Трофейная рота. Берём всё!

— Достаточно, — сказал я. — Остальное — не наше. Наше — сдать.

Пленных — одиннадцать, с раненым, — Фрол поставил под охрану в постройке большого двора, — не в избе: изба была на краю, а постройка — внутри, за нашими воротами, — с двумя стрелками у дверей и сменой, и Устинов перевязал раненого, и Князь — Князь, который пришёл к малому двору, когда там уже никто не стрелял, и посмотрел на одиннадцать так, как смотрел на всё, что надо было кормить, — сказал: «Одиннадцать. Кормить — по норме. Сапоги — не трогать, я знаю приказ, и вы знаете». Это он сказал не мне. Это он сказал щуплому, который смотрел на сапоги майора так же, как вчера — на ящик, и щуплый отвёл глаза. Потом Князь посчитал одиннадцать ещё раз, по головам, при них, и сказал стрелку у дверей: «Воды — сейчас. Еда — с нашими, по очереди, после наших. Раненому — первому, Устинов скажет, когда». Стрелок сказал «так», и Князь пошёл к котлу, и по дороге сказал мне, не оборачиваясь: «Одиннадцать ртов. Я на них не рассчитывал. Семь водителей — рассчитывал. Всё равно выходит недостача: четыре». — «Водители придут». — «Придут — сварю. А эти — уже здесь». И это было, я думаю, единственное, что в тот день огорчило старшину Князева: не одиннадцать пленных, а то, что они не были в его ведомости заранее.

Шестой «Опель» — тот, что встал перед нашим ЗИСом, — повёл Суров. Он пришёл проулком с Дедом, когда Фрол сказал «можно», и Дед обошёл «Опель», послушал, как заводится, — завёлся с первого, после короткого выезда он ещё не остыл, — и сказал «ходит», и Суров сел и повёл его задом по проулку, — сто тридцать метров задним ходом, по моей руке, потому что развернуться в проулке было негде, — до угла, до проезда, до створок, во двор, — и поставил четвёртым к трём у ограды слева. Шесть ходовых: четыре бортовых, две мастерские. Седьмой — мёртвый, у ограды справа, с закрытым капотом. Семь. Все — чужие. Все — армейские, с сегодняшнего дня. Ни одного — нашего.

Наш ЗИС Артист вывел из проулка сам — задом, до угла, разворот у створок, — и поставил у постройки, где он стоял ночью, носом к главным воротам, — и сел на подножку, и стал ковырять пальцем дырку в дверце, и Дед сказал ему «не ковыряй, хуже будет», и Артист перестал.

Только тогда — когда одиннадцать были под охраной, и шестой стоял у ограды, и ЗИС у постройки, и броня вернулась на своё место у навеса, и ДП слез с крыши, и соседи ушли к своим, — только тогда я сказал то, что надо было сказать, и сказал это не речью, а по одному.

Фролу: что он дал пять минут и восемь человек, и что ДП на крыше и Исаев по ограде — это было то, из-за чего в машине три дырки, а не тридцать. Фрол сказал: «Это моё. Твоё — что ты увидел, куда они поедут, и сказал мне выполнимое. Я не спорю с выполнимым». Артисту: что ЗИС встал поперёк там, где надо, и тогда, когда надо, и что это не таран, а парковка, и что я никогда не видел, чтобы так парковали. Артист сказал: «Я видел. Вы — в выемке. Только вы были внутри». Стрелку с угла: что он с ночи видел то, что видел, и сказал это перечнем, а не выводом, и что без его «выкидывают, освобождают, стелют» я бы смотрел на три машины на дальней дороге и думал, что это — они. Стрелок сказал «что видел» — и больше ничего, и это был лучший ответ. И соседям — капитану, который пришёл в большой двор в восьмом часу, — что его сержант с людьми стоял за столбами с ночи, и что без них выход был бы закрыт с одной стороны, а надо — с двух. Капитан сказал: «Мне сказали «держать снаружи». Я держал. Ваш — поперёк, мой — за столбами. Хорошо стоит», — и это был уже третий человек, сказавший про ЗИС «хорошо стоит», и Артист, я видел, это слышал.

А потом — за завтраком, который Князь всё-таки сварил, потому что «семь водителей не пришли, а майор пришёл, значит, порции — по счёту», — Артист, который до этой минуты молчал с таким видом, будто ему это дорого стоит, сказал, глядя в котелок:

— Алексей Палыч. А майора — куда? В ведомость?

— Какую ведомость?

— Ну — семь «Опелей». Шесть ходовых, один на тягач. Это ж мы сдавать будем, по списку, Князь напишет. А майор? Он же с ними. Он же к ним — прилагается.

— Он не прилагается, — сказал Князь раньше меня. — Он — под охраной. По приказу. Ведомость — на технику. На людей — другая бумага, и не моя.

— Я понимаю, что не твоя, — сказал Артист. — Я про то, как рассказывать. «Взяли семь машин и майора» — или «взяли майора, а к нему семь машин»?

— Как было, — сказал Дед, не поднимая головы от котелка. — Сначала — двор. Потом — машины. Потом — майор. Майор — последний. Он сам так хотел: ехать последним. Мы ему не помешали. Мы ему помешали уехать.

— «Майор прилагается», — сказал Артист. — Я так буду рассказывать. Коротко.

— Ты — коротко? — сказал Суров. Он за две недели, кажется, впервые сказал что-то сам, не в ответ.

— Я умею, — сказал Артист. — Вы просто не слышали.

— Мы сегодня слышали, — сказал Фрол. — Ты полчаса лежал за колесом и сказал одно слово: «фанера». Это было лучшее твоё выступление.

— Аудитория была плохая, — сказал Артист. — Стреляли.

И Профессор, который ел стоя, с бумагами под мышкой, сказал то, что должен был сказать он, а не кто-то другой:

— В документах будет так: «7 июля 1944 года, в результате действий группы совместно с подразделением соседней пехоты, объект занят, личный состав противника в количестве одиннадцати человек, включая майора Хеннинга К., взят в плен и передан под охрану. Захвачено: автомашин «Опель» — семь, из них на ходу — шесть». — Он помолчал. — Майор — в отдельной строке. Не «прилагается». Это для Артиста. Для бумаги — «взят в плен».

— Для бумаги — пусть, — сказал Артист. — Для людей — прилагается.

И я ел, и смотрел на двор, — на семь чужих у ограды, на три своих у постройки и навеса, на постройку, где сидели одиннадцать, на распахнутые внутренние ворота, за которыми проулок и столбы, и лес, и в лесу — никого, — и думал не про майора. Майор был последний. Я думал про то, что Хеннинг две недели уезжал от нас первым и задним выходом, а мы две недели ехали за ним и брали то, что он оставлял, — и сегодня он оставил всё. Целиком. И себя.

Мы это не искали. Мы это взяли по дороге.

Он прилагался.

# Глава 29. «Всё, что увезли»

Семь водителей приехали в десятом часу, на армейском ЗИСе с брезентом, — по нашей дороге, через пост соседей, через узкое место мимо грузовика у откоса, через поворот и главные ворота, — и ЗИС этот не был наш и не стал: он въехал во двор и высадил семерых, включая старшего сержанта. Потом ЗИС развернулся и встал у главных ворот, снаружи, со своим водителем, который вылез, закурил и на двор не смотрел. Ему было не велено. Ему было велено привезти и отвезти.

Семеро — были водители. Это было видно сразу, по тому, как они вошли во двор: не глядя на постройку, где сидели одиннадцать, не глядя на броню у навеса, не глядя на меня, — глядя на «Опели». Четыре бортовых у ограды слева. Две будки — большая у навеса, малая, которую вчера вывели из постройки и поставили рядом с большой. Один у ограды справа, с закрытым капотом. Семь. Они посчитали их так же, как я считал в первый день у Глуска: глазами, не двигая губами.

— Сержант Лапин, автомобильный отдел, — сказал старший. — Семь водителей, по заявке. Принять и вести. Бензин — на ЗИСе, канистрами, на шесть машин, по расчёту службы. Седьмая — сказано: буксир. Кто показывает?

— Дед, — сказал я. — Григорий. Механик. И его люди. Я — потом, про порядок.

Дед показывал так, как показывал бы свою машину покупателю, если бы у него была своя машина и он захотел её продать, чего не случилось бы никогда. По одной. К каждой подводил водителя — одного, того, кому она достанется, — и говорил не «хорошая», а что есть.

— Эта. Бортовая. Масло — я долил вчера, было на нижней. Вода — полная. Резина — целая, задняя левая — потёртая, но доедет. Тормоза — я проверил ходом на десять метров, держат. Заводится с первого. Груз — закреплён, они сами крепили, я перепроверил. Не мой. Твой.

Водитель — молодой, с пилоткой на затылке — сел, завёл, послушал, вылез, обошёл, пнул заднюю левую, посмотрел на Деда, — и Дед сказал «я же говорю — потёртая», — и водитель сказал «доедет», и это был приём.

— Эта. Бортовая. Со второго раза заводится, холодная. Прогреешь — с первого. Воды было мало — долил. Остальное — как у той.

— Эта — лучше всех. Ничего не долито, ничего не трогал. Не потому что лень — потому что не надо было.

— Эта — с проулка, сегодняшняя. После выезда ещё тёплая, она мне понравилась. Тормоза — держат, я проверил отдельно. Перед нашим ЗИСом она тоже остановилась как надо. — Это Дед сказал без улыбки, но старший ремонтник, стоявший рядом, улыбнулся за него.

Будки — две — он показывал дольше. Малую — водителю постарше, с усами, который спросил не «заводится?», а «что внутри?», — и Дед открыл заднюю дверь и показал: «Полки. Тиски малые. Верстак — нет, откидного нет, стол. Инструмент — ручной, в ящиках, по местам. Не трогал». Большую — самому Лапину: он остановился у её кузова и спросил про крепление верстака. Седьмому достался мёртвый; я его отметил — спокойный, невысокий, без видимого огорчения. Кому-то надо было вести и этот.

— Эта, — сказал Дед про мёртвого, и водитель подошёл. — Мотор — не работает. Стартер крутит, не схватывает. Что — не знаю, и здесь не узнаю. Колёса — целые, все четыре, я вчера проверил, сегодня ещё раз. Руль — крутится, свободно, тяги целые. Тормоза — ножной держит, я проверял, толкали втроём, — держит. Ручной — держит. Это всё, что тебе надо: рулить и тормозить. Мотор — не твой. Мотор — тягача.

— Понял, — сказал водитель. — Рулить и тормозить. На тросе бывал.

— Тогда ладно, — сказал Дед, и это было «ладно», которое он говорил Селиванову.

Лапин, стоявший рядом со мной всё это время, посмотрел на наш ряд у постройки и навеса — на броню, на нашу будку, на ЗИС с тремя дырками, — и спросил то, что, я думаю, хотел спросить с той минуты, как въехал:

— А эти? Броневик, тягач, будка ваша? По заявке — семь. Эти — не по заявке?

— Эти — не по заявке, — сказал я. — Эти — наши. На службе. Мы на них приехали и на них уедем.

— Броневик — ваш?

— Наш. Нашли без хозяина, завели, приняли. Пулемёт — наш, с патронами по учёту. Водитель — наш, он на таком ездил. Если у автомобильного отдела есть другое мнение — оно будет у майора Чумакова, не здесь.

— Другого мнения нет, — сказал Лапин. — Мне сказано: семь. Я просто смотрю. — Он посмотрел ещё раз. — У нас в парке такого нет.

— У нас — есть, — сказал Артист, проходя мимо с ведром воды. Ему не надо было публики, публика сама пришла.

Пока Дед показывал, Суров ушёл. Ушёл пешком, — на пост соседей, четыре километра, по открытой дороге, — с Князем, со старшим ремонтником, с молчаливым, со щуплым, с Дроздом и с двумя стрелками, которых Фрол отпустил, — потому что на посту соседей стояли пять наших, и среди них — его «Опель». Вести его поручено Сурову; искать замену, когда все свои водители на месте, незачем. Я это сказал ему, и он сказал «ясно», и пошёл, и я видел, как он шёл через двор: не оглядываясь на чужую большую будку, которую вчера поставил по моей руке, — потому что она была вчера, а его «Опель» — сегодня.

Через два часа пришёл посыльный от Мелехина: «На посту соседей — Суров принял Т-01, все пять — готовы, идём по вашему разрешению». Разрешение я отправил с Суровым ещё на выходе: собрать людей, принять свои машины и подавать по одной, тягач замыкающим, Мелехин старший. К полудню они вошли в главные ворота — второй ЗИС, Суров, Дрозд, второй водитель, тягач с щуплым на подножке, — и во дворе стало восемь наших и семь чужих, пятнадцать, — и ещё армейский ЗИС снаружи, и ещё то, что должно было приехать за пленными. Двор был большой. Он вместил.

* * *

Порядок был вот что, и я его сказал вслух, стоя посреди двора, при всех — при Деде, Фроле, Князе, Лапине и остальных шести водителях, — потому что порядок вывоза, как порядок подъёма, надо говорить один раз и всем сразу, иначе каждый поднимает своё.

— Ворота — главные, восточные. Дорога — четыре километра до поста соседей, потом двадцать два до парка западнее Несвижа, — та, по которой вы приехали. Узкое место — проезд есть, я его мерил будкой, там прошла наша, пройдёт и большая. Идём так. Броня — первой, до поста соседей, там встаёт и ждёт всех. Потом — чужие шесть, по одной, с интервалом, чтобы видеть переднего и не упираться. Между ними — наши: после второго чужого — первый ЗИС, после четвёртого — второй, после шестого — три наших «Опеля». Потом — наша будка. Замыкающим — тягач с седьмым на тросе, — и с тягачом идёт охрана, потому что трос не бегает. Останавливаемся на посту соседей все, собираемся, сдаём пленных конвою, — и в парк западнее Несвижа, тем же порядком. Вопросы?

— Один, — сказал Лапин. — Мои шестеро — в чужих машинах одни. Если встанет?

— Если встанет — стоит и ждёт. Следующий за ним — наш, он увидит. У нас есть, чем зацепить любую, и есть, кому. Ни один не остаётся один дольше, чем идёт наш следующий.

— Тогда — нет вопросов.

— Есть у меня, — сказал Князь.

Я знал, что будет у него.

— Груз. — Он показал на то, что лежало под навесом и у постройки: ящики, снятые вчера с мёртвого «Опеля», — закрытые, тяжёлые, с чем-то, что Дед назвал «запчасти, немецкие, по нашим не подойдут, но армия разберётся»; ящик инструмента, тот, с угла, и ещё два поменьше из постройки; канистры — десятка полтора, полные и полупустые; остальное — мелочь, тоже в ящиках. — Это всё — армейское, я знаю. Но везём — мы. На чём? У чужих кузова — заняты, у них своё закреплено, туда не влезет. У нас — три «Опеля», два ЗИСа и будка. В будке — рабочее оснащение Деда, туда нельзя. На ЗИСах — люди: первый — восемь, второй — шесть, и котёл. На «Опелях» — по шесть на каждом, считая тех, кто до поста пойдёт в охране. Это — восемнадцать на «Опелях» и четырнадцать на ЗИСах, и десять на броне, и по двое в будке и тягаче — сорок шесть. Куда — ящики?

— В кузова «Опелей», — сказал я. — Не на людей — рядом. По-разному. Т-01 — Сурову — закрытую тару с запчастями: она тяжёлая, ровная, её ставим к кабине, крепим, а люди — сзади, на скамьях, лицом к борту. Т-02 — Дрозду — ручной инструмент, ящики, три, они лёгкие, — к кабине, люди — сзади. Т-03 — второму водителю — канистры: их стягиваем вдоль бортов, по обе стороны, — между ними — люди. Ни одного человека — на грузе. Ни одного ящика — на человеке. И нагрузка — в пределах: Дед скажет по каждой, сколько можно, и больше — не грузим. Сначала проверим размещение всего, потом дадим выход.

— Т-03 — канистры и люди в одном кузове, — сказал Князь. — Бензин и люди.

— Канистры — закрытые, стянутые, стоя. Люди — сидя, между. Двадцать шесть километров всего. Если Дед скажет, что так нельзя, — канистры в ЗИС Артиста, а из ЗИСа — двое на «Опель». Григорий?

— Можно, — сказал Дед. — Если стянуты и не бьются. Я посмотрю сам. Я бы в бензин людей не сажал, но по обочине у нас ехать некуда.

— Тогда — так, — сказал Князь. — Но я посмотрю, как стянуты. И котёл — на второй ЗИС, ко мне, и на него — никаких ящиков.

— На него — никаких.

И грузили — час. Не суетясь. Дед ходил от «Опеля» к «Опелю» и говорил «сюда — ещё один», «сюда — хватит, дальше — рессоры», и Князь ходил за ним и проверял стяжки на канистрах, и щуплый с молчаливым носили, и семеро чужих водителей сидели в своих чужих кабинах и смотрели, — им было не велено помогать, и они не помогали, но смотрели с интересом, — и Лапин сказал мне, глядя, как Дед переставляет ящик с Т-02 к Сурову: «У вас механик — как старшина», — и я сказал: «У нас старшина — как механик. Они друг друга проверяют».

Первой ушла броня. В час. Руденко на ней, десять человек, — как пришла. За ней — первый чужой бортовой, — водитель с пилоткой на затылке, — он тронулся так, как трогаются с чужой машиной в первый раз: осторожно, — и прошёл главные ворота, — и вот тогда я это увидел.

Не гордость. Я про это уже говорил вчера — гордость потом. Это было другое.

Ворота — главные — я видел вчера с поворота, когда их брал их взвод. Сегодня в них шёл чужой «Опель» с нашим порядковым номером в колонне. За ним — второй. За вторым — наш ЗИС, Артист, — и в кабине рядом с Артистом сидел я, а в кузове — Дед, Профессор и связисты. Два места — Фролу и стрелку — оставили до поста: они шли с пленными. Там нас снова будет восемь. За нами — третий чужой, четвёртый. За ними — второй ЗИС, с Князем, с котлом. Потом — пятый и шестой чужие: две будки, малая и большая, — и большая шла ровно, как вчера по моей руке, только теперь её вёл не Суров, — и я видел в её зеркале лицо чужого водителя, спокойное. Потом — наши три «Опеля»: Суров с закрытой тарой у кабины и людьми на скамьях, Дрозд с тремя ящиками, второй водитель с канистрами вдоль бортов и людьми между ними. Потом — наша будка, с Дедом... — нет, Дед был в ЗИСе, — с водителем будки и механиком, — и Дед оглянулся из кузова ЗИСа, чтобы её увидеть, и увидел, и отвернулся. Потом — тягач с седьмым, — но тягач шёл последним, и о нём — отдельно.

Я смотрел на это из кабины, в зеркало и вперёд, и видел не «колонну». Я видел: ЗИС, который нам дали в первое утро. «Опель», который мы взяли в первое утро и который я вёл в выемке по руке Сурова. ЗИС, который мы в первый день не бросили и провели километр с водой в радиаторе. Будку, за которую отвечали ночью. Тягач, который взяли за немецкий счёт. «Опель» Дрозда с обочины, «Опель» из выемки, с тысячей патронов. Броню без хозяина. Восемь. И между ними — семь чужих, которые ехали потому, что эти восемь были. Не «благодаря». Потому что. Без брони не легло бы охранение. Без тягача стоял бы грузовик поперёк. Без будки нечем было бы мерить. Без ЗИСа нечем было бы закрыть выход. Без «Опелей» некуда было бы положить ящики. Без Деда — нечем было бы сказать «ходит».

Всё, что мы взяли за две недели, ехало сейчас по этой дороге и везло то, что мы взяли за два дня.

Узкое место мы прошли шагом. Грузовик у откоса стоял, где Дед его поставил, и каждая машина проходила мимо него на расстоянии вытянутой руки, и никто не зацепил, и никто не заехал на мягкую обочину у канавы, потому что я сказал каждому водителю, включая чужих: «У канавы — мягко. Серединой». Лапин это передал своим. Они прошли серединой.

* * *

Тягач шёл последним, и на посту я вышел ему навстречу пешком: последний в колонне — тот, кого никто не видит, и его надо видеть кому-то. Но к этому моменту я уже видел, как связка начала путь: перед общим выходом мы с Дедом оставались при ней во дворе.

С седьмого «Опеля» сняли всё ещё вчера, — ящики, канистры, — и он был порожний, лёгкий, с закрытым капотом, — и Дед перед выходом сделал с ним то, что делал с грузовиком у откоса, только не спеша, потому что здесь никто не стрелял: обошёл, потрогал колёса — все четыре, повернул руль до упора туда и сюда, нажал ногой на тормоз, — и трос повесил не короткий, а средний, «чтобы на поворотах не рвал и не наезжал», — и посадил седьмого водителя за руль, и сказал ему три вещи, которые я запомнил, потому что они были сказаны так, как на площадке говорят стропальщику перед подъёмом:

— Первое. Ты не едешь — тебя везут. Руль — только чтобы держать в колее за тягачом. Не рули сам. Второе. Тормоз — твой. Тягач встал — ты тормозишь, чтоб не догнать его. Тягач пошёл — отпускаешь. Не раньше. Третье. Спуск — тормозишь заранее, до того, как трос ослаб. Ослаб — значит, ты его догоняешь. Догнал — ударил. Всё.

— Всё, — повторил водитель. — На тросе бывал. Так и есть.

— Тогда — поехали.

Тягач вёл наш водитель, — тот, что ходил за Дедом с отстойником и «запоминал», — и щуплый рядом с ним, — и я прошёл рядом первые метры при пробе во дворе и смотрел на трос, — и трос натянулся ровно, и седьмой пошёл за тягачом, как идёт лодка за лодкой, — и остановился перед воротами. Проба кончилась. Я вернулся к первому ЗИСу, Дед — к своим проверкам, а связка дождалась общего выхода. На дороге четверо стрелков Фрола шли возле буксира; сам Фрол с оставшейся охраной вёл пленных следом. Их места в своих кузовах оставались свободными до поста.

Ничего не случилось. Я это опять отмечаю, потому что это — результат. Узкое место связка прошла шагом, серединой, и седьмой водитель на тросе держал колею так, что Дед, я думаю, сказал бы «ладно». Спуск к ручью — притормозил заранее. Мостик — прошли по одному: тягач, потом — трос, потом — седьмой. И к посту соседей они пришли, когда все остальные уже стояли там, — тринадцать машин, включая броню у поста, и капитан с лейтенантом, и пехота, которая смотрела на это так, как смотрела вчера на броню: как на чужое под своим флагом.

На посту соседей стояла ещё одна машина, которой утром не было: полуторка с конвоем. Лейтенант — не капитанский, другой, с бумагой от Чумакова, — и шестеро с ним, — и это был конвой за одиннадцатью.

Десять пленных пришли на пост пешком под нашей охраной. Раненого привёз армейский ЗИС, освободившийся после доставки водителей; Устинов ехал с ним. У поста стояла санитарная повозка, которую мы видели ещё вчера. Туда Устинов и передал немца для отправки в лечебное учреждение: в общий этап раненого не повели.

Фрол сдал десятерых лейтенанту по счёту, вслух: «Десять, один — майор. Ещё один передан медицинской службе, отметка — здесь». Профессор подал документы: отдельно на десятерых, отдельно на отправленного с санитарной повозкой. Лейтенант сверил людей, посмотрел на Хеннинга — тот стоял ровно, глядя мимо, — и подписал акт. В наших бумагах сошлись все одиннадцать, и за каждого теперь отвечал тот, кто принял.

Хеннинг сел в кузов полуторки, — сам, — и не посмотрел на семь «Опелей», стоявших в ряд у поста. Я думал, посмотрит. Не посмотрел. Он смотрел вперёд, туда, куда его повезут, — и это было, я думаю, единственное, что ему оставалось из того, чем он занимался две недели: смотреть вперёд.

— Не оглянулся, — сказал Артист рядом. Он видел то же.

— Ему не на что, — сказал я.

— Есть на что, — сказал Артист. — Семь машин. Я бы оглянулся.

— Ты не он.

— Я — точно не он, — сказал Артист. — У меня — ЗИС с тремя дырками, и я его не брошу.

Полуторка ушла первой, — вперёд, к парку западнее Несвижа, с конвоем, — а мы тронулись за ней через полчаса, тем же порядком: броня, шесть чужих вперемежку с нашими, будка, тягач с седьмым, — двадцать два километра, — и армейский ЗИС с брезентом, в котором утром приехали семеро, шёл теперь пустой, замыкающим, за тягачом, — со своим водителем, который так и не посмотрел на двор.

* * *

В парк западнее Несвижа мы пришли в седьмом часу, и там нас ждали.

Не «встречали». Ждали: у въезда в парк, где неделю назад Чумаков поставил нашу палатку, стояли двое — из автомобильного отдела, из трофейной службы, — с бумагами, с карандашами, с тем видом, который бывает у людей, которым надо принять семь машин и привезённое имущество до темноты и которые об этом знают. И Чумаков. Не у палатки — у въезда. Стоя.

Приём был вот что. Шесть ходовых — по одной: подходит, встаёт, водитель глушит, приёмщик смотрит, записывает: марка, номер по нашему списку, состояние по слову Деда, — и Дед стоял при каждой и говорил то, что говорил утром, только короче, потому что уже говорил, — и приёмщик писал, и водитель расписывался, и машина отгонялась в ряд, к парку, — к чужому ряду, не к нашему. Седьмой — тягач подвёл его к ряду, и седьмой водитель поставил его на ручной, и Дед сказал приёмщику: «Мотор — не работает, стартер крутит, не схватывает, я не смотрел, не мои условия. Ходовая, руль, тормоза — целые, доехал на тросе двадцать шесть километров без замечаний», — и приёмщик записал «без замечаний», и это было, я видел, приятно Деду больше, чем «ходит».

Второй приёмщик — тот, что от трофейной службы, — подошёл в это время к нашему ряду, к ЗИСу Артиста, и остановился у дырки в дверце, и Артист, стоявший на подножке, сказал ему, прежде чем тот спросил:

— Это — не сдаётся. Это — наше. Дырки — сегодняшние, три, с заднего выхода. Заделаю сам.

— Я не про сдачу, — сказал приёмщик. — Я про то, что ЗИС с дырками надо записать: повреждение, дата, обстоятельства.

— Обстоятельства — стоял поперёк, — сказал Артист. — Это долго рассказывать. Записывайте: «поперёк». Остальное — вечером, если хотите.

Приёмщик записал «поперёк». Я это видел. И, я думаю, вечером он пришёл, потому что Артист умел выбирать публику даже среди приёмщиков.

Потом — имущество. Ящики с Т-01, Т-02, Т-03 — снимали наши, ставили в ряд, приёмщик считал, Профессор подавал списки: он их составил ещё в постройке, утром, при чернилах на пальцах, — и по каждому ящику было, что внутри, и приёмщик, открыв три из них наугад, сказал «совпадает» и больше не открывал. Патроны — немецкие, из постройки, два ящика, найденные вчера, — Исаев принёс их сам и сдал сам, и сказал: «Наши — тысяча семьсот пятьдесят, при пулемёте, по учёту. Эти — не наши. Считайте», — и их посчитали, и они ушли в чужой ряд, и у Исаева осталось тысяча семьсот пятьдесят, ни одним больше.