Трофейная рота. Берём всё!

— Примерно, — повторил я.

— Примерно, — подтвердил Чумаков. — Лесничество — на карте. Что там на самом деле, какой двор, сколько машин, где у них выезды, стоит ли она там вся или половина уже уехала, — этого не знает никто. Ни они, ни я, ни ты. Это надо смотреть. Своими глазами, вблизи. — И, помолчав: — Теперь вопрос. Простой. Допустим, ты её нашёл. Допустим, её взяли — не ты один, с соседями. Стоит во дворе база: мастерские, грузовики, ящики, люди. Как ты её оттуда вывезешь?

Стало тихо.

Я открыл рот — и закрыл. Потому что это был правильный вопрос, и потому что на него у меня был ответ, но не мой, и я это понял раньше, чем начал отвечать.

— Фёдор, — сказал я.

Фрол ответил сам. Он не ждал, что его спросят, — он это уже думал, я видел по его лицу, пока Чумаков говорил про лесничество.

— Товарищ майор. Открыть подход к базе — работа пехоты. Наша — взять двор и удержать имущество, пока вывозят. Двор в лесу с одной дорогой — это значит: дорогу держать всё время, пока по ней идут машины туда и обратно. Посты на подходе. ДП — у нас один. Броня — одна, с одним пулемётом, две тысячи четыреста пятьдесят патронов. Тридцать два человека — из них половина водители и механики, которые в это время будут заняты машинами. Значит, охрана — человек пятнадцать. Пятнадцать на лесную дорогу и на двор — это мало. — Он посмотрел на карту. — Если соседи держат подход снаружи, а мы — двор и дорогу внутри, — тогда можно. Если снаружи никого — тогда нельзя, и я это говорю прямо.

— Без соседей — нельзя. Так и запишу, — сказал Чумаков. — Шестаков?

Дед сидел на ящике и смотрел на карту так, как смотрел на всё, чего не трогал руками: с недоверием.

— Товарищ майор. Что там стоит — я не знаю. Скажу, что могу. Тягач — один. Он тянет одну машину за раз, по твёрдому, — я его уже проверил в работе, и он меня ещё не подвёл, но я его не гоняю. Будка — одна, я в ней могу посмотреть машину, сказать, едет или нет, и подтянуть, что подтягивается. Если там стоят их «Опели» — они, скорее всего, ходят: они их не бросали, они на них ехали. Значит, вывозить — своим ходом. Не тянуть — вести. — Он помолчал. — А вести — некому. У меня водителей — сколько машин. Восемь. Если там десять их машин на ходу — мне нужно десять водителей сверх моих. У меня их нет. И у Ракитина нет. Это не ремонт. Это люди.

Чумаков посмотрел на меня.

— Товарищ майор, — сказал я, — вот ответ на ваш вопрос, из трёх частей. Первая — Фрола: снаружи держат соседи, внутри держим мы; без соседей — не удержим. Вторая — Деда: их машины пойдут своим ходом, если на ходу, тягач возьмёт одну неисправную, не больше. Третья — моя: на каждую их машину нужен водитель, и у меня их нет. Значит — на вывоз нужны водители сверх группы. Столько, сколько там окажется машин. Сейчас я не знаю сколько. Узнаю — скажу число. И ещё: чтобы разведать, где она и какие выезды, нужно ходить пешком через соседей, и нужна связь оттуда сюда, потому что двадцать километров леса посыльный идёт полдня.

Чумаков смотрел на меня. Потом на Фрола. На Деда. На Профессора. И сказал:

— Вот это — ответ. Не «возьмём и вывезем». Три части и число, которого пока нет. — Он откинулся. — Я вам скажу, что я принёс. Слушайте.

* * *

Принёс он вот что, и я перескажу, потому что это было длинно, а суть — короткая.

Армия дала разрешение. Не мне — задаче: разведать и захватить предполагаемый ремонтный объект в установленном секторе, вот в этом овале, при местном продвижении соседней пехоты. Слово «при» Чумаков подчеркнул голосом: не «вместо», не «до», — при. Пехота решает свою задачу — у неё свой участок и своё направление, на Барановичи, — и в ходе этой задачи открывает подход к лесничеству. Мы — идём за ней. Не раньше. Совместная разведка: наши разведчики — через пост соседей, вот здесь, — палец на дорогу, — с их прикрытием, к лесу, посмотреть. Их командир батальона назначит связного, свои границы огня, рубеж, за который нас пропустят, и срок, до которого мы должны вывезти всё, что возьмём, потому что после этого срока он свой батальон оттуда уводит дальше.

— Срок — какой?

— Первоначально — утро седьмого, — сказал Чумаков. — Это их срок. Не немецкий — наш: к утру седьмого пехота планирует продвинуться так, что лесничество окажется у неё в тылу, и тогда мы входим. Если раньше — надо согласовывать через штаб, и это не я решаю. Если позже — то же самое. Седьмое, утро. Запомни.

— Седьмое, утро.

— Дальше. Усиление. — Он достал бумагу. — Четырнадцать человек. Лейтенант Руденко и тринадцать при нём: прикрытие, со своим оружием и снабжением, и в их числе — расчёт радиостанции, РБ-М, два человека. Приходят сегодня к вечеру, сюда, в парк. Это — твои люди на время задачи: Руденко ведёт свой участок под твоим общим заданием и согласует боевое с Буровым. Не Буров под ним и не он под Буровым: вместе. С радиостанцией — у тебя будет ближняя связь. Дальние донесения с поста соседей вези машиной, пока связисты не проверят путь.

Я посмотрел на Профессора. Профессор смотрел на Чумакова так, как смотрел на записку из бронетранспортёра.

— Снабжение — по заявке, — продолжал Чумаков. — Патроны — наши, винтовочные и к ППШ, — привезут с усилением. Горючее — здесь, в парке, по ведомости. Питание — на сорок шесть, с завтрашнего дня.

— Сорок шесть, — сказал я.

— Тридцать два и четырнадцать. Считать умеешь. — Он посмотрел на меня. — И последнее. Водители. То, что ты сказал, — «на каждую их машину водитель сверх группы». Это правильно, и я это запишу как следующую потребность: когда узнаешь число — сообщишь, и я запрошу армейских водителей на вывоз. Отдельно, на один рейс, не в группу. Сейчас их нет, и я их тебе не дам, потому что не знаю сколько. Найди базу — узнай число — я найду людей. Так?

— Так.

— Тогда — всё. — Он свернул карту. — Разведка — завтра, через соседей. Их связной будет здесь утром. Ты, Буров, Шестаков, Зорин — идёте смотреть. Парк — здесь. Усиление — принять. Срок — седьмое. Число водителей — жду. — И, помолчав, уже другим голосом: — Ракитин. Твой сержант сказал: «за три дня они могли уехать». Он прав. Могли. Тогда мы возьмём пустой двор, и это будет не первый пустой двор за эту войну. Но если не уехали — я хочу их целиком. Не грузовики. Мастерские. Ты понимаешь? Ремонтные средства за наступлением не поспевают, я тебе это говорил. Мне нужны их мастерские. Целые. С людьми, если получится, — они не поедут на нас работать, но они расскажут, как это устроено. С инструментом. Со всем.

— Понял, товарищ майор.

— Целиком, — повторил он и встал. — Мне сказали, вас в парке теперь ротой зовут. Трофейной.

— Между собой, товарищ майор. В бумагах — группа.

— Пусть в бумагах группа, — сказал Чумаков. — А между собой — рота. Только тогда и работайте как рота. Мне от роты нужна база. Целиком. Это моё пожелание. Хозяйственное.

— Роту кормить надо, — сказал Дед неожиданно.

Все повернулись.

— Товарищ майор, — сказал Дед, и я понял, что он не шутит. — Если вы хотите их мастерские целиком — то вам нужен не только я с будкой. Вам нужны люди, которые в них потом будут работать. У меня — три ремонтника и два механика. На одну будку. На пять таких мастерских понадобилось бы пятнадцать. Это я не прошу. Это я говорю, чтобы вы знали, что «целиком» — это не только увезти. Это ещё и посадить кого-то за верстак.

Чумаков посмотрел на него — долго, так же, как в первый день, — и сказал:

— Знаю. Это моя часть. Твоя — привезти. — И, помолчав: — Запишу, техник-лейтенант. Отдельной строкой.

И записал.

* * *

К своим я вернулся к обеду, и объяснял недолго, потому что рабочая часть была короткая: разведка — завтра, через соседей, пешком; усиление — четырнадцать, сегодня к вечеру сюда; срок — седьмое утро; парк — здесь, готовить; число водителей на вывоз — после разведки.

— Четырнадцать, — сказал Князь. — Сорок шесть. — Он не обрадовался — он считал. — Питание на сорок шесть — с завтрашнего дня, вы сказали. Это значит — заявка сегодня. Это значит — второй котёл, потому что ротный на тридцать два с запасом, а на сорок шесть — впритык. Это значит — место: где спать четырнадцати, я сейчас пойду смотреть сарай. И ещё: они приходят со своим снабжением — значит, у них свой старшина или кто-то за него, и я хочу с ним договориться сразу, кто что считает, чтобы не выходило, что мы оба считаем одно и то же, а третьего не считает никто.

— Договорись.

— Уже думаю, с чего начать. — Он помолчал. — Товарищ старший лейтенант. Бензин. Здесь, в парке, по ведомости, — это хорошо. Но на выезд — восемь машин, двадцать два километра туда, и обратно, и с тем, что возьмём, — это не ведомость, это заявка отдельная, на рейс. Я её напишу сегодня и вы подпишете сегодня, потому что если мы её напишем пятого, бензин привезут восьмого.

— Пиши.

— И патроны. Наши. Исаев сказал: у стрелков по две обоймы сверх. Это мало на лесную дорогу. С усилением привезут — хорошо. Но я хочу знать сколько, и я хочу, чтобы это было записано у меня, а не у их старшины.

— Запиши.

Князь ушёл к сараю — смотреть, где спать четырнадцати, — и по спине его было видно, что рост роты для него — это не радость, а работа, и что работа ему нравится.

Дед — Дед сказал своё у будки, коротко:

— Тягач — проверю. Полностью: масло, вода, топливо, лебёдка, — потому что если он там будет тянуть, я хочу знать, что он тянет. Будка — разложу так, чтобы можно было быстро собрать и быстро разложить снова: там, в лесу, я буду смотреть чужие машины, и мне нужен инструмент под рукой, а не на полках. Броня — Егор с Исаевым сами, я только гляну. ЗИСы, «Опели» — ремонтники, по одной, всё, что подтягивается. — Он посмотрел на меня. — Три дня. До седьмого — три полных дня. За три дня я могу подготовить всё, что у нас есть. Чужое — там.

— Три дня.

— И ещё. — Он помолчал. — Пятнадцать ремонтников, что я сказал майору, — это не шутка. Если мы привезём их мастерские, а работать в них будет некому — они будут стоять. Как тот кузов на пустом дворе. Ты это ему скажи ещё раз, когда будешь докладывать число. Не только водители. И ремонтники.

— Скажу.

Фрол и Профессор говорили между собой — я это слышал краем уха, идя от Деда к воротам: про радиостанцию. Профессор говорил: «РБ-М. Это наша. Я её знаю — по подготовке, не по работе. Два человека расчёт. Связь через двадцать километров леса заранее не обещаю. Она даст связь с ближайшим постом, с пехотой, если они на той же волне. Это уже много», — и Фрол говорил: «Мне и надо — с пехотой. Мне надо знать, что они у меня за спиной, а не гадать», — и Профессор говорил: «Тогда — да». И это был первый разговор о связи за восемь дней, в котором слово «связь» значило что-то, кроме велосипеда с погнутым крылом.

Я обошёл парк перед вечером. Восемь машин кругом, носами наружу; будка в середине, Дед в ней; броня у ворот со звездой, которую Князь подправил мелом после того, как прошёл дождь. Тридцать два человека. К вечеру ждём ещё четырнадцать.

И на карте у Чумакова — овал в лесу, с одним словом «лесничество», в двадцати шести километрах отсюда по дороге, за постом соседей, за лесом, куда мы завтра пойдём пешком смотреть, — есть ли там что-нибудь, или мы возьмём ещё один пустой двор.

Восемь дней назад у меня было два грузовика, один с течью, и я стоял с рукой у повозки. Сегодня у меня было разрешение. Не на грузовик. На Хеннинга — на человека, чьё имя Профессор прочёл в накладной на масло, и который где-то там, в лесу, собирал то, за чем мы ехали.

Не «взять». Найти. Потом — число. Потом — седьмое, утро.

Я ещё не знал, что там. Но впервые за восемь дней я знал, кого об этом спросить, и мне разрешили спросить.

# Глава 23. «Сорок шесть»

Они приехали в седьмом часу вечера третьего июля на чужом ЗИСе, и первое, что я увидел, было не четырнадцать человек, а то, как они вылезали: по одному, с оружием, с мешками, с ящиками, которые передавали с борта на руки, — не спрыгивали кучей, а разгружались, и кто-то один командовал этим негромко и его слушали.

Этот один спрыгнул последним. Лейтенант — молодой, лет двадцати пяти, худой, с обветренным лицом, с планшетом и ППШ, — подошёл ко мне, доложился: «Лейтенант Руденко. Михаил. Тринадцать человек при мне. Прибыли в ваше распоряжение по назначению автомобильного отдела на время задачи», — и подал бумагу. Я прочёл. Всё сходилось: Руденко, тринадцать, из них — расчёт радиостанции, два человека, с имуществом и питанием; расчёт ручного пулемёта, два человека, с ДП; девять стрелков; оружие и боеприпасы — свои, по норме; снабжение — на трое суток, дальше — по общему довольствию.

— Ваша задача, — сказал я, — прикрытие группы на время операции. Ваш участок — как договоримся с Буровым. Общее — моё. Так по бумаге, так и будет.

— Так и понял, товарищ старший лейтенант, — сказал Руденко. — Разрешите вопрос?

— Спрашивайте.

— Кто у вас за боевое? Мне сказали — старший сержант. Я хочу с ним сразу, пока люди разгружаются. Чтобы к вечеру знать, кто где стоит, а не утром выяснять.

— Буров. Вот он.

Фрол подошёл. Они посмотрели друг на друга — лейтенант и старший сержант, — и я ждал, что будет, потому что знал Фрола чуть больше недели, а Руденко — две минуты.

— Старший сержант Буров, — сказал Фрол. — Фрол. Боевое — моё, с первого дня. Ваши тринадцать — ваши. Как ставить — договоримся. Но сначала — вопрос: ваши люди в лесу ходили?

— Ходили. Две недели по такому же.

— Тогда договоримся, — сказал Фрол. — Сейчас — разгружайтесь. Через полчаса — со мной, по стоянке, я покажу, где что, и вы скажете, что у вас как. Потом — вместе к командиру.

— Через полчаса, — сказал Руденко, и повернулся к своим, и сказал что-то коротко, и они пошли разгружаться дальше, — и я подумал, что вот оно, первое: два человека, которые могли бы сейчас выяснять, кто главнее, — выяснили, кто где ходил, и разошлись по делу.

— И ещё, товарищ старший лейтенант, — сказал Руденко, не уходя. — Нам сказали: объект. Ремонтный. В лесу. Больше не сказали. Что я должен знать, чтобы ставить людей?

Я сказал ему то, что знал сам, — коротко, без бумаг: немецкая ремонтная база, подвижная, на колёсах, свозят в лесничество в двадцати шести километрах отсюда; точного места не знаем, завтра идём смотреть через соседей; срок — седьмое утро; наша работа — взять двор и удержать, пока вывозят; их — подходы, дорога, внешнее.

— Сколько там немцев?

— Не знаем.

— Сколько машин?

— Не знаем.

— Что знаем?

— Что они собирают мастерские. Что они умеют уходить. Что вчера они ещё там были, а завтра — посмотрим.

Руденко кивнул. Не разочарованно — так, как кивают, когда получили честный ответ.

— Понял. Тогда я ставлю людей на то, что знаю: дорога, лес, подход. Что узнаете — скажете.

— Скажу.

— Вода — колодец? Спать — сарай? Довольствие — ваш старшина?

— Всё так.

— Тогда — всё, — сказал он, и пошёл, и я смотрел ему вслед и думал, что за две минуты он спросил ровно то, что спросил бы я, и ничего сверх.

Их было тринадцать, и я не буду их описывать по одному — они были такие, какими бывают тринадцать человек, две недели ходившие по лесу: небритые, с прокопчёнными котелками на мешках, с оружием, которое держали, как держат своё. Двое с ДП — пулемётчик и второй номер — несли оружие и диски, придерживая ремни на плечах. Двое с ящиками на ремнях — радисты — шли осторожнее всех, и старший из них, я заметил, ни разу не поставил ящик на землю, пока не увидел, куда ставить. Девять стрелков — с винтовками, с одним ППШ у сержанта, — разгружались и смотрели по сторонам: на броню у ворот, на тягач, на будку, — и один сказал другому негромко: «Это они на ней ездят?» — и другой сказал: «Ездят, вон звезда».

Князь уже был при них. Он не ждал, пока разгрузятся, — он подошёл к их старшему по хозяйству, к сержанту с мешками, и сказал: «Сарай — второй, левая половина, я приготовил, солома свежая, вода — колодец, вон. Довольствие — с завтра на общее, сегодня — ваше, но котёл — мой, на всех, я варю. Ваше — ко мне в тетрадь, чтоб не считать дважды», — и сержант с мешками посмотрел на него так, как смотрят на человека, который всё уже решил, и сказал: «Понял», — и пошёл смотреть сарай.

ЗИС, который их привёз, разгрузился, развернулся во дворе и ушёл — к своей части, куда ему было велено, — и я проводил его глазами, как провожал полуторку с шестерыми неделю назад: с сожалением и без надежды.

Восемь машин. Сорок шесть человек.

* * *

Первое разногласие вышло у будки, и вышло из-за места.

Место у будки — на досках, у верстака, там, где лежал инструмент, — было своё: там спали ремонтники, там сидел Дед, там стояла лампа, и щуплый — я это знал — считал этот угол своим так же, как Суров считал своим «Опель». И вот к этому углу подошёл новый — радист, старший из двух, с ящиком станции на ремне, — и сказал, не спрашивая: «Здесь. Тут стена глухая, тут свет, тут ровно. Антенну — на сарай. Станцию — сюда, на ящик».

— Здесь — инструмент, — сказал щуплый.

— Инструмент подвинется.

— Инструмент не подвинется. Инструмент лежит так, чтобы Дед его видел от машины. Ты его подвинешь — он будет искать.

— Тогда куда мне? Мне нужен свет и стена.

— Не знаю. Не сюда.

Они стояли — щуплый и радист, — и это могло стать тем, чем становится обычно, если не остановить: два человека, которые спорят не о ящике, а о том, кто тут раньше. Я подошёл, но не успел сказать: Дед вылез из будки.

Он посмотрел на радиста. На ящик. На доски с инструментом. На стену.

— Тебе нужно что? — спросил он радиста. — Точно.

— Стена — чтобы антенну повесить и чтобы ветер не сдувал. Свет — вечером работать. Ровное — станцию поставить. Метр на метр.

— Метр на метр, — повторил Дед. — А тебе? — щуплому.

— Чтобы ключи лежали, где лежат. От первого до последнего. Чтобы вы видели.

— Ключи — вот. — Дед показал на доски. — Они лежат от стены до колеса. Три метра. У стены — лампа. — Он подумал. — Ключи сдвинем на метр от стены. К колесу. Я их и оттуда вижу. Лампа — останется, она на гвозде, а гвоздь — в будке, не в стене. У стены — метр — радисту. Свет ему — от той же лампы, она светит на два метра. Ветер — стена. — Он посмотрел на обоих. — Так?

Щуплый посмотрел на доски. На метр у стены. На лампу.

— Так, — сказал он неохотно.

— А ты — помоги ему сдвинуть, — сказал Дед радисту. — Раз ты просишь метр — ты его и освобождаешь. Не он.

Радист поставил ящик, подошёл к доскам и стал сдвигать их — вдвоём с щуплым, — и я видел, как он берётся: не кое-как, а держа доску ровно, чтобы ключи не съехали, — и как щуплый это заметил. Сдвинули. Проверили — Дед подошёл к будке, посмотрел от машины: видно. Радист поставил станцию у стены, на ящик, и она встала: метр на метр, у стены, под лампой.

— Вот, — сказал Дед. — И никто не подвинулся. Оба подвинулись. — И радисту, уже другим голосом, тем, каким говорил с щуплым про полоску: — Ты когда антенну будешь на сарай тянуть — возьми у меня проволоку. Она у меня есть, медная, тонкая. Тебе на растяжку пойдёт.

— У меня своя.

— Своя — прибереги. Моя — вот, — сказал Дед, и это было то, что он умел: не «добро пожаловать», а «возьми проволоку». И радист взял.

Мелехин подошёл к Руденко сам — я это видел от будки, — когда тот стоял у ворот и смотрел на свой участок. Подошёл, доложился — сержант лейтенанту, как положено, — и сказал что-то коротко, и Руденко ответил, и они постояли минуту, и Мелехин пошёл обратно. Я спросил его потом, о чём. Он сказал: «Спросил, из какой части. Он сказал. Я сказал, из какой мы. Оказалось — соседи были, под Бобруйском. Он их полк знает, я — его. Это всё». — «И что?» — «И то, что теперь я знаю, что он не с неба. И он знает, что я не с неба. В лесу это важно».

А Фрол с Руденко в это время ходили по стоянке, и я догнал их у ворот, где они остановились и, кажется, о чём-то спорили.

— ...у нас — рука, — говорил Фрол. — Одна — стой. Две — вперёд. Кулак — ложись. Я это всем поставил, и все знают.

— У нас — свисток, — говорил Руденко. — Один короткий — внимание. Два — вперёд. Длинный — назад. Рука — в лесу не видна.

— Свисток в лесу слышен немцу.

— Рука в лесу не видна и своим.

Они стояли и смотрели друг на друга, и я приготовился вмешаться, но Фрол сказал:

— Проверим.

— Как?

— Просто. Ваших четверо — на ту сторону двора, за сарай, чтобы не видели. Моих четверо — сюда. Я даю руку — считаем, кто увидел. Вы даёте свисток — считаем, кто услышал и кто понял. Что лучше — то и берём. На всех.

— Годится, — сказал Руденко.

И они это сделали. Я стоял и смотрел: четверо руденковских ушли за сарай, четверо мелехинских встали у ворот, и Фрол поднял руку — одну, — и мелехинские встали, а руденковские за сараем не увидели, конечно, и продолжали делать, что делали. Потом Руденко дал свисток — короткий, — и за сараем встали все четверо, и мелехинские у ворот тоже — потому что услышали, но не поняли, что «короткий — внимание», и один спросил: «Это что?»

— Вот, — сказал Фрол. — Твои услышали и поняли. Мои услышали и не поняли. Моё — мои увидели, твои — нет. Значит, надо одно.

— Свисток, — сказал Руденко. — Потому что слышно всем.

— Свисток — в лесу, — сказал Фрол. — Где не видно. На дороге, на дворе, где видно, — рука: она тише. Оба. Твои учат руку, мои учат свисток. Сегодня. До ужина.

— До ужина, — сказал Руденко. И — я это увидел — улыбнулся, впервые. — Я думал, вы будете спорить.

— Я и спорил, — сказал Фрол. — Я проверил и проиграл половину. Это — спор. — И повернулся ко мне. — Товарищ старший лейтенант. Сигналы — рука и свисток, оба, все учат. Участки: Руденко — внешний, подходы, дорога; я — внутренний, машины, двор. Мелехин — со мной. Исаев — броня. ДП — два: один мой, один его. Так?

— Так.

— Тогда — учить, — сказал Фрол, и они разошлись, и через час я слышал, как за сараем кто-то свистит, а у ворот кто-то говорит: «Кулак — это ложись, не «стой», кулак — ложись», — и это было сорок шесть человек, которые учились одному языку.

* * *

Радиостанцию разворачивали при мне, и я смотрел на это так, как смотрел на первый «Опель»: с уважением к вещи, которую не понимаю.

Ящик — не один: станция, питание, ещё что-то, — на ящике у стены, под лампой. Антенна — проволока, на растяжке, на крышу сарая, на ту самую медную проволоку Деда, которую радист всё-таки взял. Помощник подключал батарейный ящик — и радист сидел с наушниками, и Профессор стоял рядом.

Стоял — не сидел. Он это сказал сам, когда я подошёл: «Я могу помочь развернуть. Я это проходил, я знаю, что куда. Работать — не могу и не буду: это его станция, его позывной, его сеанс. Я — рядом, если он спросит. Он не спросит».

— Спрошу, — сказал радист, не оборачиваясь. — Если что-то не так с настройкой. Вы её знаете?

— Знаю.

— Тогда — рядом.

И Профессор стоял рядом, и я видел, как ему это нравится: не переводить, не читать чужие накладные, — а стоять при своём деле, при том, чему его учили, и быть нужным, даже если не спросят.

Пробный контакт был с пунктом автомобильной службы поблизости от парка: не с далёким штабом, не с постом соседей за двадцать два километра, — с людьми у своей дороги, у которых была своя станция и назначенный порядок. Радист вызвал. Подождал. Вызвал ещё. И потом сказал в микрофон что-то коротко, по порядку, и повернулся ко мне:

— Есть. Пункт отвечает. Слышимость хорошая. Для этой стоянки проверили. Порядок — по сеансам, время — назначено, позывные — получены от отдела, я их не выдумываю. — Он снял наушники. — Товарищ старший лейтенант. Я вам скажу сразу, чтобы потом не спрашивали. Отсюда до поста соседей — двадцать два километра. Там лес, и связь на таком пути без проверки я не обещаю. Что она даст: связь отсюда с их пунктом здесь, и — если мы её перевезём на пост соседей — связь оттуда с их пехотой, которая рядом, на той же волне. Не «всегда слышно штаб». Ближайший свой — да.

— Понял. Посыльный остаётся.

— Посыльный остаётся, — подтвердил радист. — Мы — не вместо него. Мы — сверх.

— Я бы сказал то же самое, — сказал Профессор. — Только длиннее.

Радист посмотрел на него и — впервые — усмехнулся.

— Тогда — первое, — сказал я. — Не проба. Работа. Передайте на пункт: усиление прибыло, четырнадцать, по назначению; станция развёрнута; заявка на горючее на выезд подписана, у старшины; завтра — разведка через соседей, четверо, выход в шесть. Всё.

Радист надел наушники, вызвал, дождался, и передал — я слышал, как он это делает: не так, как я сказал, а так, как это говорят в станцию: короче, с порядком слов, которого я не знал, с цифрами, которые он повторил дважды. Потом снял наушники.

— Принято. Пункт подтвердил. — Он посмотрел на меня. — Первое донесение — четыре минуты. На велосипеде было бы — сколько?

— Сейчас — считаные минуты. А если пункт снимется дальше по дороге — придётся догонять.