Трофейная рота. Берём всё!

Я сел на песок у откоса, спиной к грузовику, и съел то, что дал Князь, и подумал о том, что до полудня — час, и что за этот час ничего не надо делать, кроме как ждать, и что я это умею хуже всего, — и не стал делать ничего.

Без четверти двенадцать Фрол подошёл от поворота и сказал:

— Капитан подтвердил. Ворота — их взвод берёт с двенадцати. Нам — по его сигналу за ними. Броня — первой, Руденко знает. Мы с тобой — на ЗИСе за бронёй. Дед с тягачом и будка — когда двор наш. Второй эшелон — Князь, Мелехин — от поста, когда я пошлю. — Он посмотрел на меня. — Это — то, что ты вчера хотел. Полдень, шестое.

— Это то, что мы вчера переложили, — сказал я. — Втроём.

— Ладно, — сказал Фрол. — Артиста буди.

Я пошёл будить Артиста, и он проснулся так же, как уснул, — за минуту, — и сел за руль, и посмотрел на дорогу вперёд, на узкое место, на грузовик у откоса, на будку за ним, на поворот, — и сказал вторую фразу за день:

— Дорога.

— Дорога, — сказал я.

И мы поехали к воротам.

# Глава 27. «Берём целиком»

Ворота взял их взвод, и я это видел с расстояния в сто метров, из-за поворота, лёжа за откосом рядом с Фролом, и это было не похоже на то, что я видел в кино в той жизни, — и похоже на то, что я видел в этой, за две недели: коротко, некрасиво и с результатом.

В двенадцать капитан дал сигнал — ракету, зелёную, — и взвод пошёл от поворота не по дороге, а по обе стороны от неё, лесом, и в это же время Исаев с брони, стоявшей на повороте, дал по воротам две длинные — не по воротам, по мешкам у ворот, где был пулемёт, и где он так и не заговорил: я потом видел эти мешки — их разнесло, и за ними никого не было. Охранение у ворот стреляло из-за ограды, из-за столбов, — недолго, — и потом перестало, и капитанские люди вошли в ворота, а мы с Фролом ждали ровно столько, сколько он сказал: пока лейтенант не поднимет руку.

— Наш участок, — сказал Фрол, когда рука поднялась, — от ворот направо, вдоль ограды, до навеса. Их — налево, и дальше, в глубину, к малому двору. Руденко — на броне, входит первым, встаёт у навеса и держит внутренние ворота и проезд за ними. Ты — за Руденко, с теми, кто будет спасать имущество. Не первым. За.

— За, — сказал я.

— И Ракитин. Техника остаётся за прикрытием. Пока я не скажу. Тягач — назад к посту, будка и ЗИС — у расчищенного места. Ты пойдёшь смотреть, что там, ногами. Когда скажу «двор наш» — тогда будка. Не раньше.

— Не раньше.

Он посмотрел на меня так, как смотрел утром у грузовика: не проверяя, а убеждаясь, что я это слышу тем же местом, что и он.

— Ты утром правильно остановил будку. Сегодня я останавливаю. Это одно и то же.

Я кивнул. Спорить тут было не о чем.

Броня вошла в ворота в четверть первого, и я вошёл за ней, — с Артистом, с Дедом, с щуплым, с водителем будки и его механиком, с одним стрелком, — семь человек, которым предстояло спасать то, что там было, и которые пока шли с оружием и без единого инструмента, кроме того, что было в карманах у Деда. Будка и ЗИС остались у расчищенного места. Тягач со своим водителем вернулся к посту, где стояли ещё четыре наши машины, оставались двое связистов, Профессор и люди второго эшелона. Все ждали сигнала, и сигнал к ним мог прийти двумя путями: станция — если капитанский пункт подтвердит; посыльный — если нет. Фрол послал посыльного заранее, с одним словом на бумажке: «ждать». Это был правильный посыльный, потому что «ждать» — единственное распоряжение, которое никогда не приходит слишком поздно.

Суров был на посту соседей тоже. Его «Опель» стоял там за подводами, с полным баком, готовый, — и Суров стоял при нём, и когда Фрол дал команду «допущенные — к двору, пешком», Суров оставил свой «Опель» под присмотром Мелехина и пошёл, — четыре километра, по открытому уже подходу, мимо грузовика у откоса, мимо будки за узким местом, мимо поворота, — вместе с Дроздом, со старшим ремонтником, с молчаливым и с Устиновым, которого Фрол велел прислать «на всякий случай». Это был час ходу. Я не знал тогда, что через час он мне понадобится именно таким — пешим, без своей машины, с руками, свободными для чужой.

* * *

Двор я увидел с брони — не с неё, а из-за неё, потому что вошёл следом, — и первое, что увидел, было не то, что искал.

Я искал девять «Опелей», — вернее, семь, — и верстаки, и навес, и рабочих. Верстаков не было — их убрали вчера, наблюдатель это написал. Навес был — пустой, с четырьмя столбами и с полосой чистой, вытоптанной земли под ним, где стояли верстаки. Рабочих не было — ни одного, ни живого, ни другого: их увезли или увели, и я потом узнал от капитана, что часть ушла ещё утром, пешком, на юго-запад, через задний выход, до того, как мы вошли. А «Опели» показывались не все сразу. Четыре я увидел с первого взгляда.

Двор был вот что. Большой, прямоугольный, вытянутый с востока на запад: ворота — восточные, у нас за спиной; ограда — по обеим длинным сторонам, справа и слева, деревянная, высокая; навес — справа, вдоль ограды, где был наш участок; постройка — слева, длинная, с воротами, закрытыми; и в дальней, западной, стенке двора — внутренние ворота, деревянные, двустворчатые, — те самые, о которых я говорил Фролу ещё после разведки, — а за ними, я знал по разведке, — проезд, короткий, к малому двору, где изба, где «начальство», и дальше — к заднему выходу, к лесу, сто пятьдесят — двести метров.

Так вот: четыре «Опеля» стояли во дворе. Один — у ограды справа, с открытым капотом, — тот, что не ходит, его я узнал. Три — в середине двора, носом на запад, к внутренним воротам, — в очередь. Бортовые, с ящиками в кузовах, закреплёнными, с канистрами на бортах, — готовые ехать, и не уехавшие. И перед ними, в самых внутренних воротах, — пятый: «Опель» с будкой, с большой, — я узнал её по крыше, которую видел с холма, — стоял наискось, наполовину в воротах, наполовину во дворе, левым задним колесом упёршись в закрытую створку, правым передним — в столб, и ему было некуда идти: ни вперёд, ни назад.

Я понял это сразу — так, как понимаешь на площадке, когда видишь, почему груз не идёт: не потому, что он тяжёлый, а потому что кто-то открыл только половину ворот.

Ворота были двустворчатые. Одна створка — правая — была открыта, внутрь проезда. Другая — левая — закрыта, и на ней, с нашей стороны, лежал в скобах деревянный брус, — запор, — обычный, толстый, какие кладут на ворота сараев, и его никто не снял. Немцы открыли одну створку. В одну створку прошли бы бортовые — узко, но прошли бы. Будка — большая, шире и выше, — не прошла: её повели в одну створку, наискось, потому что вторая закрыта, и она зацепила задним колесом закрытую створку, а передним — столб, и встала. И за ней, сбившись у ворот, встали три бортовых; между их бортами и навесом оставалась косая полоса свободной земли. И тот, кто её вёл, — вылез, и ушёл, и не вернулся, потому что в это время у главных ворот Исаев разнёс мешки.

Вот почему они уехали не все. Не потому, что мы быстрые. Потому что кто-то, торопясь, не снял брус.

— Ящик! — крикнул кто-то сбоку, и я повернулся.

Щуплый. Он стоял у навеса, у дальнего его конца, у самой западной стенки двора, — там, где стенка сходилась с оградой, в трёх шагах от внутренних ворот, — и показывал рукой на ящик. Я видел этот ящик: деревянный, длинный, с ручками, с крышкой набок, — и в нём, даже с двадцати шагов, видно было, что лежит: инструмент. Не наш ящик из первого двора, — другой, и полнее, — ключи, головки, что-то блестящее в ряд, — такой ящик, из-за которого Дед в первом дворе три часа ходил вокруг мастера. И щуплый уже шёл к нему. И механик будки — тоже. И Дед — Дед стоял и смотрел на него так, как смотрел на микрометры, и не шёл только потому, что он старше всех и умеет не идти сразу.

Ящик стоял у внутренних ворот. У проезда. У той дырки в западной стенке, за которой был малый двор, изба и те, кто оттуда ещё не ушёл. Руденко с броней стоял у навеса, и Исаев держал ворота и проезд в секторе, но «держал» — это значит, что если кто-то выйдет из-за поворота в видимую часть проезда, Исаев встретит его огнём, — а не что туда можно идти за ящиком.

— Стой! — сказал я. Не крикнул — сказал так, чтобы дошло до щуплого раньше, чем он сделает третий шаг. — Щуплый. Стой, где стоишь.

Он остановился.

— Ящик — не наш. Пока. Он у проезда, а за проездом — они. Ты за ним пойдёшь — и будешь стоять в воротах, спиной к малому двору, с ящиком в руках. Вернись к навесу.

Он вернулся. Не сразу — он посмотрел на ящик ещё раз, как смотрят на то, что уходит, — но вернулся.

— Григорий. — Я повернулся к Деду. — Ящик — потом. Сейчас — вот что. — Я показал на будку в воротах и на три бортовых за ней. — Четыре машины. Ходовые — не знаю, ты скажешь. Стоят в очередь к воротам, и первая — в воротах, наискось. Пока она там — три за ней не пройдут в ворота, и возле неё нельзя безопасно развести водителей. И весь проезд — закрыт. И мы не увидим, что за проездом, и они не увидят нас, — но и не уедет никто, и не подойдёт никто. Так?

— Так, — сказал Дед. Он уже смотрел не на ящик.

— Значит, первое — не ящик. Первое — будка. Вынуть её из ворот. Назад, во двор, к нам. Тогда — проезд свободен, три бортовых можно оттянуть от ворот по одной, ящик — забрать, и всё, что там дальше, — видеть.

— Вынуть — как? Она заклинена. Колесом в створку, передком в столб.

— Открыть вторую створку, — сказал я. — Снять брус. Тогда ворота — во всю ширину, и её можно вытянуть задним ходом прямо, не наискось. Не тягачом — своим ходом, если она ходит. Водителем. Задним ходом, во двор.

Дед посмотрел на будку. На брус. На меня.

— Если ходит.

— Если ходит. Ты скажешь.

— Я скажу, когда потрогаю. А потрогать я её могу, когда ты мне скажешь, что мне не выстрелят в затылок из проезда.

— Это Фрол скажет, — сказал я. — Я его сейчас спрошу.

* * *

Фрол был у навеса, — он прошёл вдоль ограды со своими стрелками до его дальнего конца и стоял там, за столбом, глядя на внутренние ворота, — и когда я подошёл, он уже знал, о чём я спрошу, потому что смотрел туда же.

— Хочешь в ворота, — сказал он.

— Хочу открыть вторую створку. Снять брус. С нашей стороны. Потом — водителя в будку, и назад, во двор. Мне нужно: чтобы, пока я у ворот, из проезда никто не стрелял. И чтобы, пока будка идёт назад, никто не стрелял через неё. Через двор. По тем, кто во дворе.

— Через двор стрелять не буду, — сказал Фрол. — Ни я, ни Исаев. Исаев стоит у навеса и смотрит в проезд — сбоку, под углом, в видимую часть, до поворота к избе. Кто выйдет из-за угла — получит очередь. По самому проезду и по воротам он не стреляет, пока там ты и будка. Это — его сектор, я ему сказал, он понял. — Он показал рукой. — Мои двое — вот сюда, к столбам ворот, по обе стороны, снаружи, за створки. Смотрят в проезд, стреляют только в проезд. ДП — на угол навеса, смотрит вдоль проезда. Пока вы у створок, огонь только дальше вас, по показавшейся цели, не через людей. Ты работаешь у запора. Снимаешь брус. Открываешь. Отходишь. Две минуты — я тебе дам. Больше — не дам, потому что ты будешь стоять в открытых воротах, лицом к малому двору.

— Две минуты.

— И не один. Двое с тобой — створки тяжёлые, ты их один не отведёшь, а ждать, пока отведёшь, я не буду. Бери своего стрелка и щуплого — щуплый лёгкий, он быстро отойдёт.

— Беру.

— Пошёл.

Это было не «погоди» и не «нет». Это было «пошёл», и я пошёл.

Брус лежал в скобах — двух, кованых, вбитых в створку и в столб, — и был тяжёлый, сырой, и его, я думаю, не снимали неделю, потому что немцы ходили в одну створку, и он им был не нужен. Я взялся за него с одного конца, стрелок — с другого, — и мы подняли его из скоб, вдвоём, с одного раза, — и он был тяжелее, чем я думал, и я это отмечаю, потому что в ту секунду думал именно об этом, а не о проезде за створкой. Мы отставили брус к столбу. Створка — левая — освободилась, и я толкнул её, и она не пошла, потому что в неё упиралось колесо будки, — я это знал, — и я сказал щуплому «толкай верх», и он налёг на верхнюю доску, а я на нижнюю, и стрелок — на середину, — и створка отошла от колеса на ладонь, на две, — и потом пошла сама, наружу, в проезд, — и я увидел проезд.

Короткий. Метров тридцать. Земляной, накатанный. С одной стороны — глухая стенка постройки, с другой — ограда. В конце — поворот направо, к малому двору, и за поворотом — не видно. В самом проезде — никого. Ни одной машины. Ни одного человека. Пусто, и от этого хуже, чем если бы было полно.

— Отходи, — сказал стрелок, и я отошёл, и он за мной, и щуплый первым, как Фрол и хотел, — и мы стояли у навеса, за столбом, и обе створки были распахнуты во всю ширину, — и будка стояла в воротах уже не заклиненная: её колесо больше ни во что не упиралось.

— Две минуты десять, — сказал Артист. Он опять смотрел на часы.

— Фрол сказал две.

— Фрол не смотрел на часы, — сказал Артист. — Я — смотрел. Я ему не скажу.

Теперь — водитель. Я не стал подгонять людей: до прихода допущенных с поста почти час держали освобождённые створки и смотрели в проезд.

У меня было трое: Артист, водитель будки и Дрозд, который час назад вышел с поста соседей и должен был вот-вот прийти. Артиста я не хотел: он был единственный водитель первого ЗИСа, и первый ЗИС мне ещё понадобится, — я это не знал, а чувствовал. Водитель будки — тот сказал сам: «Я свою знаю. Эту — нет. Она большая, у неё зад другой». Это было честно, и я это принял. И тут в ворота — в главные, восточные — вошли пешие с поста соседей: Суров, Дрозд, старший ремонтник, молчаливый, Устинов, — пять человек, час ходу, — и Суров, увидев будку в воротах, сказал ещё от главных ворот, через весь двор:

— Ага.

Не «что это». Не «ого». «Ага» — как говорят, когда видят работу, которая — твоя.

— Суров, — сказал я. — Иди сюда.

Он подошёл. Посмотрел на будку: наискось, в открытых воротах, передком в проезд, задом во двор. Посмотрел на двор за ней — на свободную его часть, между очередью бортовых и навесом, куда её можно было поставить. Посмотрел на меня.

— Задом? — спросил он.

— Задом. Прямо. Во двор. Вот сюда, — я показал, — к навесу, вдоль, чтобы не занять проезд трём бортовым. Я буду стоять там, — я показал на место у навеса, сбоку от будки, в её левом зеркале, если зеркало цело, — в двор, не в проезд. Ты меня видишь — едешь. Не видишь — стоишь.

— Как в выемке, — сказал Суров.

— Как в выемке. Только я не в кабине. Я — снаружи. Рукой.

Он кивнул. Пошёл к будке — через двор, мимо трёх бортовых, спокойно, как ходил у первого двора, — и полез в кабину, — правой дверью, потому что левая смотрела в проезд, — и сел, и я видел, как он, сев, замер на секунду, глядя на чужие приборы, на чужой руль, на чужие педали, — и потом положил руки. Это было то, что он делал в выемке, когда я вёл его машину по его руке: не торопился взять.

Дед стоял рядом со мной. Он не подходил к будке. Он ждал, пока ей не будет опасно, — и это было его правило, и я его не трогал.

— Она ходит? — спросил я его вполголоса.

— Не знаю. Он сейчас скажет.

Суров нажал на стартер. Мотор схватил — не с первого, со второго, — и заработал, — ровно, и Дед, стоявший рядом, чуть наклонил голову, как наклоняет, когда слушает, — и сказал:

— Мотор ровный. Тронется — посмотрим.

Я встал, где сказал: у навеса, сбоку от будки, на открытом, в её левом зеркале, — зеркало было цело, — лицом к Сурову. Поднял руку. Ладонь — на себя: «ко мне». Медленно.

И будка пошла.

Назад. Из ворот. Прямо, — потому что створки были открыты во всю ширину и ей больше не надо было идти наискось, — и правое переднее колесо отошло от столба, и левое заднее — от створки, которой уже не было на месте, — и она вышла из ворот во двор, вся, задним ходом, — и я вёл её рукой: на себя, на себя, чуть вправо — ладонь вбок, — на себя, — и она шла туда, куда я показывал, потому что Суров смотрел в зеркало, на мою руку, и делал то, что видел, — и когда её зад поравнялся с концом навеса, я поднял кулак: «стой». Она встала. Ровно. Вдоль навеса. Свободная часть двора осталась свободной. Проезд — внутренние ворота — стоял пустой, распахнутый, и в нём было видно все тридцать метров до поворота.

Суров заглушил мотор. Вылез. Посмотрел на будку — не как на трофей, как на машину, которую только что поставил, — и сказал:

— Зеркало у неё хорошее.

— У тебя тоже, — сказал я.

— У меня зеркало давно целое, — сказал Суров. — Князь мне окно вместо фанерки застеклил. Теперь совсем хорошо.

И Дед пошёл к будке. Сейчас, — когда она стояла у навеса, в дальнем от проезда конце двора, за очередью бортовых, за стрелками у столбов, за сектором Исаева, — сейчас было можно. Он обошёл её, как обходил всё: кругом, сначала не трогая. Потом открыл заднюю дверь кузова. Заглянул. И я услышал, как он выдохнул, — не сказал ничего, выдохнул, — и это было то, что он делал в первом дворе у ящиков, только там он ходил три часа, а здесь у него не было трёх часов, и он это знал.

— Что там?

— Потом, — сказал Дед. — Сначала — те три. Потом — эта. Потом — ящик. По одной.

* * *

По одной — так и было.

Три бортовых стояли в очередь к воротам, носом на запад, и теперь, когда будка ушла из ворот, им было куда идти: не в ворота — от ворот, во двор, задом, по одной, в свободную часть, к ограде слева, вдоль, так, чтобы проезд и середина двора остались чистыми. Это я расписал за минуту: Дрозд — первую, Суров — вторую, — после будки, не одновременно, потому что Суров не мог быть в двух машинах сразу, — водитель будки — третью, если она не хуже его собственной. Каждую — Дед сначала слушает: заводится или нет. Каждую — я веду рукой, стоя, где видно.

Первая завелась. Дрозд сел в неё, посмотрел на меня через двор — я стоял у ограды слева, там, куда ей идти, — и спросил, не выходя из кабины, громко:

— Рукой поведёте, как у Фрола, или свистком, как у Руденко?

— Как у меня, — сказал я. — На себя — ко мне. Кулак — стой. Ладонь вбок — туда. Больше ничего.

— Рукой, как у Фрола, — сказал Дрозд. — Руденко не говорите.

И повёл, — задом, по руке, ровно, — и я вспомнил, как на стоянке у Несвижа Фрол с Руденко проверяли руку и свисток, и подумал, что Дрозд, видимо, для себя этот спор решил. Он поставил её у ограды слева, — вдоль, как я показал, — и вылез, и сказал: «Первая». Вторая — завелась со второго раза, и Суров поставил её рядом. Третью водитель будки завёл с первого, и Дед сказал «эта — лучше всех», и водитель будки поставил её третьей, и это была его первая чужая машина, и он вылез из неё так, как вылезают из чужой машины: осторожно, будто в ней что-то можно сломать, выходя.

Три бортовых — у ограды слева, в ряд. Будка большая — у навеса, справа. Середина — чистая. Проезд — открыт, и в нём видны тридцать метров и поворот, и у столбов — стрелки Фрола, и на углу навеса — ДП, и у навеса, ближе к воротам, — броня с Исаевым, глядящая через внутренние ворота вдоль видимого проезда до поворота к избе.

И только тогда — ящик.

Я послал за ним щуплого и молчаливого, вдвоём, — не бегом, — и они принесли его от западной стенки к навесу, к будке, и поставили, и Дед открыл крышку, и посмотрел, и закрыл, и сказал: «Хороший. Немецкий. Не трогать до вечера, сейчас — не до него», — и это было самое сильное, что я от него слышал за две недели, потому что в первом дворе он не мог отойти от микрометров, а здесь — отошёл сам.

Теперь — что мы взяли.

Дед смотрел это до вечера, — не один: старший ремонтник, молчаливый, щуплый, механик будки, — по одной, как обещал, — и не заводя ничего, что не завелось само, и не лазя ни под что, пока Фрол не сказал, что под это можно лезть. К вечеру он доложил, стоя у будки, с руками в масле, и это был не список — это был осмотр:

— Ходовых — пять. Бортовых — три, вот эти, у ограды. У одной масло на нижней отметке, я долил, у второй — вода, долил, у третьей — ничего, она лучше всех. Мастерских — две: большая, — он кивнул на будку у навеса, — и малая. — Малую я не видел, и Дед объяснил: — Она стояла в постройке, за воротами, закрытыми. Фрол открыл, когда двор стал наш. Там — она одна, и пусто. Заводится. — Он помолчал. — Шестой — тот, у ограды, с капотом. Не ходит. Мотор — не работает, и я не знаю, почему: я не заводил, я слушал, как его крутит стартер, — крутит, не схватывает. Топливо, зажигание, компрессия — не знаю, что. Смотреть — не здесь и не сейчас, здесь я его не починю, а испорчу. Ходовая у него целая, колёса целые, его можно тащить. Тягачом.

— Всё?

— Всё, что во дворе. — Дед вытер руки. — Что за проездом — не знаю. Я туда не ходил, и не пойду, пока не скажут.

Что за проездом — знал Фрол, и он это сказал мне отдельно, у навеса, когда пришёл от Руденко в седьмом часу.

— Малый двор — их. Изба — их. Задний выход — их. Там — карман: изба, ограда, выезд в лес, метров сто пятьдесят от наших внутренних ворот. Сколько их там — не знаю: не взвод, меньше, взвод они потеряли у ворот и по дороге. Стреляют — редко, из-за избы, через проезд, если кто-то из наших выходит на поворот. Когда они высовывались в видимую часть проезда, Исаев их дважды укладывал, — он расходовал, я считал: после утренних двухсот — ещё четыреста, с полуденным боем у ворот. Осталось тысяча восемьсот пятьдесят. Хватит. — Он посмотрел на проезд. — Соседи идут лесом, слева, к их заднему выходу, — капитан сказал: к ночи выйдут к нему, обложат. Тогда карман — с трёх сторон: мы через проезд, они — лесом. Четвёртая — сам выход. Узкий. Туда — завтра.

— Хеннинг там?

— Не знаю. Никто не знает. Там — кто-то в форме, с бумагами, наблюдатель это видел. Кто — увидим, когда возьмём. Не раньше.

— Не раньше, — сказал я.

— И ещё, — сказал Фрол. — У заднего выхода — машина. Бортовой «Опель», — Руденко видел с угла, когда ходил смотреть, куда его стрелки смотрят: стоит у самого выезда, носом в лес. Не из этих, — он кивнул на три у ограды. — Другой. Их — тот, что был в малом дворе, я думаю. Они на нём уедут, если мы дадим.

— Не дадим.

— Завтра, — сказал Фрол. — Сегодня — двор, и ночь, и смены. Ты Устинова видел? Он всех обошёл, кто здесь. Царапины. У Колосова рука — как была. Тяжёлых нет. Ни у нас, ни у соседей, капитан сказал, — у них двое лёгких, у ворот.

— Ни у нас.

— Ни у нас, — сказал Фрол. И добавил, — не мне, себе: — Так и надо брать.

* * *

К ночи двор стал наш так, как становится своим место, где ты поставил свои машины.

Фрол сказал «двор наш» в восьмом часу, — и это было то самое «не раньше», после которого можно, — и посыльный получил два поручения: водителю будки — подавать её от расчищенного места, Артисту — забрать с поста Князя с котлом. Они ушли к своим машинам. К сумеркам в главные ворота вошла наша будка, — та, что прошла узкое место утром, — и за ней ЗИС Артиста, который ходил за ней и за Князем и за котлом, — и Князь, слезая с ЗИСа с половником, сказал, оглядев двор: «Так. Где ставить?», — и поставил там, где я показал: у навеса, за большой будкой, где было тише всего.

Остальные пять — второй ЗИС, три «Опеля» и тягач — остались на посту соседей. Так сказал Фрол, и так было правильно: двор был наш, но проезд — проезд смотрел в карман, где сидели те, кто ещё не ушёл, и держать во дворе на ночь восемь машин, из которых пять — не нужны здесь до завтра, было бы тем, что Фрол называл «ставить добро под чужой глаз». Мелехин держал пост соседей со своими, с Профессором, со связистами, с тягачом. Здесь были: наш ЗИС, наша будка, наша броня, — и пять чужих ходовых, и один чужой мёртвый, и ящик.

Три наших я поставил сам: броню — у навеса, ближе к внутренним воротам, так, чтобы Исаев с передней установки смотрел в проезд, оставаясь за бронёй своего места, — Руденко на ней, на ночь, с четырьмя. ЗИС — в глубине, у постройки, носом к главным воротам: если понадобится быстро — Артист выедет, не разворачиваясь. Будку — рядом с большой чужой, у навеса, — и вот тут произошло то, ради чего, я думаю, Дед сегодня и дожил до вечера.

Он посмотрел на большую чужую будку — ту, что Суров поставил у навеса, вдоль, ровно, — и на нашу, которую водитель будки только что поставил рядом, — и сказал:

— Кто её так поставил?

— Кого?

— Эту. — Он показал на нашу. Не на чужую — на нашу. — Она стоит на уклоне. Носом вниз. Тут навес, тут земля утоптана, тут — уклон к ограде, я видел, когда ходил. Она носом вниз — масло в картере к передней стенке, ночь простоит — утром на щупе одно, а в моторе другое. И задняя дверь — в сторону чужой, впритык, не открыть, если ночью надо будет что-то взять. И правое переднее — на камне.

Водитель будки, который её поставил, стоял рядом и слушал так, как слушают то, что заслужили.

— Я её сейчас переставлю.

— Ты её сейчас переставишь, — сказал Дед, — а я тебе покажу, куда. Не «вон туда». Куда. — И пошёл, и показал: развернуться, встать носом к воротам, задом к навесу, на ровное, дверью — в свободное, — и водитель переставил, а Дед стоял и смотрел, и потом обошёл её, и потрогал ладонью правое переднее, и сказал «так», — и только тогда сел.