Трофейная рота. Берём всё!

— Вот, — сказал радист. И помощник рядом с ним, проверявший соединения питания, выдохнул и вытер руки о штаны, и я понял, что для него это тоже было первое: не проба, а работа, при новом командире, и что он её сделал.

Я стоял у стены, у станции, и думал о том, что у нас теперь есть связь. Не велосипед с погнутым крылом — то есть и он тоже, — но ещё и вот это: ящик, проволока на сарае, человек в наушниках, который говорит «есть». Восемь дней я писал бумаги и отдавал их людям с ногами. Теперь у меня было ещё и это. Не на всё. На ближайшее. И этого, как сказал радист, было сверх.

* * *

Ужин Князь варил на сорок шесть, из двух котлов — ротного и того, что нашёлся в парке по описи, — и накрывал, как всегда, не «поесть», а «сидеть»: накат, брезент, лампа, ящики кругом, — только круг теперь был шире, и в нём сидели люди, которых я не знал по именам и не собирался узнавать в этот вечер, — и это было правильно: имена приходят с делом, а не с миской.

И — я это видел с самого начала — Артист готовился.

Он готовился с той минуты, как их увидел. Он ходил вокруг новых, пока они разгружались, и смотрел, и слушал, и прикидывал, я это знал по его лицу: вот публика. Новая. Тринадцать человек, которые не слышали ни про лошадь Секретаря, ни про полуторку с актрисой, ни про механика из МТС, — и которым всё это можно рассказать заново, и они будут смеяться там, где наши уже не смеются, потому что знают конец. И он сел за стол так, чтобы новые были напротив, и выждал, пока они начнут есть, — и начал.

— Товарищи, — сказал он. — Вы попали в роту. Вам, наверное, уже сказали. Трофейная. Я вам расскажу, почему она так называется, и начну с первого дня, потому что первый день — это было...

И тут Князь принёс второй котёл.

Он принёс его к столу, поставил, снял крышку — и из котла пошёл пар, и запах, потому что Князь сегодня достал у парка не консервы, а мясо, настоящее, по ведомости на сорок шесть, — и тринадцать новых, которые три дня ехали на сухом, повернули головы. Все. Разом. К котлу.

Артист замолчал на середине фразы.

Он посмотрел на них — на тринадцать лиц, повёрнутых к котлу, — и я видел, как он это принял: сначала — за успех. За подводку. Он подумал, что они повернулись, потому что он сказал «первый день», и продолжил: «...это было утро, и у нас было два грузовика, один кашлял...» — и никто не повернулся обратно. Князь разливал. Миски шли по кругу. Новые брали и ели — молча, быстро, как едят после трёх дней сухого, — и смотрели в миски.

Артист понял. Я видел, как он понял: лицо у него стало таким, какое было на лавке бронетранспортёра, когда он сообразил, что смотрят не на него. Он закрыл рот. Посмотрел на Князя. Князь разливал и не смотрел на него, но угол рта у Князя был такой, что я понял: он знал. Он с самого начала знал, когда принесёт котёл.

— Василий, — сказал Артист негромко.

— Что? — сказал Князь, не поднимая головы.

— Ты специально.

— Я варил, — сказал Князь. — Мясо доходило. Оно дошло сейчас. Я его принёс сейчас. Если бы оно дошло через час — я бы принёс через час, и ты бы успел.

— Оно дошло ровно на «первый день».

— Значит, хорошее мясо, — сказал Князь и поставил половник.

И тут засмеялся Руденко.

Он сидел напротив, среди своих, ел, — и засмеялся, коротко, по-настоящему, и сказал:

— Вы это всегда так?

— Всегда, — сказал Фрол. — Один рассказывает, другой кормит. Это у нас вечер. Ты привыкнешь.

— Я уже привык, — сказал Руденко. — Я такое видел. У нас в роте был старшина, который...

И рассказал. Коротко — три минуты — про старшину, который умел накрыть стол так, что политрук забывал, зачем пришёл, — и это было смешно, и наши засмеялись, потому что узнали, и новые засмеялись, потому что знали этого старшину, — и Артист сидел, и слушал, и не перебивал, и когда Руденко кончил, сказал:

— Вот. Вот это — подводка. Он вас накормил, а потом рассказал. Я — наоборот. Я учусь.

— Учись, — сказал Князь. — Тебе полезно.

— Полезно, — не стал спорить Артист. — Но я вам скажу, товарищ лейтенант, что у вас старшина — это ещё не всё. У нас есть Дед. — Он посмотрел на будку, где Дед сидел с кружкой у своих ключей, сдвинутых на метр к колесу. — Мы два раза устраивали ему вечер. Два раза он уходил: один раз — к радиатору, другой — спать, после того как сам рассказал. Это — наша затея. Мы её ещё не выиграли.

— Что значит — выиграли? — спросил один из новых, молодой, с ложкой.

— Это значит — он останется до конца. Сам. Не потому что попросили.

— А зачем?

Артист открыл рот — и не нашёл, что ответить. Потому что «зачем» — это был правильный вопрос, и на него, я думаю, у него не было ответа, кроме одного, который он и сказал:

— Затем, что мы его любим. И хотим, чтобы ему было хорошо с нами так же, как с мотором.

Стало тихо. Не неловко — тихо. Новые посмотрели на будку, на Деда с кружкой, — и молодой с ложкой сказал: «А. Понятно», — и это было понятно, и Князь налил ему добавки.

— А у нас, — сказал пулемётчик из новых, второй номер, немолодой, — был такой. Не механик — повар. Его звали к столу — он не шёл. Говорил: «У меня каша». Мы ему: «Каша готова». Он: «Она доходит». Она доходила всегда. Он к столу так ни разу и не сел за два месяца. Ел у котла, стоя.

— И что? — спросил Артист.

— И ничего. Хороший был повар. — Пулемётчик пожал плечами. — Я к тому, что некоторых к столу не посадишь. Им у котла лучше. Может, вашему у мотора лучше.

— Может, — сказал Артист. И подумал. — Но мы попробуем ещё раз. В третий. Когда будет что праздновать.

— Тогда — да, — сказал пулемётчик. — На праздник и наш повар садился. Один раз. На Новый год.

— И как?

— Съел три миски и ушёл спать. Сказал: «Хорошо, но у меня каша».

Все засмеялись — и наши, и новые, — и Дед у будки поднял голову на смех и спросил у радиста: «Чего они?» — и радист сказал: «Про повара», — и Дед сказал: «А», — и вернулся к проволоке.

Колосов, сидевший у края с левой рукой на кружке, сказал новому, что сидел рядом: «Ты с рукой — правой стреляй, а левой — картошку. Я так с двадцать девятого», — и тот посмотрел на его перевязь и сказал: «А что с ней?» — «Осколком камня. Пройдёт. Устинов сказал — три дня». — «Кто такой Устинов?» — «Вон, — сказал Колосов, — который на тебя уже смотрит, потому что у тебя кашель». И новый перестал кашлять, а Устинов, действительно смотревший, сказал через стол: «Завтра подойдёшь», — и новый сказал: «Есть», — и это тоже было зачисление, только по-другому.

Дед у будки этого не слышал. Он сидел и говорил с радистом — про проволоку, про то, как её лучше натянуть, чтобы не гудела на ветру, — и радист слушал, и это тоже был вечер, только их.

Я обошёл стоянку перед сном — я всегда обхожу. Восемь машин. Сорок шесть человек, из них тринадцать во втором сарае, слева, на свежей соломе, которую Князь приготовил, не спросив. Два ДП. Один пулемёт на броне, с двумя тысячами четырьмястами пятьюдесятью. Станция у стены, под лампой, с антенной на сарае, и радист спал рядом с ней, а помощник — на посту при ней, потому что «станцию не оставляют».

Завтра — разведка. Через соседей, пешком, к лесу, к лесничеству, — я, Фрол, Дед, Профессор, на ЗИСе с Артистом до поста, дальше ногами. Из сорока шести пятеро уезжают, остальные сорок один остаются здесь, с Руденко и Мелехиным, с Князем и котлом.

Я думал о том, что неделю назад у меня было восемнадцать человек, которых я знал по именам, не зная в лицо, — а теперь сорок шесть, из которых тринадцать я не знал ни по именам, ни в лицо, и знать пока не собирался. И что это было правильно. Потому что имена приходят с делом. А дело было завтра.

И ещё я думал, что Князь принёс котёл ровно на «первый день», и что это была лучшая шутка вечера, и что Артист её принял, — и что рота, в которой один рассказывает, а другой кормит, и оба знают, что делают, — это, наверное, и есть рота.

# Глава 24. «Большая мастерская»

До поста соседей — двадцать два километра, и мы прошли их на первом ЗИСе за час с четвертью, потому что Артист вёл так, как вёл, когда знал, что везёт: не быстро, ровно, и на каждом посту — а их было три — останавливался раньше, чем поднимали руку.

В кабине ехали двое — Артист и я; в кузове — Фрол, Дед и Профессор. Ни стрелков, ни ДП, ни брони: это была не операция и не выезд — это была прогулка к чужому посту, за которым начиналось чужое дело, и я это понимал так же ясно, как понимал, что Руденко остался в парке с сорока одним человеком и семью машинами, и что это правильно. Дед взял с собой не ящик — бинокль. Один, из общего имущества, за которое отвечал Князь, — и держал его на коленях всю дорогу, как держал бы ящик.

По дороге Артист спросил — один раз, на втором посту, пока проверяли бумагу:

— Товарищ старший лейтенант. А если там ничего?

— Тогда — ничего.

— Девять дней — и ничего?

— Девять дней — и мы знаем, что там ничего. Это тоже знание. — Я помолчал. — Но Профессор говорит: они собирают. Собирают — это не бросили. Я думаю, там что-то есть.

— Я тоже думаю, — сказал Артист. — Иначе бы Дед бинокль не взял. Он его у Князя выпрашивал полчаса. Князь сказал: «По описи». Дед сказал: «Я тебе его верну с базой». — Он усмехнулся. — Князь отдал.

Пост соседей был — окоп, землянка, два пулемёта и лейтенант, которого предупредили. Он посмотрел на бумагу Чумакова, на нас, на ЗИС, и сказал: «Машина — здесь. Вы — с моим сержантом. Он вас поведёт, он вас и приведёт. Куда он скажет не ходить — не ходите. Это не ваш лес». — «Не наш», — сказал я, и он кивнул, и позвал сержанта.

Сержант был разведчик — из тех, кого узнаёшь по тому, как он стоит: не по стойке, а по тому, что он всё время чуть в стороне и смотрит не на тебя. Немолодой, спокойный, с ППШ и с биноклем, который у него был лучше нашего. Он сказал только:

— Четыре километра. Лесом, по нашей тропе. Идём тихо, не разговариваем. Я впереди, двое моих по бокам. На месте — я показываю, откуда смотреть. Дальше того места — нельзя. Спрашивать — шёпотом. Полтора часа туда, час там, полтора обратно. Всё.

— Всё, — сказал Фрол, и я увидел, что он этого сержанта принял сразу, как принял Мелехина у кармана: по тому, как тот сказал «нельзя».

Артист остался с ЗИСом у поста. Он не спросил, можно ли с нами, — он знал, что нельзя, и сел на подножку, и сказал мне: «Я буду здесь. Как в тот раз, у первого двора. Свои — «свои», чужие — стреляю», — и я сказал: «Свои», — и мы пошли.

* * *

Четыре километра лесом — это долго, если идёшь тихо, и я не буду про них рассказывать, кроме одного: сержант ни разу не оглянулся, и мы ни разу не отстали, и Дед с биноклем на груди шёл так, будто ему сорок восемь только по бумаге. Двое сержантовых шли по бокам — я их видел раз в пять минут, между стволами, — и шли так, что если бы я не знал, что они там, я бы не знал. Профессор шёл за мной и дышал, и раз наступил на сук, и сержант впереди остановился, не оборачиваясь, и стоял, пока Профессор не прошептал «простите», — и пошёл дальше, и больше Профессор на суки не наступал.

На середине пути сержант поднял руку, и мы легли, и лежали минут пять, и я не знал почему, и потом он встал и пошёл, и потом, на пригорке, сказал шёпотом: «Их дозор. Двое. Ходят по тропе раз в час. Мы их пропустили». Я их не видел и не слышал. Фрол — я это понял по его лицу — видел.

Место, откуда смотреть, было — пригорок в сосняке, за кустами, метрах в трёхстах от края леса, и за краем леса, внизу, лежало то, за чем мы ехали девять дней.

Я это увидел сначала целиком — так, как вижу площадку: что где стоит. Потом — по частям. Расскажу по частям, потому что целиком это было слишком.

Двор. Не двор — комплекс, как сказал бы я в той жизни: бывшее лесничество или лесное хозяйство, с постройками, с оградой из жердей и досок, с дорогой, подходящей к главным воротам с востока — от нас, — и с проездом внутри. Главный двор — большой, утоптанный, широкий, — и на нём стояли машины. Я считал, как считаю всегда: раз, два, три... девять. Девять «Опелей» — я их узнавал с трёхсот метров так же, как узнал бы свои, — серых, стоящих в два ряда у длинной постройки. Из девяти — пять с бортами и тентами; три — с будками, как наша, только одна побольше; и один — в стороне, у ограды, бортовой, с открытым капотом, возле которого никого не было. Длинная постройка — рабочая: с широкими воротами, с навесом вдоль стены, и под навесом — верстаки. Настоящие, на козлах и на ножках, в ряд, и на них — инструмент, разложенный, и у них — люди. В рабочей одежде. Человек десять. Они работали. Кто-то стоял у тисков. Кто-то нёс что-то от машины к верстаку. Кто-то лежал под «Опелем» с будкой. Работали — как работают, когда завтра тоже надо работать.

Было слышно. Не слова — звуки: молоток, редко, по железу; что-то тянули по земле; мотор, один, на холостых, потом заглох; голос — один, короткий, командный, — и Профессор рядом шевельнул губами и ничего не сказал: далеко. И ещё — я это отметил, как отмечаю на площадке, — не было спешки. Люди у верстаков ходили так, как ходят на работе: без беготни. Один курил у стены. Один сидел на ящике и что-то писал на колене. Это был не лагерь перед бегством. Это был цех в рабочий день.

Я поймал себя на том, что смотрю на него, как смотрел бы на чужую площадку в той жизни: где у них кран, где въезд, почему верстаки под навесом с юга, куда они ставят то, что уже сделано. И что мне это нравится. Не потому, что чужое, — потому, что правильно устроено. Тот, кто это ставил, знал, как работают.

— Смотри, — сказал Дед шёпотом, и в этом шёпоте было то, чего я не слышал у него ни над тягачом, ни над бронёй. — Смотри, как они его поставили. Верстаки — под навес, от дождя. Свет — с южной стороны. Машины — так, чтобы к любой подъехать. Это не стоянка. Это — цех. Они его развернули как цех.

— Я вижу.

— Ты видишь. А я — знаю. — Он смотрел в бинокль и говорил, не отрываясь. — Три будки. Одна — большая, похожа на мастерскую, как наша, только просторнее. Внутрь не заглянуть. Две — как наша. Пять бортовых — с ящиками, я вижу ящики под тентом, у одного тент откинут. Один — у ограды — стоит. Не работает. Капот открыт, никого. Значит, либо его чинят, либо бросили.

— Что в ящиках — видишь?

— Нет. Ящики. Тяжёлые — по тому, как их таскают. Может, металл.

— Мотор у того, у ограды, — какой?

— Не видно. Не проси. Я вижу капот. Что под ним — нет.

Профессор рядом смотрел не в бинокль — он смотрел в бинокль сержанта, который тот ему дал на минуту, — на надписи. На бортах, на будках, на воротах постройки.

— Их, — сказал он. — Та же контора. На двух будках — те же буквы, что на нашей. На бортовых — другие, но похожие: другая часть той же сети. Это — не одно подразделение. Это — несколько, свезённых сюда. — Он опустил бинокль. — Что я слышал: ничего. Далеко. Что я прочёл: принадлежность. Что я думаю: это оно. Сбор. То самое.

— Не думай, — сказал Фрол. — Потом.

Он лежал рядом с сержантом, и они говорили — шёпотом, коротко, — и я слушал, потому что это было про доступ.

— Главные ворота — восточные, — говорил сержант. — К ним — дорога, вон, от нашего поста, четыре километра, вы по ней не шли, шли тропой, но она там. На дороге, метров за двести до ворот, — машина. Брошенная. Немецкий грузовик, бортовой, порожний, стоит наискось, поперёк, с разбитым передком, но на колёсах. Наполовину перекрывает. Пехота пройдёт. Ваш этот, с гусеницами, — пройдёт, обочиной. Грузовик с кузовом — нет. Надо убирать.

— Убрать — можно?

— Можно, если есть чем. У нас нечем. У вас — говорят, есть.

— Есть, — сказал Фрол. — Дальше.

— Дальше — ворота, главный двор. За главным двором — постройка, где верстаки. За постройкой — не видно отсюда: внутренний проезд, я его смотрел вчера с другой стороны, с юга: там ворота — не такие, как главные, а деревянные, двустворчатые, внутренние, между главным двором и вторым, маленьким, — и за ними второй двор, и в нём — изба и ещё что-то, и там ходят не рабочие. Там ходят в форме. Я думаю — начальство. Я не знаю.

— Второй двор — выезд?

— Есть. Вон там, — сержант показал рукой на юго-запад, за постройку, где лес подходил ближе, — не видно, но есть: узкий, в лес, на просёлок. Метров сто пятьдесят, двести от главного двора. Я по нему не ходил, я видел, как оттуда выезжала машина — вчера, одна, порожняя.

— Значит, два выхода, — сказал Фрол. — Главный — на восток, к нам. Задний — на юго-запад, в лес. И между ними — постройка и внутренние ворота.

— Два, — подтвердил сержант. — Третьего не видел. Может, и есть.

— Охрана? — спросил Фрол.

— Посты — у главных ворот, двое. У постройки — двое. По ограде — я видел троих за час, ходят. В избе на втором дворе — не знаю сколько. Пулемёт — один видел, у главных ворот, на мешках. Всего — я бы сказал, взвод. Тридцать, сорок. Не считая рабочих. Рабочие — с оружием у стены, как везде.

— Взвод, — повторил Фрол. — С пулемётом у ворот, с двумя дворами и с двумя выходами. — Он помолчал. — Это не двор с сараем. Это — работа.

— Не наша, — сказал сержант. — Наша — вот эта, — он кивнул назад, на восток, на свою дорогу, — довести вас досюда и обратно. Что вы с этим сделаете — ваше.

И вот тут я увидел, что Дед смотрит на двор не как на цель. Он лежал с биноклем, и лицо у него было такое, какое я видел у него в первом «Опеле», когда он сказал «мне уже интересно», — только теперь это было не «интересно». Это было — «хочу туда». Не взять — работать. Сесть за тот верстак под навесом, у тисков, и делать то, что делают те десять в рабочей одежде.

— Григорий, — сказал я шёпотом.

— Что?

— Ты на них смотришь как на приглашение.

— Я на них смотрю как на цех, — сказал Дед, не отрываясь. — Я такого цеха не видел с сорок первого. Это — не приглашение. Это — то, что я хочу привезти. Целиком. Как майор сказал. — Он опустил бинокль. — И я тебе скажу, что для этого надо. Девять машин. Одна стоит в стороне, с капотом, — может, неисправна. Из остальных я видел в движении одну, которую подавали к верстаку. Всем водитель нужен, если ходят. Семи внешних водителей я бы запросил сразу; потом уточним, сколько машин останется и что с ними. Под ту, у ограды, — тягач, если колёса и тормоза целы. Плюс — рабочих там десять, и они разбегутся, и никто мне не скажет, что где лежит. Плюс — ящики: их не бросишь, их надо грузить, а на это — руки. — Он посмотрел на меня. — Ты просил число. Вот число: семь водителей. И два дня работы на месте, если её брать целиком. Не полдня. Два.

— Два дня там никто не даст.

— Тогда — не целиком, — сказал Дед просто. — Тогда — что успеем.

* * *

Смена началась через полчаса, и я её увидел раньше, чем понял.

Сначала — у верстаков. Один из рабочих — тот, что стоял у тисков, — кончил то, что делал, и не взял следующее. Он снял тиски. Открутил от верстака, поднял, понёс к будке, к большой, — и поставил внутрь. Потом вернулся и стал собирать с верстака инструмент — не в работу, а в ящик: ключ за ключом, по порядку, как в пустом дворе под Слуцком, только теперь я видел, как это делают, а не как это сделали.

— Смотри, — сказал Дед.

— Вижу.

— Он собирает. Не все — он один. Остальные работают. Но он — собирает. Это значит, что кто-то сказал ему: начинай. Не всем — ему. Значит, начали. Не уходят — начали.

Потом — канистры. Из-за постройки двое вынесли канистры — по две в руках, — и поставили в ряд у бортового с тентом. Восемь. Потом ещё четыре. И ушли за следующими. Дед сказал: «Горючее. Не на работу — на дорогу. На работу канистры не выставляют в ряд». И Фрол сказал: «Или на продажу», — и Дед сказал: «Не мели», — но без уверенности.

Потом — на втором дворе, за постройкой, там, где сержант видел «в форме», — мотоцикл. Я его услышал, потом увидел краем, между постройкой и оградой: въехал через задний выход, встал, с него слезли двое, и ушли в избу. Через десять минут один вышел, сел, уехал — обратно, в лес. Сержант сказал: «Второй за сегодня. Утром был один». Профессор сказал: «Связь. У них тоже посыльные». И это было, наверное, единственное, что нас с ними роднило.

Потом — машина. Один из бортовых — тот, у которого тент был откинут, — завёлся, я услышал через триста метров, и его перегнали: от верстаков — к главным воротам, носом на выезд, и поставили. И заглушили. И водитель вылез и пошёл обратно к верстакам.

— Носом на выезд, — сказал Фрол. — Как тягач стоял. Как броневик. Они всегда так ставят.

— Они ставят так, когда собираются, — сказал я. — Не завтра. Но собираются.

— Когда? — спросил сержант.

— Не знаю, — сказал я. — Один собирает, десять работают, одна машина носом на выезд. Это — начало. Не конец. Сколько от начала до конца — они знают, мы нет.

— Тогда — смотреть, — сказал сержант. — Мои будут смотреть. Каждый день. Что увидят — вам через пост.

— Завтра — ещё раз, — сказал Фрол. — Сами. Утром и днём. Чтобы видеть, что изменилось.

— Завтра — пожалуйста. Через меня.

Профессор смотрел на внутренние ворота — те, деревянные, двустворчатые, между главным двором и вторым, о которых говорил сержант, — их было видно с нашего пригорка краем: створки, тёмные, высокие, закрытые, и рядом с ними — постройка. Он спросил у сержанта, не открывались ли они при нём. Сержант сказал: открывались, вчера, для той порожней машины, что выезжала на задний выход, — и открывали со стороны главного двора, изнутри, двое, и потом закрыли.

— Значит, — сказал Профессор, — если стоять на главном дворе — их можно открыть. Если стоять на втором — нет. Или можно, но я не видел.

— Не видел, — сказал сержант. — Запор — с этой стороны, я видел засов.

— Это я запишу, — сказал Профессор. — Это не догадка. Это — видел.

Я лежал и смотрел, и складывал — так, как складываю на площадке, когда стою перед большим грузом и думаю, с какого конца его брать. Главный двор — девять машин, верстаки, рабочие, — к нему дорога с востока, с брошенным грузовиком наискось, который надо убрать тягачом, чтобы прошли большие кузова. Постройка. Внутренние ворота — деревянные, засов с нашей стороны. Второй двор — изба, «начальство», в форме. Задний выход — сто пятьдесят, двести метров, узкий, в лес. Взвод охраны, пулемёт у главных ворот.

И то, что мы будем делать, — уже было видно, как видно, откуда цеплять: не брать всё сразу. Брать главный двор — это Фрол с соседями. Убрать грузовик — это тягач с Дедом. Держать задний выход — это то, о чём я ещё не думал, но уже знал, что придётся: потому что если они уходят — они уходят туда, в лес, узким выездом, и всё, что мы возьмём на главном дворе, будет без тех, кто сидит в избе.

— Фёдор, — сказал я. — Второй выход.

— Вижу, — сказал Фрол. — Не сегодня.

— Не сегодня. Но я про него думаю.

— Думай. Я тоже.

Час прошёл. Сержант посмотрел на солнце и сказал: «Пора», — и мы поползли назад, и я оглянулся один раз — на двор, на верстаки под навесом, на серые будки, на человека, который собирал ключи в ящик, — и подумал, что вот это я и искал девять дней, и вот оно, и оно работает, и завтра, может быть, будет работать ещё, а послезавтра — нет.

* * *

Артист ждал у поста, на подножке, с ППШ на коленях, и когда мы вышли из леса, сказал «свои?» — и Фрол ответил, и он встал.

— Ну? — спросил он.

— Есть, — сказал я.

— Большая?

— Девять машин. Верстаки. Цех.

Артист посмотрел на Деда. Дед посмотрел на Артиста. И Дед сказал — коротко, без подводки, потому что подводка была не нужна:

— Семён. Это — то, ради чего мы ехали. Я такого не видел с сорок первого.

И Артист — я это увидел — не стал спрашивать дальше. Он кивнул, и полез в кабину, и завёл, и мы поехали.

Двадцать два километра обратно. Я ехал рядом с ним и молчал, и складывал доклад. Не для бумаги — для Чумакова, вслух, потому что он был в парке западнее Несвижа, и это был тот случай, когда посыльный — это я сам, и Г-01 — это моя связь.

Он был там. У палатки автоотдела, с «виллисом», — не уехал, ждал, — и я доложил ему стоя, у ЗИСа, не заходя в палатку, потому что Фрол и Дед стояли рядом, и это был их доклад тоже.

— Есть, — сказал я. — Лесничество. Два двора, главный и малый. На главном — девять «Опелей»: три с будками, одна большая; пять бортовых с ящиками; один у ограды с открытым капотом, стоит отдельно. Верстаки под навесом, десять рабочих, работают. Охрана — по оценке их сержанта, взвод, пулемёт у главных ворот. Выходы — два: главный, на восток, к посту соседей, и задний, на юго-запад, в лес, сто пятьдесят — двести метров от главного двора, узкий. Между дворами — внутренние ворота, деревянные, двустворчатые, засов со стороны главного двора. На дороге к главным воротам — брошенный грузовик, порожний, наискось, с разбитым передком, на колёсах, перекрывает половину: пехота и броня пройдут, грузовики — нет, надо убирать тягачом.

— Что делают?

— Работают. Но один начал собирать: снял тиски, укладывает инструмент. Одну машину перегнали к воротам носом на выезд. Начало. Не конец.