Трофейная рота. Берём всё!

— Когда уйдут?

— Не знаю. Один собирает из десяти. Завтра посмотрим ещё раз — утром и днём.

Чумаков кивнул. Посмотрел на Фрола.

— Буров?

— Взвод и пулемёт у ворот — это не мы одни, товарищ майор. Это с соседями. Их — снаружи, по подходу и по дороге; мы — во двор, когда подход открыт. Задний выход — его надо закрыть, иначе всё, что в избе, уйдёт в лес. Кто закроет и как — я думаю. Пока — думаю.

— Шестаков?

— Одну видели в движении, про остальные пока не скажу. Семь водителей сверх наших прошу зарезервировать; точное распределение — после осмотра. Если та, у ограды, катится и тормозит, возьмём на тягач. Ящики — грузить, руки нужны. Целиком — два дня работы на месте. Полдня — что успеем. — Дед помолчал. — И я скажу, что это цех, товарищ майор. Не стоянка. Они его развернули, как разворачивают, чтобы работать месяц. И они его сворачивают. Я это видел по одному человеку с тисками.

— Зорин?

— Видел: их, несколько подразделений одной сети, свезены. Слышал: ничего, далеко. Думаю: это сбор. Не докажу.

Чумаков молчал. Он смотрел на нас четверых — и на Артиста в кабине, который делал вид, что не слушает, — и потом сказал:

— Семь водителей. Запрошу сегодня. Придут — не знаю когда, я это уже говорил. Срок — седьмое, утро, пока стоит: пехота свой участок не двигает раньше. Если то, что вы видели, уедет до седьмого, — это будет пустой двор, и мы возьмём пустой двор. Если нет — возьмём цех. — Он помолчал. — Завтра — смотреть. Оба раза. И — Ракитин — если завтра ты увидишь, что они уходят раньше, — ты мне это скажешь так же, как сказал сегодня: что видел, а не что боишься. И тогда я пойду в штаб, и, может быть, срок сдвинут. Может быть. Не обещаю.

— Понял.

— Иди. Люди ждут.

— Товарищ майор, — сказал я, когда он уже повернулся уходить. — Одно. Не для доклада. Дед сказал: они развернули цех, как разворачивают на месяц. И сворачивают. Я не знаю, сколько у них от начала до конца. Но я знаю, как это делается у нас, — на площадке, когда снимаешь базу: сначала убирают то, что не нужно сегодня, потом — то, что нужно завтра, и в последний день — то, без чего нельзя. Они начали с первого. Тиски — это первое. Когда начнут второе — будет видно. Когда третье — поздно.

— Это ты думаешь.

— Это я думаю. Я сказал «не для доклада».

— Хорошо, что сказал, — ответил Чумаков. — Завтра — посмотри, с чего они начнут утром. Если со второго — я пойду в штаб не послезавтра, а завтра. — И ушёл к «виллису», и я подумал, что вот это и есть «работать с инициативой»: он не сказал «не мели», он сказал «посмотри».

Люди ждали. Сорок один человек в парке — Руденко у ворот, Мелехин, Князь с котлом, Селиванов у брони, Исаев, Суров, Дрозд, второй водитель, — и все повернулись, когда ЗИС въехал, и я вылез, и сказал одно слово, которое они ждали девять дней и которое я, кажется, сам ждал дольше:

— Есть.

И потом, Руденко и Мелехину, коротко, то, что нужно для работы: два двора, два выхода, взвод, девять машин, грузовик поперёк дороги, срок — седьмое. И Князю — семь водителей запрошены, будет вывоз, готовь бензин на вывоз. И Селиванову — броня пройдёт грузовик обочиной, грузовики нет, готовься идти первой. И Исаеву — пулемёт у их ворот, один, на мешках.

— Семь водителей, — сказал Князь, записывая. — Это семь порций сверх, если они придут до вывоза, и семь мест в кузовах на обратный путь, если они поведут их машины, а не свои. И бензин на семь чужих машин с тем, что у них в баках, чего я не знаю. Я напишу «по факту». Майор поймёт.

— Поймёт.

— И ещё, — сказал Князь, — три будки. Дед сказал — три. Если мы их привезём — я хочу, чтобы одна была наша. Не по описи — по делу: Дед в одной не помещается уже неделю.

— Не наша, Василий. Армии.

— Я знаю, что армии, — сказал Князь. — Я говорю, чего хочу. Это разное.

Руденко спросил только одно: «Задний выход — кто?» И я сказал: «Ещё не знаю. Фрол думает». И Руденко сказал: «Если надо — мои могут его закрыть снаружи, из леса, если соседи дадут пройти. Это мы умеем». И я сказал: «Скажу Фролу». И сказал, и Фрол посмотрел на Руденко и сказал: «Может быть. Завтра посмотрим ещё раз — и тогда». И это был первый раз, когда Фрол сказал Руденко «может быть», и по тому, как Руденко это принял, я понял, что для него это было «да».

Дед в это время стоял у будки и смотрел на неё — на нашу, одну, с тремя заделанными дырками, — и щуплый стоял рядом, и Дед сказал ему:

— Там три. Одна вдвое больше нашей. И верстаки — под навесом. Ты бы видел.

— Увижу, — сказал щуплый.

— Увидишь, — сказал Дед. — Если довезём.

Восемь машин. Сорок шесть человек. Два ДП, один пулемёт, две четыреста пятьдесят. Двадцать шесть километров до цеха, который сворачивают.

Я обошёл стоянку — я всегда обхожу — и остановился у брони со звездой, и подумал, что вот теперь у меня есть то, чего не было девять дней: место. Не стрелка, не овал на карте, — двор с воротами, с постройкой, с засовом изнутри, с задним выходом в лес, — и человек с тисками, который начал собирать.

Не «когда». Но — где. И — что.

Этого было достаточно, чтобы завтра пойти смотреть снова. И, кажется, достаточно, чтобы не спать.

# Глава 25. «Немец тоже торопится»

Пятого июля к лесничеству ходили не мы.

Это надо сказать сразу, потому что вчера Фрол сказал «завтра — сами», а ближе к полудню лейтенант на посту соседей ответил Артисту, который привёз туда двоих наших: «Сегодня — мои. У них своя задача, вы им будете мешать. Ваши — здесь, ждать. Что увидят — напишут, я отдам». И Артист сидел у поста пять часов, и наши двое сидели, и потом сержант-разведчик — тот же, что водил нас вчера, — вышел из леса с бумагой и с одним своим, и сказал Артисту: «Этот — с вами. На ваш парк. Он смотрел, он и расскажет. Вечером верните». И Артист привёз его.

Он приехал в шестом часу дня, и я узнал об этом по тому, как ЗИС вошёл в ворота: быстрее обычного. Артист остановился у будки — не у ворот, у будки, где стоял я, — и из кузова спрыгнул человек, которого я не знал: молодой, в маскировочном, с ППШ, с лицом, на котором было написано, что он четыре часа лежал и смотрел и теперь хочет сказать, — и подал мне бумагу.

Бумага была короткая, написанная карандашом на листке из блокнота, рукой сержанта, и я прочёл её вслух, потому что рядом уже стояли Фрол, Дед и Профессор, и потому что это была не моя бумага — наша.

«Наблюдение 5.07. Утро, с 7 до 9. Верстаки под навесом убраны — все. Ручной инструмент упакован в ящики, ящики у машин. Рабочих у верстаков нет; рабочие у машин, грузят. День, с 13 до 15. Канистры закреплены на бортовых, ящики закреплены. Две машины ушли: одна бортовая, одна с будкой малой, задним выходом, в лес, около 14. На остальных готовят водительские места: протирают стёкла, что-то делают в кабинах. Один бортовой у ограды с открытым капотом — стоит, не трогают. Охрана — как вчера. Пулемёт у ворот — как вчера. Второй двор — движение, в форме, двое с бумагами ходили к машинам и обратно. Мотоцикл — один, утром».

Всё. Я дочитал и посмотрел на наблюдателя.

— Что не написано?

Он подумал.

— Не написано, как они грузят. Не как вчера. Вчера один, с тисками. Сегодня — все. И быстро. Не бегом — но быстро. Как перед дорогой. — Он помолчал. — И не написано, что две ушли — гружёные. Я видел борта: сели. Полные.

— Куда ушли — видел?

— Задним выходом, в лес, на юго-запад. Дальше — нет, лес.

— Кто-нибудь командовал? Видел?

— Один ходил. В форме, с бумагой. Показывал, куда ставить. Не рабочий. Кто — не знаю.

— Спасибо, — сказал я. — Это — что видел.

— Что видел, — подтвердил он, и я понял, что сержант его научил тому же, чему Профессор научил нас.

Артист, который всё это время стоял у подножки и молчал — а это само по себе было событием, — дождался, пока наблюдатель отойдёт к чайнику, и сказал вполголоса, мне одному:

— Пять часов, Алексей Палыч. Пять часов я сидел у их поста. Лейтенант — тот, что с картой, — вышел один раз, посмотрел на ЗИС, посмотрел на меня, сказал «ждите» и ушёл. Я ждал. Наши двое ждали. Потом сержант вышел с этим и сказал «вечером верните». Как книгу в библиотеке. — Он помолчал. — Я не про то, что долго. Я про то, что у них там — своё. Они на нас смотрят, как мы на «Опель» у ограды: стоит, не трогаем, а куда пойдёт — увидим.

— Они нас держат снаружи, — сказал я. — Это их работа.

— Я понимаю. Я к тому, что если завтра мы поедем — то за ними, а не с ними. Это разные вещи, когда ты в ЗИСе.

— За ними, — сказал я. — Это и хотел майор.

— Тогда хорошо. — Артист посмотрел на наблюдателя у чайника. — Он в дороге ничего не сказал. Двадцать два километра — ни слова. Я ему про Глуск начал — он кивнул. Я ему про Слуцк — он кивнул. Я замолчал. Это, Алексей Палыч, первый человек за неделю, который меня переслушал.

— Вернёшь его вечером, — сказал я. — Тем же путём. И по дороге — не надо про Глуск.

— Я и не собирался, — сказал Артист, и было видно, что собирался.

Профессор взял бумагу и прочёл ещё раз — про себя, шевеля губами, — и сказал:

— Что здесь есть: верстаки убраны, инструмент упакован, две машины ушли гружёные, на остальных готовят места. Это — перечень. Он не говорит, когда уйдут остальные. Он не говорит, что Хеннинг приказал уходить, — мы не знаем, там ли Хеннинг и что он приказал. Он говорит, что вчера собирал один, а сегодня — все, и что две уже уехали. — Он опустил бумагу. — Вывод — не мой. Вывод — ваш. Я только скажу: вчера вы говорили про первое, второе и третье. Вчера было первое — тиски. Сегодня — верстаки, инструмент, две машины. Это второе.

— Второе, — сказал я. — Тогда считаем.

И вот тут я посчитал — так, как считаю на площадке, когда вижу, что чужая база снимается: не «когда они решили», а «сколько им осталось». Девять машин было вчера. Две ушли сегодня. Семь. Одна по-прежнему стоит у ограды, с открытым капотом. Шесть остальных — с готовыми водительскими местами, с закреплёнными ящиками, с канистрами на бортах. Рабочих десять — верстаки убраны, им нечего делать, кроме как грузить, а грузить осталось то, что уже стоит у машин. Это — не два дня. Это — день. К вечеру они кончат грузить. По лесной дороге им удобнее двигаться засветло. Но если прижмёт — поедут и ночью; рассчитывать, что подарят нам лишние часы, нельзя. К дню шестого основное уже может уйти. Может быть — не все. Может быть — не сразу. Но основное — днём шестого.

А наш срок — утро седьмого.

— Фёдор, — сказал я. — Седьмого утром мы возьмём пустой двор.

— Знаю, — сказал Фрол. — Я это понял на «две ушли».

— Григорий?

— Я понял на «верстаки убраны», — сказал Дед. — Верстаки убирают последними. Пока работают — они стоят. Убрали — значит, работать больше не будут. Здесь. — Он посмотрел на бумагу так, как смотрел на дрель без патрона. — Они уходят. До завтра могут не остаться.

— Значит, надо раньше.

— Значит, надо раньше, — сказал Фрол. — И вот тут — давай по порядку. Потому что «раньше» — это не «сейчас».

* * *

По порядку мы говорили у будки, втроём, при Профессоре, и это было то, что я называю в той жизни «перекладкой»: когда план есть, и он был правильный, и его надо переложить под то, что изменилось, не ломая.

Я начал с того, чего хотел. Хотел я вот чего: открыть дорогу раньше. Не ждать, пока пехота седьмым утром продвинется и лесничество окажется у неё в тылу, — а завтра, шестого, с утра, через пост соседей, по дороге к главным воротам, — тягачом убрать грузовик, который перекрывает проезд, и открыть путь для будки и для грузовиков, и ввести всё, что у нас есть, к базе — до того, как они уйдут.

— Нет, — сказал Фрол.

— Что «нет»?

— Не «всё, что есть». И не «с утра тягачом». — Он сказал это не так, как говорил «погоди» у первого двора, — не останавливая, а поправляя. — Слушай. Дорога к главным воротам — четыре километра от поста. Грузовик — за двести метров от ворот. У ворот — пулемёт на мешках и взвод. Ты хочешь с утра послать туда тягач с Дедом убирать грузовик. Тягач — небронированный. Дед — тоже. Двести метров от пулемёта. Пока пехота не открыла подход — то есть не сняла этот пулемёт и не взяла ворота или не заставила их лечь, — тягач туда не идёт. Это — не обсуждается. Не потому, что я нянька. Потому что я не хочу потом искать второй тягач.

— Согласен, — сказал я. Я поторопился с порядком: назвать нужный результат — ещё не назвать первую машину.

— Дальше. Подход открыт — это когда пехота скажет «открыт». Не когда мы решим. Они держат снаружи, мы — внутри, так майор сказал. Значит: пехота идёт первой, утром, — если штаб согласится сдвинуть. За ней — броня, потому что она пройдёт мимо грузовика обочиной, сержант сказал, — и на ней десять человек, включая Исаева с пулемётом. Броня занимает разрешённую позицию у поворота и прикрывает подход. За этим прикрытием — тягач с Дедом, убирать грузовик. Потом проверяем проезд будкой, а во двор идём по отдельному сигналу пехоты. — Он посмотрел на меня. — Это — не «с утра тягачом». Это — с утра пехота, потом броня, потом тягач, потом остальное. Часа три от «открыт» до «будка во дворе». Не «полдня». Три часа.

— Три часа, — повторил я. — Если пехота откроет утром — мы во дворе к полудню.

— К полудню, — сказал Фрол. — Если.

— Григорий?

Дед молчал дольше. Он смотрел на тягач, стоящий у ворот, и на будку, и на броню, и потом сказал:

— Что я не сокращу. Проверку тягача — полную, сегодня, до темноты: масло, вода, топливо, лебёдка, трос. Он завтра будет тянуть грузовик с разбитым передком под чужим двором, и я не хочу, чтобы он там заглох, потому что я поленился посмотреть отстойник. Это — час. Буксировочную готовность — трос, крюки, проушины на всех наших, чтобы любую можно было зацепить, если встанет, — это ещё час. Броню — Егор с Исаевым, я гляну. Грузовики — ремонтники, по одной. — Он посмотрел на меня. — Ты хочешь, чтобы я это сделал «быстро». Я сделаю это как надо, и это будет к темноте. Утром — не буду. Утром — едем.

— К темноте, — сказал я. — Не быстро. Как надо.

— И ещё, — сказал Дед. — Грузовик я уберу. Не за минуту. Он с разбитым передком, колёса целые, — его надо зацепить, чтобы не развернуло, и оттащить на твёрдый край, и это — с людьми, с осмотром, минут двадцать. Не «дёрнул и поехали». Скажи это Фролу, чтобы он мне дал двадцать минут, а не пять.

— Двадцать, — сказал Фрол. — Дам. Если подход к тому времени прикрыт.

— Если, — сказал Дед.

Вот это и была перекладка: не мой план и не их, — тот, что вышел из трёх. Пехота — с утра, если согласуют. Броня — первой, когда откроют. Тягач — под прикрытием, двадцать минут. Будка и остальное — к полудню. И ни один из нас не сказал «рискнём», и ни один не сказал «подождём седьмого».

— Теперь — майор, — сказал я. — Лично. Сейчас.

Чумаков был в парке западнее Несвижа — он не уезжал третий день, и я понимал почему, — и я доложил ему у палатки, стоя, с бумагой сержанта в руке, и с наблюдателем рядом, чтобы он мог спросить сам. Он спросил. То же, что я: как грузят, куда ушли, кто командовал. Наблюдатель ответил то же. Чумаков прочёл бумагу дважды.

— Твоя оценка?

— Днём шестого уйдёт основное. Не все — может, оставят двор с тем, что не увезти, и охрану. Но машины с будками, с ящиками, с инструментом — уйдут. Седьмого утром мы возьмём двор без мастерских.

— Твоё предложение?

— Открыть подход утром шестого. Пехота — первой, как договорено. Мы — за ней: броня, тягач, остальное. К базе — около полудня, при подтверждении с их поста, что открыт. Не раньше и не сами.

— Не раньше и не сами, — повторил Чумаков. — Ты это сам придумал или тебе Буров сказал?

— Буров сказал «нет» на моё «с утра тягачом». Остальное — вместе.

— Хорошо, что сказал. — Чумаков сложил бумагу. — Теперь — так. Я не решаю за пехоту. Я иду на штабную линию — она у меня здесь, в палатке, — и говорю: противник сворачивается, наблюдение такое-то, прошу сдвинуть взаимодействие на утро шестого. Они спросят комбата. Комбат посмотрит, может ли он утром. Ответ — не сейчас. Часа через два, три, — если повезёт. Мой посыльный принесёт. До ответа — готовьтесь. После — как скажут. Если скажут «нет» — седьмое, и пустой двор, и это будет не первый. Если «да» — шестое. Ясно?

— Ясно.

— И Ракитин. — Он посмотрел на меня. — Ты сказал: «не сами». Я это запомнил. Если посыльный не придёт — вы не идёте. Ни в шесть, ни в семь, ни в десять. Пока не придёт.

— Пока не придёт.

Он ушёл в палатку — к своей линии, которую я не видел и не увижу, — и я вернулся к будке, и мы стали готовиться так, как готовятся, когда ответа нет, но он будет.

Посыльный пришёл в восьмом часу. Тот же парень с сумкой, что ходил от Чумакова всю неделю, — и с листком, короче нашей бумаги: «Взаимодействие сдвинуто: 6.07, подход открывает пехота с утра, ввод группы к объекту — по подтверждению с поста, ориентировочно полдень. Срок вывоза — прежний, до ухода батальона. Семь водителей — заявлены, прибудут отдельным транспортом по открытии доступа. Чумаков».

— Шестое, — сказал Фрол, прочитав через плечо.

— Шестое.

— Тогда — до темноты. — И пошёл к своим.

* * *

До темноты парк западнее Несвижа работал так, как работает площадка перед большим выездом, — и я это знал по той жизни и узнал сейчас: не суетой, а тем, что каждый делает своё и не мешает соседу.

Дед — тягач. Он прошёл его весь, как обещал: масло, вода, топливо — отстойник, стеклянный, жёлтый, «чистый»; лебёдка — размотал трос до конца, посмотрел каждый виток, смотал; крюк, проушины. Водитель тягача ходил за ним и делал то же самое второй рукой, и Дед раз сказал ему: «Ты меня проверяешь?» — и водитель сказал: «Я запоминаю», — и Дед сказал: «Правильно». Потом — буксировочная готовность: он обошёл все восемь, и на каждой посмотрел, за что цеплять, и на двух ЗИСах сказал «за раму, не за крюк», и на «Опелях» — «проушины есть», и на броне — «есть, я их знаю», и щуплый шёл за ним и мелом отмечал на каждой машине то место, куда цеплять, — крестиком, — чтобы завтра не искать.

Броня — Селиванов и Исаев, вдвоём, без Деда: Селиванов — мотор, вода, гусеницы, натяжение; Исаев — пулемёт, ленты, ствол, стойка. Дед подошёл в конце, посмотрел, сказал «ладно» и ушёл, и это было для них больше, чем «принято».

Грузовики — ремонтники, по одной, старший и молчаливый: масло, вода, резина, тормоза, — и водители при них: Артист у своего, Князь у своего, Дрозд, Суров, второй водитель. Суров менял фанерку в разбитом окне на кусок стекла, который где-то нашёл Князь, и это было единственное, что он делал сверх положенного, и он делал это долго и молча.

Князь — бензин и патроны. Бензин пришёл по ведомости, в бочках, из парка, — на выезд, на работу и на возвращение, «по заявке, что вы подписали в первый день, я не зря писал», — и Князь принял, пересчитал, распределил: сколько кому в бак, сколько в канистры, сколько остаётся здесь. Патроны — наши, винтовочные и к ППШ, с усилением и по заявке, — Князь с Исаевым пересчитали и раздали: стрелкам, пулемётчикам, каждому — сколько положено и сверх, и записали, и я расписался. Немецкие — две четыреста пятьдесят — не тронули: они лежали у Исаева, в ящиках, и Исаев сказал: «Как были».

Связисты — станция. Они свернули её, как складывают палатку, которую завтра ставить снова: не в мешок, а по частям, в ящики, в порядке, обратном развёртыванию, и старший связист показал мне пальцем, что куда, и сказал: «На месте — минут пятнадцать до связи, если пункт тот же». Пункт для выхода назначили у соседней пехоты. На посту связистам предстояло уточнить сеанс у местного командира. «На объекте — не обещаю, лес», — сказал связист, и я сказал, что и не жду: на объекте у нас посыльные, рука и свисток, как решили. Он кивнул так, как кивают люди, которым не первый раз объясняют, что их станция — не волшебная.

Мелехин — второй эшелон. Он обошёл своих двадцать четыре человека и три «Опеля» с Г-02 и сказал каждому водителю одно и то же: «Идёшь за передним. Отстал — стоишь. Не догоняешь. Свисток — стоишь. Рука — по руке». Устинов ходил за ним и запоминал, как водитель тягача за Дедом, и я подумал, что это у нас теперь такой способ учиться — ходить за тем, кто знает, и молчать.

Места — это делал я. Кто на чём едет завтра. Броня — десять: Селиванов, Руденко, Исаев с помощником, шесть стрелков с одним расчётом ДП. Первый ЗИС — восемь: Артист, я, Фрол, Дед, Профессор, двое связистов с их станцией, один стрелок. Будка — двое: водитель и механик. Тягач — двое: водитель и механик. Двадцать два — в первую очередь, к посту соседей, за пехотой. Остальные двадцать четыре — на втором ЗИСе и трёх «Опелях», по шесть, с Князем, Мелехиным, Устиновым и вторым ДП, — вторым эшелоном, по отставанию, к посту, ждать за боевым доступом. Я это написал на листке, при лампе, и прочёл вслух, и Фрол сказал «так», и Руденко сказал «так», и Мелехин сказал «так», и Князь сказал: «Я во втором. Значит, котёл — со мной, и я его довезу», — и это тоже было «так».

Семь водителей — армейских, на вывоз — заявлены. Чумаков подтвердил: придут отдельным транспортом, когда доступ открыт, не раньше. Куда их сажать — после захвата и осмотра: Дед сказал «я не знаю, что там ходит, пока не потрогаю», и это было правдой. Семь мест — зарезервировано. Семь порций — Князь записал.

К темноте всё стояло. Восемь машин, с крестиками мелом у проушин. Сорок шесть человек, с патронами. Две четыреста пятьдесят — как были.

* * *

И вот тогда Князь сделал то, что делал всегда, — только на этот раз он сделал это со всеми, по очереди, и я видел это от будки, как видят спектакль с последнего ряда.

Сначала он пошёл к тягачу. Дед был под ним — не весь, ноги торчали, — и Князь сказал ногам:

— Григорий. Ужин.

— Сейчас.

— Ты это сказал в семь. Сейчас — девятый.

— Отстойник домотаю.

— Отстойник ты смотрел в шесть. Я видел. Ты смотришь его второй раз, потому что тебе нечего делать, а лечь ты не хочешь, потому что тогда получится, что ты кончил. — Князь присел на корточки. — Ты кончил, Григорий. Тягач готов. Ты его сам сказал «готов» водителю час назад, я стоял рядом. Вылезай. Щуплый с водителем доделают крестики — они молодые, им это в радость, а тебе — в спину.

Дед вылез. Не сразу — сначала вылезла рука с ключом, потом другая, потом он сам, — и посмотрел на Князя снизу вверх, как смотрел на Артиста, когда тот говорил «а если так», и сказал:

— Ты мне не старшина.

— Я тебе повар, — сказал Князь. — Повару можно.

И Дед пошёл есть. Не потому, что Князь его переспорил, — потому что Князь был прав, и Дед это знал, и спорить с правым он не любил, это я знал ещё с микрометров.

Потом Артист. Артист сидел в кабине своего ЗИСа и делал вид, что что-то смотрит на приборах, — на ЗИСе, в котором смотреть на приборах нечего, их там по пальцам, — и Князь открыл дверцу и сказал:

— Вылезай.

— Я...

— Ты — ел? Нет. Ты — лёг? Нет. Ты завтра везёшь командира, Фрола, Деда, Профессора и связистов двадцать два километра к пехоте, и если ты на двадцатом уснёшь за рулём, я лично всем скажу, что ты уснул не как герой, а как дурак. Вылезай.

Артист вылез. Он даже не рассказывал, — Князь потом это отметил как чудо, — и ушёл к котлу, и ел, и лёг в свой кузов.

Потом Исаев — тот ушёл сам, когда увидел, что Князь идёт к броне, потому что Исаев был человек, который не ждал, пока ему скажут. Потом Селиванов — тот сказал «гусеницу ещё раз», и Князь сказал «гусеницу ты смотрел с Дедом, Дед сказал ладно, ты Деду не веришь?», — и Селиванов слез. Потом ремонтники, потом Руденко — с тем Князь не спорил, а договорился: Руденко ляжет сейчас, встанет в два и сменит Фрола на постах, — и Руденко, который умел говорить только «так», сказал «так» и лёг.

Фрол ушёл сам, до Князя. Он подошёл ко мне, сказал: «Посты — Руденко с двух, до двух — мои, в два сдам тебе, если ты не будешь спать. А ты будешь», — и лёг, не дожидаясь ответа.

И я стоял у будки с листком мест и смотрел, как парк пустеет — не машины, люди: они уходили от машин к котлу и от котла — в кузова, — и думал, что в той жизни я видел такое только на одной площадке, у одного прораба, который умел выгнать бригаду по домам без крика, и что этот прораб сейчас ходит по парку с половником.

Он пришёл к будке, где я стоял с листком мест и в третий раз перечитывал, и сказал:

— Алексей Палыч. Ужин.

— Сейчас.

— Не «сейчас». Ужин. Сейчас — это то, что вы говорите с утра. Я считал.

Я посмотрел на него.

— Василий. У меня — список.

— Список вы прочли три раза. Он не изменится. — Князь не отходил. — Я скажу, как есть. Дед — ел и лёг. Фрол — лёг. Руденко — лёг. Исаев, Селиванов, Артист — лёг, лёг, лёг. Все — по очереди. Кроме вас. Вы — стоите с листком. Вы видели, как я их всех уложил, — я видел, что вы видели, вы улыбались. И думали: «меня не тронет». Тронет. Завтра в пять — подъём. В шесть — выезд. Вы поедете на ЗИСе с Артистом двадцать два километра, потом будете ждать пехоту, потом — двор, тягач, грузовик поперёк, потом — всё остальное, и это будет день, какого у нас ещё не было. И вы будете стоять на этом дворе после суток без сна и говорить «сейчас». — Он помолчал. — Я не прошу. Я говорю: ужин, потом — спать. Три часа. Я вас разбужу в два, если хотите, Фрол сдаст вам, и вы посмотрите посты до пяти. Но три часа — спать.