку, без колёс. А перед сараем стоял он.

Я его узнал сразу, хотя видел до этого только на картинках в той жизни: полугусеничный, с колёсами спереди и гусеницами сзади, открытый, длинный, с рядами сидений, как автобус без крыши, с высокой решёткой радиатора и с тем особенным немецким тяжёлым изяществом, которое я всегда, честно говоря, уважал, глядя на их технику, и не стыжусь. Восьмитонный тягач. Не восемь тонн весом — восьмитонного класса, как называют по тому, что он тянет; я это знал так же, как знал, что «Опель» — трёхтонка. Он стоял с открытым капотом — створки подняты, — и возле него никого не было.

Никого. Ни у капота, ни у сарая, ни под навесом.

— Фрол сказал — трое, — прошептал Дед.

— Фрол видел троих, — сказал я. — Два часа назад.

Фрол лежал впереди и смотрел. Долго. Потом сказал, не оборачиваясь, так тихо, что мы едва слышали:

— Один — в сарае. На чердаке. Слуховое окно, видите — тень. Двое — в избе, у окна, я одного видел. Третий... четвёртый? Не знаю. Они не работают. Они ждут. Они нас слышали или видели с опушки, — или просто ждут. Сапёр сказал «копались». Копались — днём. Сейчас — сидят.

— Что делаем?

— Двор — открытый. Через двор к тягачу — тридцать метров под окном избы и под чердаком. Так не пойдём. — Он думал вслух, и я понял, что он думает не для меня, а для себя, а мне достаётся то, что слышно. — Изба — слева, сарай — справа, тягач — между ними, ближе к сараю. Значит, сначала — сарай. По чердаку — ДП, сразу, как начнём, чтобы тот с окна не работал. Исаев — с двумя — вдоль загона к избе, с тыла, там окон нет, я смотрел, стена глухая. Я — с двумя — к сараю, через двор, коротко, пока ДП по чердаку. Как сарай наш — тягач наш, потому что он у сарая, и из избы в него стрелять — это стрелять в свою машину. Не будут. Они её ждут забрать.

— А если будут?

— Тогда, Алексей Палыч, — сказал Фрол, — ты получишь тягач с дырками. Я не могу обещать целый. Я могу обещать, что сделаю так, чтоб им было не до него.

— Делай.

— И ещё, — сказал он. — Если они побегут в лес — они побегут. Я за ними не пойду. Двор я возьму, тягач я возьму, а за тремя немцами по лесу с восьмью людьми я гоняться не буду, там болото и не наш лес. Ты это понимаешь?

— Мне нужна машина, — сказал я. — Не они.

Фрол кивнул и стал расставлять людей.

Деда он поставил здесь. На опушке, за сосной, с ящиком. Сказал: «Григорий, ты сидишь. Ты не идёшь. Ты идёшь, когда я крикну твоё имя, а не раньше, и не когда стихнет, а когда крикну. Стихнуть может и потому, что кто-то перезаряжает». Дед сказал: «Понял», — и сел, и поставил ящик рядом, и положил на него руку, и я подумал, что так, наверное, сидят в приёмной у врача.

* * *

Это было быстро, и это было не так, как во дворе с сараем.

ДП ударил первым — по чердаку, по слуховому окну, длинно, — и оттуда не ответили; то ли попали, то ли тот, на чердаке, лёг. Фрол с двумя пошёл через двор — не побежал, пошёл, быстро, пригнувшись, вдоль сарая, под его стеной, где из избы было не видно, — и дошёл, и они втроём вошли в сарай через ворота, и оттуда через секунду — крик, немецкий, и выстрел, один, и ещё крик, и потом Фрол высунулся из ворот и махнул: наш.

Из избы стреляли. Двое — по сараю, по воротам, по Фролу; по тягачу — нет, Фрол был прав, они в него не стреляли, он стоял между ними и сараем, и пули шли выше, в брёвна. Исаев с двумя стрелками обошёл избу с тыла — с глухой стены — и дальше я слышал, а не видел: удар в дверь, крик, ещё выстрелы, потом голос Исаева, ровный, по-русски: «Руки! Руки!» — и тишина.

А потом из-за избы, с той стороны, что к лесу, выскочили двое — и побежали. Через загон, через жерди, в опушку, в лес, — не оглядываясь, бросив винтовки или без винтовок, я не разглядел. Один из людей Исаева выстрелил вслед, Исаев крикнул: «Не надо! Стой!» — и тот остановился, и двое ушли в лес, и лес их принял, и всё.

— Пусть, — сказал я вслух, хотя меня никто не спрашивал. — Пусть.

— Григорий! — крикнул Фрол.

Дед встал. Взял ящик. И пошёл — не побежал, пошёл, — через двор, мимо избы, из которой Исаев выводил одного с поднятыми руками, мимо сарая, из которого двое Фрола вытаскивали другого, раненого, и Устинов уже шёл к нему, — прямо к тягачу. Дошёл. Поставил ящик на землю. И положил руку на крыло — на высокое, гнутое, серое крыло над передним колесом — так, как кладут руку на бок большого животного, чтобы оно тебя почувствовало.

И стоял так секунд десять, не открывая ящика.

Я подошёл.

— Ну, — сказал я.

— Не «ну», — сказал Дед. — Дай мне посмотреть.

* * *

Смотрел он час. Я не преувеличиваю: час — я потом спросил у человека с часами. За этот час Фрол расставил людей по двору и по опушке, ДП переехал на чердак сарая — на тот самый, откуда стреляли, только теперь стволом в лес, — пленных, двоих, посадили в избу под одного стрелка, раненого — в ногу, навылет — Устинов перевязал и сказал, что дойдёт. Прицеп под навесом оказался пустым. Легковая — без колёс, без мотора, снятая до рамы: это её они тащили, это она рассыпалась, это с неё, видимо, и снимали всё, что можно, пока ждали. Сарай — пустой, с соломой, с двумя ящиками патронов к винтовкам, которые мы записали и не тронули. Всё это я видел, обходя двор, и всё это было не главное.

Главное стояло с открытым капотом, и над ним стоял Дед, и я не подходил, потому что он сказал «дай посмотреть».

Пока он смотрел, Профессор говорил с пленными. Не допрашивал — говорил: сел в избе напротив того, что был цел, и спрашивал по-немецки негромко, и тот отвечал, сначала коротко, потом длиннее, и Профессор переводил мне, отделяя, как всегда, что сказано, от того, что он думает.

— Говорит: их оставили при машине. Четверых. Колонна ушла позавчера, ждать не могла, а бросать тягач им было велено только в крайнем случае. Сказали: пришлём за вами. Когда — не сказали. Они ждали. Чистили, что могли, снимали, что унести, если не пришлют. — Профессор помолчал. — Это он говорит. А думаю я вот что: если им сказали «пришлём», то кто-то может прийти. Не сегодня, так завтра. Не за ними — за машиной. Она им нужна, иначе бы не оставляли людей.

— Кто пришлёт — говорит?

— Говорит: не знает. «Своя колонна». Какая — не знает или не говорит. Я думаю — не знает: он рядовой, ему сказали сидеть, он сидел.

— Хеннинг?

— Этого слова он не произносил, и я его не подсказывал. — Профессор посмотрел на меня. — Я мог бы спросить прямо. Не стал. Если спросить — он либо соврёт, либо скажет «да» на любое имя, лишь бы отстали. Пусть лучше не знает, что мы знаем.

— Правильно, — сказал я, и Профессор кивнул и пошёл обратно в избу — не допрашивать, а, как он сказал, «посидеть, вдруг ещё что скажет».

Дед подошёл ко мне сам. Вытер руки — они были в чём-то рыжем, — сел на подножку тягача, высокую, и сказал:

— Скажу, что есть. Потом — что могу. Потом — чего не могу. Не перебивай.

— Не перебиваю.

— Мотор — цел. Я провернул — ходит, не заклинил, не стучит. Масло есть, чистое. Вода есть. Ходовая — колёса, гусеницы, катки — целые, я обошёл, ничего не висит, ничего не порвано. Коробка — не знаю, не заводил, но рычаги ходят. Лебёдка сзади — есть, трос на ней есть. Это машина, Алексей Палыч. Это не битая машина. Это машина, которая встала.

— Почему встала?

— Вот. — Он поднял руку, и я увидел, что рыжее на ней — ржавчина. — Топливо. Они лили в него что попало — или не они, а кто-то до них, — и в баке вода и ржавчина. Вот что из топлива отстоялось, — рыжая грязь и вода. Насос, наверное, тоже. Карбюратор — тоже. Он не встал оттого, что сломался. Он встал оттого, что ему дали грязь, и грязь дошла до мотора, и мотор перестал её есть. Немцы это поняли. Они начали чистить — отстойник снят, я видел, они его снимали, — и не кончили. Или кончили и поняли, что этого мало. И ещё, — он показал куда-то в глубину, под капот, — трубка. Топливная. Тонкая, от бака к насосу. У неё на штуцере трещина. Течёт. Я думаю, они её подтягивали, перетянули, и она треснула. Вот две беды: грязь во всей системе и трубка.

— Что можешь?

— Могу почистить. Всё: бак, трубки, отстойник, насос, карбюратор. Слить, промыть, продуть, собрать. Могу поменять трубку — у меня в будке есть медная, подходящего размера, я вчера видел, и есть чем развальцевать. Могу дать ему чистое топливо — наше, из бочек, не то, что у него в баке. И тогда он поедет. Я почти уверен. Не совсем — насос я внутри не видел, и если у него внутри что-то, чего я не могу сделать без запчастей, — то не поедет. Но я думаю — поедет.

— Сколько?

— Не сегодня. — Он сказал это твёрдо. — Не сегодня, Алексей Палыч, и не проси. Чистить систему — это не полоску припаять. Это разобрать, промыть, посмотреть на свет, собрать, попробовать, опять разобрать, если не так. Это день. С хорошим светом, с чистым бензином, с руками — день. Если что-то — два. Сегодня — начать. Завтра — попробовать.

— А чего не можешь?

— Не могу его отсюда увезти. — Он посмотрел на меня прямо. — Ты сейчас думаешь про трос. Я вижу. Ты думаешь: зацепить «Опелем», или двумя, ЗИСом и «Опелем», и оттащить на пилораму, и там чинить спокойно. Так вот: нет. Это восьмитонный тягач. Он — это ты знаешь лучше меня — гораздо тяжелее порожнего «Опеля», и он на гусеницах, и без мотора у него гусеницы — это два якоря. Два грузовика его с места не сдвинут по этой колее. А если сдвинут — то на первой же горке он их утащит за собой в кювет. Его не тянут грузовиками. Его тянут такими же, как он. У нас такого нет. Значит — он стоит здесь. Где встал.

Я молчал. Я знал, что он прав, знал раньше, чем он сказал, — я это видел, ещё когда шёл к нему через двор: гусеницы, вес, колея с горкой, — и всё равно, пока он не сказал, у меня внутри жила эта картинка с тросом. Теперь она умерла.

— Значит, — сказал я медленно, — чинить — здесь.

— Здесь.

— Здесь — это четыре километра от пилорамы, у леса, который никто не чесал, с двумя немцами, которые только что в него ушли и знают дорогу, и с двором, в котором стреляли час назад.

— Да.

— И чинить — это привезти сюда будку. Потому что без будки — без верстака, без трубки, без лампы, без ящиков — ты его не почистишь.

— Не почищу, — сказал Дед. — Я это могу сделать на коленях, при свечке, как тридцать лет делал. Но тогда — не день, а три. И не «почти уверен», а «посмотрим». Будка — это день и «почти». Без будки — три и «посмотрим».

Вот оно и было. Выбор — настоящий, из тех, что я знал по той жизни, когда стоишь у фуры в кювете и понимаешь, что вытащить её можно только краном, а кран — единственный, и он сейчас на другом заказе, и если ты снимаешь его оттуда и гонишь сюда, то ты ставишь на эту фуру всё.

Будка была моим лучшим выигрышем. Не «Опель» — «Опель» был первым, и это было прекрасно, но «Опель» — грузовик, грузовики бывают. Будка была одна. Мастерская на колёсах, за которой мы ездили тридцать километров и которую Дед только вчера разложил по полкам. Она стояла сейчас на пилораме, в четырёх километрах, во дворе с постами, в кругу своих машин, и ей ничего не грозило. А здесь, у леса, ей грозило всё. Один ночной налёт — и не будет ни будки, ни тягача, ни, может быть, Деда.

Или — не привозить. Оставить тягач тут. Записать, доложить, уйти на пилораму. И кто-нибудь когда-нибудь его заберёт — или не заберёт, или заберут те двое из леса, когда придёт их помощь, — а мы будем дальше ездить на двух ЗИСах и одном «Опеле» и смотреть на то, что тяжелее трёх тонн, и вздыхать.

— Фрол, — сказал я.

Он подошёл. Он, кажется, всё слышал — он всегда всё слышал.

— Если будка здесь — на ночь. Что нужно, чтобы её удержать?

Фрол посмотрел на двор. На опушку. На сарай с чердаком.

— Всех, — сказал он. — Не восьмерых — всех. Двадцать четыре человека, ДП на чердаке, посты на опушке, машины — кругом, как на пилораме, носами наружу, будка — в середине, у тягача. Тогда — удержу. Если придут те двое с десятком — удержу точно. Если придут с полусотней — тогда я тебе скажу: «бросаем», и мы бросаем всё, что не на колёсах, садимся и уходим по колее на пилораму. Тягач — бросаем. Будку — нет, будка на колёсах. Вот это — граница. До неё — работаем. За ней — уходим. Ты это принимаешь?

— Принимаю.

— Тогда я не против, — сказал Фрол. — Тягач хороший. Я на нём тоже хочу.

Дед посмотрел на него с благодарностью.

— И ещё, — сказал я. — Я сам поеду за будкой. Не пошлю — поеду.

— Зачем? — спросил Фрол. — Пошли кого-нибудь, Князь пришлёт.

— Затем, — сказал я, — что я её сюда ставлю. Я. Не Князь и не ты. Если ставлю — я и привезу. Чтобы всё видели, чья ставка.

Фрол помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Это по-честному.

* * *

Я поехал на «Опеле» с Селивановым, и четыре километра до пилорамы мы прошли за десять минут, и я всю дорогу молчал, и Селиванов молчал тоже, и это было хорошее молчание, из тех, что бывают между людьми, которые едут за чем-то важным.

Князь встретил у ворот. Не спросил ничего — посмотрел на моё лицо и сказал: «Ездит?» — «Нет. Но будет». — «Будка?» — «Будка».

Собирались быстро. Не потому, что я торопил, — потому что все уже поняли, когда увидели, как я вылезаю один, без тягача и без Деда, но с лицом человека, который не проиграл. Будка — водитель за руль, ремонтники в кузов, ящики. И бензин — чистый, потому что Дед сказал «чистый», а в наших бочках был наш, проверенный, но его было ровно столько, сколько было выделено на перегон и обратно, и тратить его на промывку чужого бака я не имел права.

Это сделал Князь. Я видел, как он это делал, и расскажу, потому что это стоит рассказа.

Он пошёл к тыловому хозяйству — к их старшине, такому же, как он, только постарше и с усами, — и не попросил. Он сначала спросил, как у них с водой, потому что заметил, что колодец у пилорамы засыпан, и сказал, что у нас в «Опеле» есть ведро и трос, и что до ручья триста метров, и что наши ребята всё равно туда ходят. Потом спросил, не надо ли им чего подтянуть — «у нас механик, вон, за час любую течь прижмёт», — и старшина с усами сказал, что у них полуторка второй день чихает. Потом — только потом — Князь сказал, что нам нужен бочонок бензина, чистого, на промывку, под расписку, с возвратом, «из наших же трофейных, как возьмём, а возьмём — вон, видите, сколько у нас уже стоит». Старшина посмотрел на будку, на «Опель», на Князя. И дал. И щуплый за полчаса прижал их полуторку, и Князь вернулся с бочонком и с таким лицом, будто ему его подарили на день рождения.