Трофейная рота. Берём всё!

— Под расписку, — сказал он мне. — С возвратом. Я не выпрашивал. Я обменял.

— На что?

— На то, что мы и так бы сделали, — сказал Князь. — Это лучший обмен, Алексей Палыч. Когда отдаёшь то, что и так бы отдал.

Первый ЗИС повёл Артист, с нашими механиками и частью инструмента; второй — Князь, с хозяйством. Селиванов — за рулём «Опеля», а Суров, проснувшийся, сел рядом с ним и сказал: «Я сам», — и Селиванов сказал: «Знаю. Но ты спал, а я ехал. Досиди до двора, потом твоя». И Суров досидел, и это было, по-моему, самое длинное, что он сказал за эти дни.

Тыловому хозяйству я сказал, где мы. Дежурному у навеса — записал: «Ракитин, группа, боковой двор четыре километра по ответвлению, вернёмся». Он посмотрел на будку, на ЗИСы, на людей, и сказал: «Все?» — «Все». — «А если что?» — «Если что — вы услышите. Четыре километра». Он кивнул и записал.

И мы пошли. Четыре машины по колее, той самой, сапёрской, — медленно, потому что колея была лесная, и потому что будку я велел вести так, будто в ней стекло. Я ехал в её кабине, рядом с водителем, — впервые за три дня не в ЗИСе с Артистом, а тут, в высокой кабине, откуда было видно дорогу иначе, — и смотрел на колею, на горку, о которой говорил Дед, на кусты, где стоял «Опель», и думал, что вот сейчас я везу через лес самую дорогую вещь, которая у меня есть, чтобы поставить её у самой дорогой вещи, которой у меня пока нет.

— Тяжёлая, — сказал водитель, когда мы прошли горку. Он сказал это первым за всю дорогу, и вообще, кажется, впервые сказал мне что-то, кроме «есть».

— Будка?

— Будка. Не по весу — по тому, как идёт. Груз высоко, полки, ящики. На горке чувствуешь: её ведёт. Не как ЗИС. ЗИС — он низкий, он прёт. А эта — как шкаф везёшь.

— Справишься?

— Справлюсь. — Он помолчал и добавил то, что, видимо, хотел сказать с самого начала: — Я её вчера полдня водил по точке. Селиванов показывал. Я думал — ну, «Опель», как «Опель». А она — не как. Она своя. У неё всё внутри, и это внутри едет с тобой. — Он ещё помолчал. — Я в неё, товарищ старший лейтенант, дырок не хочу.

— Я тоже, — сказал я. — Поэтому и везу сам.

Двор открылся из-за поворота, и я увидел двор, который Фрол разведал сегодня, — только теперь это был наш двор: стрелки на опушке, ДП на чердаке, Устинов у избы, и посреди двора, у сарая, тягач с открытым капотом, серый, огромный, и возле него Дед, который стоял и смотрел не на нас — на будку. На то, как она входит в ворота.

— Сюда, — сказал он водителю, показывая рукой. — Задом. К нему. Вот сюда, где твёрдо. Не на траву — на утоптанное. Ближе. Ещё. Стой.

Будка встала задом к тягачу, в трёх шагах, на утоптанной земле у сарая, и водитель заглушил, и Дед открыл заднюю дверь, и опустил борт-верстак, и он лёг ровно — не на траву, на твёрдое, как он и хотел, — и вот они стояли рядом: тягач, который не ездил, и мастерская, которая приехала его чинить.

Остальные машины Фрол поставил так, как сказал: кругом, носами наружу, ЗИСы — к воротам, «Опель» — к загону, и между ними — люди, и я обошёл всё это перед тем, как подойти к Деду, и подумал, что вот такого двора у меня в той жизни не было никогда: три грузовика, мастерская, тягач и двадцать четыре человека в лесу, и всё это — за четыре дня.

* * *

Работать Дед начал сразу, и первое, что он сделал, — это назначил людей.

— Старший — ко мне. Щуплый — ко мне. Третий ремонтник — на будку, подавать. Ты, — это водителю, тому, третьему из шестёрки, который до сих пор ходил без руля и помогал, — ко мне. Не подавать — смотреть. Ты на нём поедешь. Не завтра — когда я скажу. Но если ты его сейчас не увидишь изнутри, ты на нём не поедешь никогда, потому что он тебя не послушает. Стой тут и смотри, куда я лезу и что я трогаю. Спрашивай. Не молчи.

— Есть, — сказал водитель и встал так, чтобы видеть.

И началось.

Я расскажу коротко, потому что это делали руками, а я стоял рядом. Первым Дед показал водителю слитое топливо: рыжая жижа, вода на дне. Покачал ёмкость, дал ей снова отстояться и сказал: «Вот. Вот это он и пил». Потом — трубку. Ту, треснувшую. Дед снял её, посмотрел на штуцер на свет, показал водителю: «Видишь? Трещина. Перетянули. Запомни: этот штуцер — не тянуть, как на ЗИСе. Он тоньше. Он немецкий, он аккуратный. С ним — аккуратно», — и пошёл в будку, и вылез с куском медной трубки, и щуплый уже держал развальцовку, и они вдвоём за полчаса сделали новую — отрезали, развальцевали, примерили, сняли, подправили, поставили. И затянули. Аккуратно.

Водитель — тот, третий, будущий — стоял и смотрел, как было велено, и молчал, и Дед раза два покосился на него, и наконец водитель спросил:

— Товарищ техник-лейтенант. А зачем он такой длинный? Кузов. Сиденья. Он же тягач. Ему бы лебёдку и всё.

— Он пушку возит, — сказал Дед, не отрываясь от штуцера. — И расчёт к пушке. Здесь на двенадцать человек места, с водителем. Вот и сиденья. А нам он будет возить тебя и то, что мы к нему прицепим. — Он затянул, посмотрел на просвет. — Хороший вопрос. Спрашивай ещё.

— А если он пушку возит — он быстрый?

— Не знаю. Заведём — узнаешь. Ты первый и узнаешь.

Водитель ничего не ответил, но встал ближе.

А Профессор в это время сидел в кабине тягача — то есть не в кабине, у него не было кабины, а на водительском месте, за большим рулём, — и читал щиток. Там, на приборах, на рычагах, на табличках, были надписи, и Профессор читал их вслух, по-русски, для водителя, который вылез из-под капота и стоял на подножке рядом:

— Это — давление масла. Это — вода. Вот это, с надписью, — не трогать без причины, я так понимаю, это к лебёдке. Вот тут — табличка: «перед пуском — проверить...» — и дальше список, я переведу целиком, спишу. А вот это, — он показал на рычаг сбоку, — я не знаю. Написано слово, которое я знаю, но не в этом смысле. Григорий, что это?

Дед подошёл, посмотрел.

— Это, — сказал он с удовольствием, — переключение. Дорога или тяга. На дороге — одно, под грузом — другое. Ты слово знаешь, а я — рычаг. Вместе — знаем, что он делает.

— Вместе, — согласился Профессор и записал.

— Одна беда — всё, — сказал Дед, вытирая руки. — Трубка стоит. Течь не будет. Это я знаю.

— А вторая?

— А вторая — вот. — Он показал на бак, на насос, на снятый карбюратор, лежащий на верстаке на чистой ветоши, разобранный на части. — Вторая — это завтра. Сегодня — сливаем бак, промываем, что можем, и раскладываем на свет. Завтра, при солнце, — собираем и пробуем. Не раньше. И, Алексей Палыч, я тебе скажу честно: сегодня он не заведётся, и не проси, и сам не лезь. Он разобран.

— Не полезу.

— Это я не тебе. Это я ему. — Дед кивнул на разобранный мотор.

Смену он назначил сам: старший ремонтник — до темноты, потом спать; щуплый — с ним, а ночью, с третьим, на слив и промывку; сам — «сколько надо». Фрол назначил посты и наблюдение — четыре часа, смена, — и Исаев ходил между постами, и Князь устроил еду, и всё это делалось вокруг тягача, как вокруг печки, и я смотрел на это и видел, что мы — двор. Не колонна, не группа, а двор, в котором есть всё, что нужно, чтобы завтра машина поехала.

А потом было то, что я, наверное, запомнил из этого дня лучше всего.

Дед сидел на подножке тягача — на высокой, металлической, — с кружкой, которую ему принёс Князь, и смотрел на мотор. Просто смотрел. Работа на сегодня была кончена, части лежали на верстаке, накрытые ветошью, и он сидел и смотрел в открытый капот, как смотрят на реку.

— Ты посмотри, — сказал он. Не мне — всем, кто был рядом: водителю, щуплому, Артисту, который подошёл с кружкой, Профессору. — Ты посмотри, как у них сделано. Вот трубка идёт — она не просто идёт, она закреплена, чтобы не тряслась. Вот к креплению подлезть можно — ключ вошёл, руку не ободрал. Вот лебёдка — я её сзади посмотрел — у неё трос уложен, виток к витку, как нитки на катушке. Это не потому, что немцы такие. Это потому, что кто-то сел и подумал: как это будет чинить человек в поле? И сделал так, чтобы было удобно. — Он помолчал. — Я не люблю, когда хвалят чужое. Но эта машина — я ей должен сказать. Она сделана для того, кто её чинит.

— Григорий, — сказал Артист. — Ты влюбился.

— Не мели, — сказал Дед.

— Ты сидишь на её подножке с кружкой и говоришь ей комплименты. Я в бригаде видел, как это выглядит. Это выглядит вот так.

Все засмеялись. Дед — тоже, и не стал отпираться, а только сказал: «Ну, влюбился. А ты попробуй в такую не влюбись», — и допил, и встал, и накрыл карбюратор на верстаке ещё одним куском ветоши, поверх первого, — просто так, как укрывают.

Перед темнотой пленных перевели из избы в сарай, в дальний угол; охрану поручили одному из свободных водителей. Бумагу на передачу своим Профессор уже приготовил.

Стемнело. Двор притих. На чердаке лежал ДП, на опушке стояли посты, и Фрол ходил между ними, и я ходил за ним, и мы не говорили, потому что говорить было не о чем: всё было сказано днём, и граница была проведена, и теперь оставалось ждать, что принесёт ночь.

Тягач стоял с открытым капотом, и будка стояла в трёх шагах от него, с прикрытой дверью, и между ними на досках лежал накрытый инструмент. Две большие вещи рядом. Одна ездит, другая — нет. Пока.

Я поставил на это всё, что у меня было. Я это понимал совершенно ясно — и, знаете, мне было хорошо. Не спокойно — хорошо. Так бывает, когда ты сделал ставку, которую нельзя было не сделать, и теперь она сделана, и ты можешь просто стоять и ждать.

# Глава 10. «За мастерскую отвечаем»

Перед тем как рассказать про ночь, я расскажу про двор, потому что ночью его не было видно, а знать его надо.

Двор был вытянутый с севера на юг, и по длинной восточной стороне стоял сарай — брёвна, ворота посередине, чердак со слуховым окном на север. Тягач стоял у сарая, поперёк, задом к стене, носом во двор, — так его оставили немцы, и так он и остался, потому что двигать его было нечем. Будку водитель поставил по слову Деда: вдоль стены сарая, носом на юг, южнее тягача, вплотную к стене, задом к его борту, — и между задом будки, бортом тягача и стеной образовался карман шагов в пять шириной. Это был рабочий угол. Там стоял верстак — опущенный борт будки, — там лежали на досках ключи, там висела на гвозде лампа, и оттуда был один выход: мимо носа тягача, во двор.

Один. Я это заметил ещё днём, пока Дед возился с трубкой, — заметил так, как замечаю на любой площадке, где стоит кран: откуда его выдёргивать, если надо выдернуть за минуту. У меня в той жизни было правило, и я его вбивал в каждого нового: техника стоит так, чтобы у неё был второй выход. Всегда. Не потому, что случится, — потому что если случится, думать будет некогда.

И я днём посмотрел и увидел второй выход. Не из кармана — для будки. Западнее её, между ней и серединой двора, лежала та самая утоптанная площадка, твёрдая, где мы разложили доски; будка могла сдать вперёд и вправо, на эту площадку, на одну длину кузова, и встать параллельно стене, в четырёх метрах от неё. Тогда между её бортом и стеной сарая получился бы коридор — от кармана на юг, к загону, где стояли наши ЗИСы и где Фрол поставил людей. Коридор, закрытый с запада кузовом будки, с востока стеной, с севера тягачом. Не броня — доски и железо, — но за ним не видно, а в темноте это половина дела.

Я это увидел, отметил и забыл, как отмечают и забывают запасной выход. Но водителю будки сказал: «Если что — вперёд и вправо, на площадку, одну длину, встать вдоль стены. Запомни». Он посмотрел на площадку, кивнул и сказал: «Запомнил». И всё.

В сарай из рабочего угла вела узкая служебная дверь; другая, в северном торце, выходила за двор. Пока будка стояла вплотную, до первой можно было добраться только через открытое место перед тягачом.

Дальше двор был такой: изба — на западной стороне, напротив сарая, с провалившейся крышей и двумя окнами во двор; загон из жердей — на юге, и за ним опушка; ворота — в юго-западном углу, к колее; и за избой и за северной стороной — лес. Наши ЗИСы стояли у загона, носами на юг; «Опель» — у ворот. ДП — на чердаке сарая, стволом на север. Посты — на опушке, три, и один у ворот. Двадцать четыре человека, и все они спали и работали по очереди, потому что Фрол сказал: «Кто не спит ночью — тот утром не стреляет», — и я это принял без спора.

Дед со старшим ремонтником работал до темноты — и не хотел ложиться. Я это увидел по тому, как он в сумерках снял лампу с гвоздя, зажёг и повесил обратно, и полез к баку, и я подошёл.

— Григорий. Что можно сделать ночью?

— Всё, — сказал он, не оборачиваясь.

— Что можно сделать ночью так, чтобы утром не переделывать?

Он остановился. Это был честный вопрос, и он это понял, и повернулся.

— Слить бак — можно. Промыть трубки — можно, это на ощупь и на слух: льёшь и слушаешь. Отстойник — почистить можно. — Он подумал. — Собирать — нельзя. Карбюратор — нельзя, там жиклёры, их надо на свет. Насос — нельзя. Заводить — нельзя. Значит, ночью — слить, промыть, почистить. Утром — собрать и попробовать.

— Кому?

— Мне.

— Ты работал с обеда. До этого — ночь на старой точке, ты там сидел с щуплым, я видел. Ты в семь утра будешь собирать карбюратор с жиклёрами, которые надо на свет, — руками, которые не спали двое суток?

Дед посмотрел на свои руки. Потом на меня.

— Щуплый, — сказал он. — И этот, молчаливый, из новых. Сливать и промывать — они могут. Я им покажу, что и как, и лягу. Старший — тоже ляжет, он завтра со мной собирать. — Он помолчал. — Ты правильно спросил. Я бы сидел до утра.

— И уронил бы жиклёр, — сказал я. — Человек, который двое суток не спал, роняет жиклёр. Это я не по механике знаю. По людям.

Дед хмыкнул.

— Показываю и ложусь.

Он показал — полчаса, при лампе, щуплому и молчаливому: как сливать, куда, как промывать, как слушать, — и лёг в будке, на полу между полками, на ветоши, и старший лёг у ЗИСа, и двое остались у бака при лампе: не чинить, а сливать и промывать, потому что это можно делать и без солнца, а собирать — нельзя. Водитель будки спал в кабине. Я лёг в кузове «Опеля» и проспал два часа, и это были хорошие два часа, и я их потом вспоминал.

Меня разбудил Фрол.

* * *

Он не тряс — тронул за плечо, и я проснулся сразу, потому что научился этому за эти дни.

— Тихо, — сказал он. — Слушай.

Я слушал. Ночь. Ветер в соснах. Где-то далеко, на западе, редко бухало — привычно, как всё эти дни. И — ближе, с севера, из леса, — ничего. То есть — тишина, но не та. Не было птиц. Ночью птицы тоже говорят, я это узнал за эти ночи, — а тут молчали.

— Пост на северной опушке, — сказал Фрол шёпотом. — Слышал шаги. Не одного. Потом — тихо. Потом — с запада, от избы, — ветка. Сухая. Кто-то наступил.

— Те двое?

— Те двое дорогу знают. Они привели. Сколько привели — не знаю.

Он говорил ровно, без спешки, и по этому я понял, что он уже всё решил, и ждал только меня.

— Посты — в двор, к машинам, тихо. Лес — не держать, там мы никого не увидим, а нас увидят. Двор — держать. Исаев — ворота и запад, у избы. Я — юг, у загона, и север, вдоль сарая. ДП — как стоит. Мастерская — работу прекратить, лампу погасить, людям лечь, где стоят. Ты — со мной.

— Дед?

— Дед спит в будке. Пусть спит. Разбужу — полезет к тягачу.

Я пошёл в карман — предупредить. Щуплый и молчаливый стояли у верстака под лампой, с трубками в руках, и я сказал: «Лампу — гасить. Лечь — здесь, между будкой и стеной. Не выходить. Ждать». Щуплый погасил. Стало темно так, что я не видел его лица. Молчаливый спросил — первый раз за два дня я услышал его голос: «Долго?» — «Не знаю». — «Понял».

И я пошёл к Фролу.

Немцы начали минут через десять.

Начали они не с выстрелов. Начали с ракеты — белой, над северной опушкой, — и в её свете я увидел двор так, как не видел днём: белый, плоский, с чёрными тенями от машин, и в нём — никого, потому что все уже лежали. И увидел на опушке фигуры. Несколько. Они шли — не бежали, шли, — вдоль избы, пригнувшись, и одна из них залегла, и я понял, что это пулемёт.

Ракета погасла. И стало громко.

Пулемёт заработал от северной опушки — по чердаку, по слуховому окну, по тому месту, где стоял ДП, — и ДП ответил, и с запада, от избы, ударили винтовки, и Исаев ответил оттуда, и Фрол рядом со мной сказал, не крича: «Пошли. Двор хотят. Через загон и от избы. По машинам не бьют — берегут», — и я понял, что он прав: пули шли по чердаку, по воротам, по загону, но не по тягачу и не по будке. Они пришли за своим.

Исаев у ворот работал сам, и я слышал его через двор — не голос, а то, как двигались его люди: один перебежал от «Опеля» к столбу ворот, второй — к избе, ближе, чем я бы решился, и оттуда, из-под самого окна, ударил по тем, кто был внутри, и в избе замолчали. Исаев не кричал. Он, видимо, показывал руками, и его понимали, и это было его дело, и он его делал.

Так продолжалось, наверное, минут пять. Я лежал у заднего колеса первого ЗИСа, рядом с Фролом, и стрелял два раза — по вспышкам у избы, не знаю, попал ли, — и слышал, как Фрол командует: коротко, по именам, кому куда, — и как Исаев отвечает от ворот, и как ДП на чердаке работает — экономно, короткими, — и как молчат винтовки в загоне, потому что там Фрол велел ждать.

А потом с севера, из-за сарая, вдоль его стены, ударил второй пулемёт.

Вот этого мы не ждали. Они обошли сарай с севера — там, где чердак не видел, потому что слуховое окно смотрело в лес, а не вниз, вдоль стены, — и поставили пулемёт у северного угла сарая, и он бил вдоль стены на юг. Вдоль всей стены. Мимо тягача. Мимо носа тягача. Через тот единственный выход из кармана, где лежали двое.

— Карман, — сказал я.

— Вижу, — сказал Фрол.

Он видел. Он видел ещё и то, что я понял только через секунду: пулемёт у северного угла отрезал не только карман. Он отрезал его от нас. Люди Фрола лежали у загона, на юге, и у ворот, на юго-западе; ДП — на чердаке; а между ними и северным углом лежал двор, и по двору теперь били с двух сторон: от избы — с запада, и вдоль стены — с севера. Фрол не мог перевести людей от загона к сараю, не пересекая простреливаемое место. Исаев не мог послать от ворот людей к сараю. Каждый сидел там, где сидел, и это было неправильно, потому что бой — это когда люди двигаются, а тут никто не мог.

И двое в кармане — тоже.

— Будка, — сказал я.

Фрол посмотрел на меня.

— Что — будка?

— Сдать её на площадку. Вперёд и вправо, одну длину, вдоль стены. Тогда между ней и стеной — коридор. От кармана — сюда, к загону. Не через двор. За кузовом.

— Кузов — доски.

— Доски. Но за ними не видно. От избы закроет. А с севера — тягач. У стены за ним можно пройти, если отодвинуть будку.

Фрол думал секунды две. Это было долго для него.

— Водитель?

— В кабине. Спит или лежит.

— Один не поедешь. Пулемёт с угла — по кабине не бьёт, пока не видит движения. Как двинешься — увидит. — Он повернулся. — Так. Я даю тебе полминуты. ДП — по северной опушке, чтоб оттуда не помогли. Мои от загона — по углу, залпом. Полминуты он будет лежать. За полминуты — одну длину. Не больше. Потом — сам. Понял?

— Понял.

— Пошёл, когда ДП начнёт. Не раньше.

Я пополз к будке.

* * *

Это было метров сорок. Вдоль загона, потом вдоль южного края двора, потом — к стене сарая, в тень, потом вдоль стены на север, к кабине будки. Я полз и думал не о пулемёте, а о том, проснулся ли водитель. Если спит — придётся будить, а будить — это секунды, а секунд у меня было тридцать.

Он не спал. Он лежал поперёк сиденья, ниже стекла, и когда я открыл дверцу и влез, он сказал сразу, шёпотом:

— Вперёд и вправо?

— Вперёд и вправо. Одну длину. Как ДП начнёт.

— Понял.

Мы лежали в кабине и ждали. Пулемёт с угла бил вдоль стены, и я слышал, как пули идут над крышей — не по нам, по краю рабочего угла и по воротам; будка стояла в тени сарая, и её пока не трогали. У избы стреляли. У загона молчали. ДП молчал.

И потом ДП начал.

Он начал длинно — не короткими, как весь бой, а длинной очередью по северной опушке, — и в ту же секунду от загона ударили винтовки, все разом, залпом, по северному углу сарая, и пулемёт с угла — я слышал — захлебнулся и замолчал.

— Пошёл, — сказал я.

Водитель завёл. Шестёрка схватила сразу — он, видимо, всё это время лежал, положив руку на стартер, — и он включил первую и дал газ, и будка пошла: вперёд, вдоль стены, и вправо, на площадку, — тяжело, с креном, потому что полки, но пошла. Когда корма отошла от тягача и вдоль стены открылся проход, я сказал: «Стой», — и он встал, и заглушил, и мы оба легли.

Пулемёт с угла ожил. Он дал по нам — по кузову, я слышал, как пули бьют в борт, в доски, и как одна прошла насквозь и звякнула внутри о полку, — и стекло в моей дверце лопнуло и осыпалось мне на спину. Но будка стояла. Стояла там, где я хотел: в четырёх метрах от стены сарая, параллельно ей, от тягача до середины двора, и между её бортом и стеной был теперь коридор — тёмный, узкий, прикрытый со стороны угла тягачом, а от избы — кузовом.

— Целый? — спросил водитель.

— Целый. Ты?

— Целый. Дверцу вашу — жалко.

— Потом, — сказал я. Водитель выбрался в дверцу со стороны стены; я перелез через его место и вылез следом, в коридор между кузовом и сараем.

И крикнул в карман:

— Сюда! Вдоль стены! За будкой!

Щуплый выполз первым. Он выполз, увидел коридор, понял и пошёл — пригнувшись, вдоль стены, мимо меня, на юг, к загону, и я слышал, как там его приняли. Молчаливый — не выполз.

Я подождал. Три секунды. Пять.

— Эй! — крикнул я. — Второй! Сюда!

Тишина. В кармане было темно, лампа погашена, и оттуда не было ни звука, и я подумал: попали. Пулемёт бил вдоль стены, мимо носа тягача, через выход, и он лежал у выхода, и...

Я пошёл обратно. В карман. Это было несколько шагов по коридору, потом — в карман, за борт тягача. Старый выход, перед его носом, по-прежнему простреливался; теперь мне туда не надо было. По будке били, и дерево пропускало пули, и я шёл, держась ближе к стене. Я это знал, и я это сделал, потому что не мог не сделать: я привёл сюда этих людей, и я поставил их в этот карман, и я сейчас пойду и посмотрю, что с ним.

Он был живой. Он лежал в самом углу, между стеной и задом тягача, лицом вниз, руками закрыв голову, и не двигался, и когда я его тронул, он вздрогнул так, будто я его ударил.

— Живой?

— Живой, — сказал он в землю.

— Ранен?

— Нет.

— Тогда вставай. Идём. Вдоль стены, за мной, пригнувшись. Не бежать.

— Я не могу.

Он сказал это просто, без истерики, — как констатируют. Он не мог. Не от раны — от того, что тело не слушалось. Я это видел в той жизни: человек, впервые оказавшийся под тем, что валит с ног, лежит и не может встать не потому, что трус, а потому, что ноги не его. Это проходит. Но проходит не сразу, а сразу у нас не было.

— Можешь, — сказал я. — Я тебя держу. Встаёшь на колени. Потом — на ноги. Потом — за мной. Я впереди. В меня — первого. Пошли.

Я взял его за ремень сзади и поднял. Он встал — на колени, потом на ноги, шатаясь, — и я развернул его к коридору, и мы пошли: я впереди, он за мной, моя рука на его ремне, — мимо кормы будки, и пуля прошла где-то рядом, я не знаю где, я не смотрел, — и несколько шагов по коридору, между кузовом и стеной, в темноте, и он шёл, и держался за мой ремень, и в конце коридора нас приняли руки — Фрола, кажется, — и втянули за загон, и мы легли.

— Все, — сказал я.

— Все, — сказал Фрол. — Теперь моя работа.

* * *

Его работа заняла ещё минут двадцать, и я в ней почти не участвовал.

Коридор дал ему то, что он хотел: движение. Он провёл двух стрелков от загона вдоль стены к служебной двери сарая. Через сарай они добрались до северной двери и ударили по пулемёту с той стороны, откуда их не ждали, — и я слышал, как он там стреляет, и потом стало тихо на северном углу, и Фрол вернулся, и сказал: «Угол наш», — и, когда угол замолчал, Исаев смог послать людей от ворот к сараю, и бой стал тем, чем должен быть: наши двигались, немцы — нет.

Они попробовали войти. Один раз — через ворота, где были два ЗИСа и «Опель», и они, видимо, думали, что кабины их закроют, потому что вошли между машинами, — и кабины их не закрыли, потому что кабины — это железо в миллиметр и стекло, и Исаев с тремя стреляли по ним через эти кабины, и они легли, и один из них остался лежать, а остальные ушли за ворота. Второй раз — от избы, к загону, — и это был уже не штурм, а попытка, и Фрол её пресёк, не дав ей начаться.

А потом они ушли. Так, как приходят и уходят в лесу ночью: была стрельба — и не стало. Ракета, ещё одна, над западной опушкой, зелёная, — и тишина. И в тишине — птицы. Не сразу, но вернулись.

Фрол ждал ещё полчаса, не снимая людей. Потом сказал: «Ушли. Не все, кто пришёл, — кого-то унесли. Но ушли», — и только тогда мы с Устиновым пошли по двору.