Трофейная рота. Берём всё!

— Ты бы её и ночевать к себе взял, — сказал Артист. Он это сказал без злости и не для публики — для Деда. — Как ребёнка.

— Взял бы, — сказал Дед. — Если бы влезала.

— А чужую?

Дед посмотрел на большую чужую будку, у навеса, — ровную, вдоль, поставленную Суровым по моей руке, — и сказал не сразу:

— Чужую — Суров поставил хорошо. Мне не к чему. — И добавил, — и это было единственное, что он сказал о ней за день: — Там кузов — хороший. Я заглянул. Там верстак откидной, и тиски на нём, — не те, что увезли, другие, стационарные, — и полки. Я это утром посмотрю. Сегодня — не мои. Сегодня — армейские, ничьи. Я в ничьё не лезу. Я в него только заглянул.

— Ты в него выдохнул, — сказал я.

— Выдохнул, — согласился Дед. — В это — можно.

Князь кормил в темноте, — костра не жгли, — и кормил так, как кормил всегда: по очереди, по сменам, никого не пропуская и не давая никому «потом». Раздавая, он считал вслух, — не порции, людей, — и на двадцать третьем сказал мне: «Двадцать четыре здесь, двадцать два на посту соседей, Мелехину я оставил. Семь порций — водителям — я тоже сварил. Они не пришли. Их я отдам Руденко, ему на броне ночь». — «Они придут завтра». — «Завтра я сварю ещё, — сказал Князь. — А сегодня — Руденко». И это был, я думаю, единственный человек во дворе, который в тот вечер точно знал, сколько нас, и не спрашивал Фрола. Смены Фрол развёл на три: Руденко с четырьмя — на броне и у внутренних ворот, до часу; потом — стрелки от навеса; потом — под утро — те, кто сейчас спит. Дед — спать, безоговорочно, Князь это сказал, и Дед не спорил, потому что уже знал, чем это кончается. Суров лёг в кузове своей... — нет, не своей: своя была на посту соседей, — в кузове нашей будки, потому что в кузове чужой ему ночевать не разрешил Дед, «она не наша», — и Суров лёг в нашей и сказал, засыпая: «Завтра я её опять поведу. Скажите Деду». Я сказал, что скажу.

Артист не рассказывал. Он сидел на подножке своего ЗИСа, в темноте, и ел, и смотрел на двор — на пять чужих машин, на будку у навеса, на проезд, — и потом сказал, негромко, мне одному:

— Алексей Палыч. Мы их сегодня — сколько взяли? Пять? И одну мёртвую?

— Пять и одну. И одна — там, у выхода, завтра.

— Семь, — сказал Артист. — А у нас — восемь. Мы за две недели — восемь. А тут — за день — семь. — Он помолчал. — Я это никому не буду рассказывать. Это никто не поверит.

— Расскажешь, — сказал я. — Когда сдадим. Когда они будут армейские, и ты их будешь провожать.

— Тогда — расскажу, — сказал Артист. — Тогда — поверят.

Я обошёл двор после часу, — когда Руденко сдавал стрелкам, — от главных ворот до внутренних: мимо ЗИСа у постройки, мимо трёх бортовых у ограды слева, мимо мёртвого «Опеля» с открытым капотом, который Дед закрыл, «чтобы роса не села», мимо нашей будки, ровной, носом к воротам, мимо большой чужой, вдоль навеса, мимо ящика под навесом, мимо брони, из-за которой смотрел в проезд Исаев, — до самых створок, распахнутых, за которыми были тридцать метров земли и поворот, и за поворотом — изба, и в ней — кто-то, кого мы завтра увидим.

Я знал, куда смотреть. Я знал, зачем нам проезд. Я не знал, кто там.

И это было — не половина и не «почти». Это было — двор. Целиком. С запором, снятым своими руками, с будкой, выведенной по руке, с пятью машинами, поставленными по одной и не занявшими путь.

Завтра — путь. Сегодня — двор.

# Глава 28. «Майор прилагается»

Ночь прошла по сменам, и я её проспал ровно столько, сколько Князь считал моим: с часу до четырёх, в кузове нашей будки, на брезенте, рядом с Суровым, который во сне сказал один раз «задом» и больше ничего. В четыре меня поднял Руденко, — не Князь: Князь спал свою смену, и это было единственное, что могло его остановить, — и я ходил по двору до рассвета, от главных ворот до внутренних, мимо своих трёх и чужих шести, и слушал.

Слушать было что. Слева, за оградой, за постройкой, в лесу, всю ночь работали соседи: не бой — движение, редкие выстрелы, голоса, один раз — ракета, белая, далеко, — капитан вёл своих лесом к заднему выходу, обкладывал карман, как обещал. Из кармана — из-за поворота проезда, от избы — за ночь стреляли трижды: коротко, наугад, в проезд, — и Исаев не отвечал, потому что отвечать было не во что, а лент у него было не бесконечно: тысяча восемьсот пятьдесят. Руденко сказал: «Они не спят. Слышно». Я тоже слышал: за избой, в темноте, кто-то ходил, что-то носили, что-то стукало о борт, — и я не знал, что, и не мог узнать до света, и не пошёл узнавать, потому что вчера Фрол сказал «завтра», а до условленного утреннего движения ещё оставалось время.

Профессор пришёл в шестом часу, с поста соседей, пешком, с посыльным, — потому что я вчера вечером послал за ним: во дворе были бумаги, в постройке, в ящиках, которые немцы не увезли, и их надо было читать не мне. Он вошёл в главные ворота, посмотрел на двор — на три бортовых у ограды, на будку у навеса, на мёртвый «Опель» с закрытым капотом, — и сказал не «ого», а:

— Где бумаги?

— В постройке. Дед покажет.

— Дед мне покажет инструмент, — сказал Профессор. — Бумаги я найду сам.

Дед в это время уже был у большой чужой будки — с рассветом, раньше Князя, который его в такое время ещё не ловил, — и не внутри, а снаружи: он стоял у открытой задней двери и смотрел в кузов, не входя, как смотрят в чужой дом с порога. Я подошёл.

— Не лезешь?

— Не лезу. Она — армейская. Я смотрю. — Он показал подбородком. — Верстак откидной, на петлях, к левому борту. Тиски — стационарные, на нём. Полки — с бортиками, чтоб не сыпалось на ходу. Ящики под полками — выдвижные, с ручками. Всё — на своих местах, ничего не вырвано. Они её собирались увезти целиком. Не успели. — Он помолчал. — Я в первом дворе ходил за микрометрами три часа. Тут я бы ходил неделю. Не буду. Не моя.

— А если бы дали?

— Если бы дали — я бы тебе сказал, что в неё надо: бензин, и чтоб её не ставили носом под уклон. — Он закрыл дверь. Аккуратно, как свою. — Не дадут. И правильно. У нас своя. Наша — хуже, но наша.

Утренний свет шёл с той стороны, откуда мы вчера входили, — с востока, через главные ворота. Стрелок на навесе первым заметил то, чего я не ждал.

— Товарищ старший лейтенант! — стрелок с навеса. Он сидел там с ночи, на крыше, на углу, ближнем к внутренним воротам, — Фрол его туда посадил смотреть через ограду, в лес, влево, туда, где работали соседи. — Машины! На дороге! Уходят!

Я поднялся к нему — по столбу, по перекладинам, как на площадке по лесам, — и лёг рядом, и посмотрел, куда он показывал.

Не в проезд. Не к избе. Дальше: через ограду, через полосу леса, — там, в просвете между соснами, метрах в пятистах, была дорога — не наша, не та, по которой мы пришли, другая, идущая с севера на юго-запад, мимо всего этого места, — и по ней шли машины. Три. Грузовые. Крытые брезентом. Не быстро — дорога была лесная, — на юго-запад, — и они прошли просвет одна за другой, и просвет опустел, и всё.

— Чьи? — спросил стрелок.

— Не знаю.

Я не знал. Они шли не из нашего двора — наш двор был здесь, под нами, и в нём всё стояло. Они шли не из кармана — карман был за избой, у заднего выхода, и оттуда на ту дорогу выезда не было, только в лес. Они шли мимо, — по чужой дороге, из чужого места, откуда-то, где сжимали соседи, или ещё дальше, — и куда, и по чьему приказу, и что везли, — этого я не знал, и знать не мог, и не стал делать вид, что знаю. В той жизни я видел, как люди на площадке бросают свою работу, чтобы смотреть, как мимо везут чужой груз. Здесь это стоило бы дороже.

— Смотри на них, пока видно, — сказал я стрелку. — Считай. Больше — ничего. Вниз не кричи. Мне скажешь, когда слезу.

— Три прошло. Больше нет.

— Тогда — смотри в лес, куда Фрол велел.

И слез. И пошёл к внутренним воротам, к Фролу, который стоял у створки и тоже слышал крик с навеса, и сказал ему:

— Три машины на дальней дороге, на юго-запад. Не наши, не отсюда. Прошли. Стрелок смотрит дальше.

— Слышал, — сказал Фрол. — Не наше. Наше — там. — Он кивнул за поворот проезда. — Они за ночь что-то делали. Ты слышал?

— Носили. Стукали о борт.

— О борт, — повторил Фрол. — Это я и хотел услышать от тебя, а не от себя.

* * *

Видеть карман можно было с угла.

Угол — это был поворот проезда, в тридцати метрах от внутренних ворот, где проезд заворачивал направо и превращался в проулок: узкий, земляной, между глухой стенкой постройки слева и оградой малого двора справа, — метров сто с лишним, — до самого заднего выхода: до просвета в наружной ограде, двух столбов и колеи, уходящей в лес. Малый двор был справа от проулка, за своей оградой — деревянной, не такой высокой, как наша, — и у него были свои ворота, выходившие в проулок у самого его конца, у столбов, шагах в двадцати от выхода. Изба стояла в глубине малого двора. И «Опель» стоял в малом дворе: бортовой, — тот, что Руденко видел вчера с угла, — носом к своим воротам, к проулку, к выходу.

На углу у нас сидел стрелок — с ночи, за столбом, лёжа, с винтовкой, — и я лёг рядом с ним, и посмотрел, что он видел.

Видел он вот что: ворота малого двора — открытые. За ними — кусок борта «Опеля», поставленного наискось к своим воротам. Задний борт был откинут, его край тоже виднелся сбоку. Людей — двоих, троих, — в кузове, у борта, — и они что-то делали, что с угла не разобрать: наклонялись, выпрямлялись, наклонялись. Ещё — от избы к «Опелю» — ходили. С чем — не видно: далеко, и ворота узкие, и виден только кусок.

— Что ты видел ближе? — спросил я. — Ты тут с ночи. Что было — с ночи до сейчас?

Он ответил так, как отвечал вчерашний наблюдатель: перечнем.

— Ночью — носили. От избы к машине. Тяжёлое — слышно, как ставят. К утру — перестали носить. Стали выкидывать. Из кузова — на землю: я видел, как летело — ящик, бочка пустая, гремела. Освобождали. Потом — двое в кузове, стелили что-то, я думаю — брезент, по полу. Потом — от избы — трое или четверо, с виду не из охраны, — с портфелями, с папками, я видел, что несут, а что в них — нет, — к машине, и стояли у борта. Не садились. Ждали. Шофёр — в кабине, я видел, как он дверцу закрыл. Мотор — не заводили. Ждут. — Он подумал. — Ждут чего-то. Не знаю чего.

— Сколько всего людей — видел?

— В кузове двое. У борта четверо. Шофёр. Солдат — с винтовками — трое, четверо, у избы. Может, больше — не видно. Не взвод. Меньше.

— Спасибо. Это — что видел.

— Что видел, — сказал он. Это уже было у нас как пароль.

Я лежал за столбом и смотрел на кусок кузова в чужих воротах, и складывал — и это была не догадка, не «знание будущего», а то, что я видел за две недели своими глазами, три раза подряд.

В первом дворе, у Глуска, они увезли ящик с инструментом на подводе, — не всё, а самое ценное, и первым. У лесничества позавчера они отправили две машины — гружёные, задним выходом, в лес, — самое ценное, первым, тем выходом, который не смотрит на дорогу. Вчера ночью они здесь носили и стукали о борт, — грузили, — а к утру начали выкидывать: освобождать места. Не для ящиков. Для людей. Для тех, кто в форме, не солдат, с папками. Бумаги и эти люди — вот чему они теперь освобождали место, когда часть имущества уже увезли. И везут это не по дальней дороге, где прошли три машины, — те машины были не отсюда. Везут — задним выходом. Тем, который не смотрит на нашу дорогу. Тем, который мы вчера не закрыли, потому что Фрол сказал «завтра», и был прав.

И ждут. Ждут, я думаю, того же, чего ждали бы мы на их месте: чтобы соседи в лесу за выходом либо отошли, либо оставили щель, — либо просто рассвета, чтобы видеть колею. Рассвет — был. Значит — скоро.

Гнаться за тремя машинами на дальней дороге — не за чем, и не на чем, и не наше. А выход — вот он. Сто с лишним метров проулка. Два столба. Перед ними проулок расширялся в короткую площадку: немецкому грузовику было где довернуть от своих ворот к лесной колее. Там поместится ЗИС поперёк — я проверил взглядом расстояние между стеной и оградой. Один «Опель», носом туда, — и между его носом и столбами — двадцать шагов.

— Лежи, — сказал я стрелку. — Если тронутся — свисток. Я — к Фролу.

* * *

Фролу я сказал это в тридцати шагах от угла, у створок, стоя, за две минуты, потому что больше не было.

— Они уходят задним выходом. На «Опеле», который стоит в малом дворе носом к своим воротам. Грузят людей с бумагами — не солдат, управление. Ждут, я думаю, света или щели у соседей. Выезд — вот он: проулок, столбы, колея. Узкий. Если поперёк него встанет ЗИС — не пройдёт никто. Не таранить. Встать. Раньше, чем они тронутся. От внутренних ворот до столбов — метров сто шестьдесят, я вчера прошёл проезд и посмотрел проулок с угла, — Артист это проедет за полминуты, если проулок свободен.

— Проулок — вдоль их ограды, — сказал Фрол. — Сто метров вдоль ограды, за которой они.

— Знаю.

— ЗИС — фанера. В нём ты, Артист и кто ещё?

— Двое стрелков. В кузове. Больше — нет, остальные — на местах. Встали — вылезли. За ЗИС, за столбы, в канаву, что там есть. Не в кабине.

Фрол посмотрел на угол, на створки, на броню у навеса, на ДП на углу навеса, — и я видел, как он раскладывает, — не «можно или нельзя», а «чем».

— Так, — сказал он. — Их ограда — невысокая, я смотрел с угла. Сверху её видно с крыши постройки, — постройка вдоль проулка, слева. Я сажаю ДП на крышу постройки, над проулком, — он видит их двор сверху, весь, — и стрелков у угла, за столбом, — они видят проулок и их ворота. Броню — к углу: Селиванов подведёт её к повороту, встанет так, чтобы Исаев смотрел вдоль проулка, до столбов, и в их ворота — под углом. Дальше угла броня не идёт: ей отсюда держать сектор, не загораживая ход бойцам. Исаев — по их ограде поверху и по воротам, если оттуда покажутся, — не по проулку, пока в нём ты. Ты идёшь, когда ДП на крыше и броня у угла. Не раньше. Это — пять минут.

— Пять.

— И Ракитин. Ты встанешь у столбов — и всё. Ты их не берёшь. Их беру я, отсюда, проулком, за тобой, — и соседи из леса, из-за столбов, — капитан там, я знаю, он всю ночь туда шёл. Ты закрыл — они дошли. Так?

— Так.

— Артист! — сказал Фрол. Не мне.

Артист стоял у ЗИСа, — он слышал, — и подошёл, и не спросил ничего, — и я сказал ему то, что нужно водителю, и только это:

— От внутренних ворот — прямо, тридцать метров, — направо, — проулок, сто тридцать, — в конце два столба, за ними лес. Встать поперёк проулка, перед столбами, — носом в левую стенку, задом к правой, — чтобы между бортом и столбами не прошёл никто. Не таранить ничего. Ничего там нет. Встать — и вылезти, в мою сторону, за машину. Двое — в кузове, вылезут сами.

— Понял, — сказал Артист. — Задом к правой. — И пошёл к ЗИСу, и сел, и завёл, и больше ничего не сказал, и это было всё, что мне от него сейчас было нужно.

Стрелков дал Фрол — двоих, из своих, тех, что вчера стояли у столбов ворот, — и они сели в кузов ЗИСа, к заднему борту, лицом назад, и я сел рядом с Артистом, с ППШ на коленях, и мы стояли у внутренних ворот, носом в проезд, и ждали пяти минут.

Они прошли так: ДП с двумя номерами полез на крышу постройки — по лестнице, которую вчера нашли внутри, — и лёг там, на скате, над проулком; стрелки у угла — легли за столбом рядом с тем, что там был; броня — Селиванов подвёл её к повороту, — я слышал, как она идёт: гусеницы по земле проезда, — и встала у самого поворота, прижавшись к стене и оставив нам проход, так, чтобы Исаев со стойки смотрел в проулок. И Фрол, стоя у створки, поднял руку. И опустил.

— Дорога, — сказал Артист.

И мы пошли.

Тридцать метров проезда — я их не заметил. Поворот — Артист взял его так, как брал ямы: не тормозя, чуть внутрь, — и проулок открылся: узкий, длинный, ограда справа, стена слева, столбы в конце, — и «Опель» в их воротах, справа, впереди, — я видел его зад, откинутый борт, чью-то спину в кузове, — и мы шли вдоль ограды, и над оградой была крыша избы, и из-за ограды никто не стрелял. Я видел лишь край двора и не знал, заметили ли нас. ДП уже стоял над ними на крыше; хотелось верить, что Фрол успел прижать тех, кто мог выглянуть.

Мы прошли их ворота. Я видел, как спина в кузове повернулась. Артист не смотрел — он смотрел на столбы.

Двадцать шагов. Расширение у столбов. Артист вывернул руль влево, — носом в стену, — и дал задом, — коротко, — и ЗИС встал поперёк проулка: нос в стену слева, задний борт — в полуметре от правого столба, — и между ним и столбами не осталось ничего, куда прошёл бы даже мотоцикл. Своевременно. Не раньше и не позже. Так ставят машину, а не так бьют.

— Вылезай, — сказал я, и вылез сам, — в правую дверь, за машину, в ту сторону, где столбы и лес, — и Артист перебрался следом через освободившееся сиденье, и двое из кузова спрыгнули через задний борт, — и мы легли: я — за передним колесом, у стены, Артист — за задним, стрелки — за столбами, по обе стороны, — и над нами был ЗИС, фанерный, как сказал Фрол, — но между нами и «Опелем» в их воротах он стоял поперёк, и это был не щит, а стена, за которой нельзя проехать.

Только тогда из-за их ограды выстрелили.

* * *

Дальше было то, что Фрол называл «доводить», и что делал не я.

Из ворот малого двора вышел «Опель». Не быстро — шофёр, я думаю, ещё не понял, — выехал в проулок, повернул к столбам, — и увидел ЗИС поперёк. Двадцать шагов. Он встал. Я видел, как он встал: вильнул, будто искал, куда, — некуда, — и встал. И из кузова, через борта, посыпались люди: те, что были в кузове, — двое, — и те, что у избы, солдаты, — те, что с папками, не посыпались, те остались в кузове, я видел, как один из них лёг на дно, — и шофёр открыл дверцу и вылез, и побежал не к нам, а обратно, к их воротам.

Стреляли. Из-за ограды — по проулку, по ЗИСу, — я слышал, как бьёт в кабину, в фанеру, в борт, — и наши двое из-за столбов ответили, — по их воротам, куда бежал шофёр, — и он добежал, — и над всем этим, с крыши постройки, заговорил ДП: короткими, вниз, в их двор, — и сверху же, от угла, — Исаев: не в проулок, — в проулке был я, — а по их ограде поверху, по тому месту, откуда стреляли в ЗИС, — очередь, пауза, очередь, — и стрельба из-за ограды прекратилась. Расход я узнал потом от Фрола: сто.

И потом — Фрол. Проулком. От угла — за нами, по нашему следу, — с восемью, — вдоль стены, а не ограды, — быстро и не бегом, — до «Опеля», стоящего поперёк с открытой дверцей, — и за него, — и от него — к их воротам, — и я видел это из-за колеса, лёжа, и не встал, потому что мой сектор был — столбы, — и держал столбы.

А из-за столбов, из леса, — соседи.

Их я услышал раньше, чем увидел: голоса, русские, за спиной, — и обернулся, — и из-за деревьев, из-за колеи, вышли пехотинцы, — капитанские, — пятеро, десять, — и старший из них, сержант, — тот же, что водил нас на разведку, я узнал его, — присел за столбом рядом с моим стрелком и сказал мне, через ЗИС:

— Мы с ночи тут. Ждали, когда поедут. Ты им дорогу закрыл. — Он посмотрел на ЗИС, поперёк. — Хорошо стоит.

— Он не мой, — сказал я. — Артиста.

— Хорошо стоит, — повторил сержант Артисту, и Артист, лежавший за задним колесом, кивнул, и не сказал ни слова. Аудитория была — не та.

Что было в малом дворе, я не видел. Я слышал: ДП — ещё два раза, коротко. Винтовки — их и наши. Голос Фрола — не слова, голос. Потом — тише. Потом — один голос, не наш, громкий, — одно слово, повторённое, — и я не знал этого слова, но знал, что оно значит, потому что после него не стреляли.

Пять минут. Может, семь. Артист потом сказал — восемь, он смотрел, — но он смотрел, лёжа за колесом, и я ему не поверил.

Фрол вышел из их ворот сам. Поднял руку — ту же, что поднимал вчера на повороте: «вижу, стою», — и потом ладонь вниз: «всё».

Что было в малом дворе, Фрол доложил мне потом, у их ворот, коротко, как докладывают то, что делали сами: они прошли проулком за нашим ЗИСом, вдоль стены, пока Исаев и ДП держали ограду; у чужого «Опеля», стоявшего поперёк с открытой дверцей, разделились — четверо остались при нём, чтобы никто в него не сел, четверо с Фролом пошли в их ворота. Во дворе — солдаты за углом избы, стреляли в проулок, не видя; ДП с крыши прижал их за укрытием, — и Фрол вошёл во двор с двумя, а двое встали в воротах. Те, что в кузове с папками, — лежали и не двигались. Шофёр — сидел за избой, без оружия, руки на голове, сам. Солдаты — семь — увидели, что ворота заняты, проулок закрыт, за оградой — соседи, а с крыши — пулемёт, и один из них — «в форме, не солдат, худой», — сказал Фрол, — вышел из-за избы с поднятой рукой и что-то крикнул, одно слово, дважды, и остальные положили винтовки. «Что за слово — не знаю, — сказал Фрол. — Профессор скажет. Но после него никто не стрелял, и мне этого хватило». Никого из них не убили. Одного ранили в руку — до того, как он положил винтовку. «Так и надо брать», — сказал Фрол, второй раз за два дня, и на этот раз — мне.

Я встал. ЗИС стоял, где стоял, — с двумя дырками в кабине, с одной в борту, с целыми колёсами, — и Артист, поднявшись, обошёл его, потрогал дырку в дверце пальцем и сказал:

— Фанера.

— Фрол сказал — фанера.

— Заделаю, — сказал Артист.

И это было первое, что он сказал с той минуты, как встал поперёк.

* * *

В малом дворе стояли одиннадцать человек — без оружия, с руками, которые Фрол велел держать на виду, — у стены избы, и наши стояли перед ними, и соседи — за ними, у ограды, — и я вошёл в их ворота через проулок, мимо «Опеля» с открытой дверцей, который стоял, где встал, целый, — с ящиками, вынутыми на землю, с брезентом на полу кузова, с четырьмя портфелями, — портфели лежали тут же, у колеса, куда их выбросили, когда легли, — и посмотрел на одиннадцать.

Солдат — семь. Шофёр — один. В форме, но не солдат, — трое: один пожилой, с папкой, которую у него уже забрали; один молодой, в очках, без ничего, — по бумагам, канцелярия; и один — средних лет, худой, в кителе без ремня, — ремень уже сняли, — стоял ровно, не глядя ни на кого, — и на нём не было написано, кто он. На нём не было написано ничего. Я его не знал. Никто из нас его не знал. И называть его я не стал.

— Оружие — здесь, — сказал Фрол. — Обыскали — все. Документы — вот. — Он держал в руке стопку: книжки, бумаги, — не читая. — Ранен — один их, в руку, Устинов уже смотрит. Наши — целы. Соседи — целы. Фанера — три дырки.

— Профессор, — сказал я.

Профессор пришёл из большого двора, из постройки, где читал бумаги, — с чернилами на пальцах, — и Фрол отдал ему стопку, и Профессор стал читать. Не вслух. Одну за другой. Солдатские — быстро: имя, часть, — откладывал. Шофёрскую — отложил. Три последних — медленно.

— Этот, — сказал он, показав на пожилого, — писарь. Фельдфебель. Этот, — на молодого, — ефрейтор, канцелярия. Этот, — он не показал на третьего, он посмотрел на него, и потом — на бумагу, и потом — на меня, — по документам: майор. Курт Хеннинг. — Он произнёс это ровно, как называл номера машин на бумажке в первом дворе. — Здесь — удостоверение, с фотографией, — похож. Здесь — служебные бумаги с его подписью. Имя и звание совпадают с записью от двадцать пятого июня из мастерской у Глуска, где мы впервые прочли о нём. Я тогда выписал их себе. — Он опустил бумаги. — Что я не знаю: что он приказывал, и что он думал, и что ушло на тех трёх машинах утром. Это — не в документах. Это — если он скажет.

— Спроси. Не «что думал». Кто он и что здесь. Коротко.

Профессор спросил. По-немецки, ровно, без напряжения, — как спрашивают у человека дорогу. Худой в кителе посмотрел на него — впервые на кого-то посмотрел — и ответил. Коротко. Три фразы. Профессор перевёл, — сразу, по-русски, без «он говорит», — так, как переводят содержание, а не голос:

— Майор Хеннинг. Командир ремонтного подразделения. База — эта. Часть оборудования и одна мастерская отправлены пятого. Личный состав — частью убыл, частью здесь. Он просит сообщить о его положении по команде и обеспечить раненому помощь.

— Раненому — обеспечена. О положении — сообщим. Скажи ему. И спроси: сколько людей убыло отсюда за два дня. Не куда — сколько.

Профессор спросил. Хеннинг ответил не сразу — не потому, что не хотел, а потому, я думаю, что считал, — и потом сказал одно число и добавил фразу.

— Он говорит: около тридцати, с двумя машинами и пешим порядком. И говорит, что это — не военная тайна, потому что мы их и так не догоним. — Профессор посмотрел на меня. — Последнее — его слова. Я перевёл, как сказано.

— Не догоним, — сказал я. — И не собирались.

Профессор перевёл и это. Хеннинг кивнул — один раз, — и снова стал смотреть мимо. Он был не сломлен и не гордый. Он был человек, который две недели переносил ценное первым и задним выходом, и которого в последний раз не выпустил ЗИС, поставленный поперёк, — и я думал, что он это знает, и говорить об этом не собирается, и я — тоже.

— Профессор. Что не совпадает?

— Ничего. — Он подумал. — Я не могу подтвердить, что он — тот Хеннинг, который был у Глуска лично. Я могу подтвердить, что это — тот, чьё имя стоит в бумагах и здесь, и там. Это одно и то же имя; здесь оно подтверждено удостоверением с фотографией. Больше документы не дают.