Трофейная рота. Берём всё!

Колонна шла так, как мы договорились накануне. Головной — ЗИС Артиста, с четырьмя мелехинскими в кузове, которые до большака шли пешком, а на большаке сели. За ним — ЗИС Князя с хозяйством и котлом. За ним — «Опель» Дрозда с Мелехиным и остальными его людьми. Четвёртым — «Опель» Сурова, с Исаевым и стрелками. Пятой — будка, с Дедом и ремонтниками в кузове, между полками, где на ветоши лежал закреплённый радиатор бронетранспортёра. Замыкающим — тягач с Фролом и ДП в открытом кузове и бронетранспортёром на тросе: серый, низкий, с закрытым капотом, с Селивановым за рулём, который держал руль тридцать километров и, как он сказал Фролу, считал, что это мало.

Перед выходом Фрол обошёл все кабины. Я слышал, что он говорил, — одно и то же, каждому, слово в слово: «Выемка или узкое место — не останавливаться, идти. Первое расширение — встать и ждать хвост. Рука с тягача — стой. Две — вперёд. Если стреляют — не останавливаться, идти до расширения, там разберёмся». Артист сказал: «Понял». Князь сказал: «Понял, я не останавливаюсь». Дрозд сказал: «А если впереди встанут?» — «Тогда стой за ними и жди меня». Суров кивнул. Водитель будки кивнул. Селиванов из бронетранспортёра сказал: «Я на тросе, я вообще не останавливаюсь, меня тянут», — и Фрол сказал: «Вот и держи», — и это была вся подготовка, и она была правильная: короткая и одна на всех.

Перед посадкой в кабину я заглянул в кузов будки. Дед сидел на ящике, положив руку на радиатор, — не потому, что радиатор мог упасть, он был закреплён, а потому, что Дед так сидел. Я спросил: «Держит?» — «Держит. Я его к полке привязал. Он у меня теперь как дитя», — и щуплый рядом засмеялся, и Дед сказал: «Не смейся, ты его паял», — и щуплый перестал.

Семь машин. Тридцать два человека. Дорога от восемнадцатого километра на запад, к точке майора в двенадцати восточнее Несвижа, — тридцать километров, — и Несвиж впереди был не наш. Я это знал не из школьного знания — из бумаги Чумакова: «после подтверждения проезда участка». Участок подтвердили утром, до поворота к назначенному сбору. Дальше — нет.

Первые двадцать километров прошли хорошо. Поле, перелески, две деревни, где на нас смотрели, регулировщик на развилке, который посмотрел на тягач с бронёй на тросе и сказал: «Ого», — как все. И на двадцать первом дорога вошла в лес.

Это надо описать, потому что дальше всё было про это место.

Лес был густой, старый, и дорога шла через него выемкой: не просекой, а именно выемкой, — она была прорезана в невысокой гряде, и по обе стороны от неё поднимались откосы, метра в два, поросшие кустами, а поверху — сосны. Узко: одна машина, впритирку, и разъехаться негде. Метров триста такого. Потом откосы расходились, и дорога выходила на расширение — то самое первое расширение, где нам велели дождаться хвоста, — поляну, широкую, с твёрдой землёй, где колонна могла собраться.

Я видел, как ЗИС Артиста вошёл в выемку, а по мере движения из кабины будки открылся и выход, и подумал то, что думаю на любой площадке: если здесь что-то встанет, объехать нельзя. Только назад. А назад — через триста метров выемки, с тягачом и бронёй на тросе в хвосте. И подумал ещё: ближайшее место, куда можно уйти, если встанем, — вон там, за выемкой, поляна, и до неё головные дойдут, а мы — нет.

— Здесь — не останавливаться, — сказал я водителю будки. — Что бы ни было — идти. До поляны.

— Понял, — сказал он.

Он не спросил, что «ни было». Он вёл.

* * *

Они ударили, когда первые три машины уже вышли на поляну.

Я это понял по звуку раньше, чем увидел: очередь — короткая, немецкая, с откоса справа, сверху, по колонне, — и сразу вторая, слева. Не по нам — по «Опелю» Сурова, впереди, в тридцати метрах: я видел, как у него от борта полетели щепки. И потом — по будке: пули ударили в крышу, по железу, звонко, и водитель втянул голову, но не остановился, и я ему за это благодарен до сих пор.

В кузове будки за моей спиной что-то грохнуло — это ремонтники легли, как их учил Фрол, между полками, на пол, — и двое стрелков, что ехали с ними, встали на колени у заднего борта и открыли его, и я слышал, как они стреляют — вверх, по правому откосу, по тому, чего я не видел. Водитель будки вёл. Он смотрел вперёд, в спину «Опелю», и не смотрел по сторонам, и я понял, что это единственно правильное, что можно делать в кабине с высоким грузом в узком месте: смотреть вперёд.

С хвоста ударил ДП. Фрол — с тягача, вверх, по правому откосу, длинно, — и очередь справа захлебнулась. В зеркало я видел его руку — одну, поднятую: «стой» — нет, не «стой», он держал ДП; это была не рука, это был ствол, поднятый вверх, к откосу, — и я понял, что сигналов не будет, что сигналы кончились, и что дальше каждый делает то, что видит. Слева — продолжали. С тягача крикнули — не разобрать что, — и потом я увидел в зеркало, как с тягача прыгают люди: двое, трое, в кусты, вверх по левому откосу, и Фрол за ними — нет, Фрол остался с ДП, я видел его за бортом.

Впереди «Опель» Сурова дёрнулся. Не вперёд — вбок. Я видел это в лобовое стекло будки, и я знаю, почему он это сделал, потому что сделал бы то же: с откоса справа ударили снова, по кабине, и Суров ушёл влево, к откосу, чтобы прижаться, — и прижался, и встал. Наискось. Носом к левому откосу, задом — поперёк дороги, у самого выхода из выемки, там, где откосы уже расходились, а земля ещё была узкая. Он перегородил дорогу. Не нарочно — так вышло: ушёл от огня и встал так, что мимо него было не пройти. Позади его кормы, справа, откос обрывался на несколько метров: там была укатанная боковая площадка. В неё можно было сдать назад, но из кабины Суров её не видел.

Будка встала за ним. Водитель встал, потому что ехать было некуда. За будкой — я видел в зеркало — тягач с бронёй на тросе тоже встал, и ДП с него работал по правому откосу, и по левому откосу, в кустах, стреляли наши, те трое, что спрыгнули.

И впереди, за выходом из выемки, на поляне, стояли три машины — Артист, Князь, Дрозд, — и я видел, как Артист высунулся из кабины и смотрит назад, и не видит: выход перегорожен «Опелем», и что за ним — ему не видно. Только слышно.

Вот это и была картина, вся, разом, как я вижу их всегда: голова — на поляне, свободна, может уйти; хвост — в выемке, под двумя откосами, с мастерской, с тягачом, с бронёй на тросе, которая не едет сама; между ними — один «Опель», вставший поперёк, с целым мотором и с водителем, который из кабины не видит, куда ему сдавать, потому что сзади у него борт и тент, а по бокам откосы, и любое движение вслепую — либо в откос, либо в будку.

Если голова уйдёт — мы остаёмся. Мастерская, тягач, броня и двенадцать человек в выемке с немцами по откосам.

Если голова не уйдёт — она стоит на поляне под тем же огнём, и это не лучше.

Если «Опель» не сдвинется — не уйдёт никто.

* * *

Я не буду говорить, что думал долго. Я думал столько, сколько думают, — секунды, — и решил то, что решил бы на площадке, если бы там стреляли: не бросать ничего. Ни машину, ни людей, ни того, что на тросе. Всё, что стоит, — увезти. Для этого надо было три вещи, и я их сделал по порядку.

Первое — голова. Она должна была стоять. Не уходить с поляны, ждать хвост, как и было велено. Артист не видел, но слышал, — и я открыл дверцу будки, высунулся и крикнул — в выход из выемки, вперёд, мимо «Опеля», на поляну: «Семён! Стоять! Ждать!» — и не знал, услышал ли. Кричать ещё раз было некогда. Я повернулся к кузову будки, где сидели ремонтники и двое стрелков, и сказал ближнему стрелку: «Бегом — к Артисту. Сказать: стоять на поляне, ждать хвост, не уходить. Бегом, вдоль откоса, пригнувшись». Он выпрыгнул и побежал — мимо «Опеля», по узкому, вперёд, — и я видел, как он пробежал выход и скрылся за «Опелем», и больше не смотрел.

Второе — будка. Я сказал водителю:

— Как «Опель» отойдёт — сразу вперёд. До поляны. Не ждать меня. Не ждать никого. Довёл — встал у своих, и стой. Понял?

— А вы?

— Я — к «Опелю». Я вернусь на тягаче или пешком. Твоё — будка. Довезти.

— Понял, — сказал он, и положил руки на руль, и я увидел, что он их не снимет.

Третье — «Опель».

Я вылез — с левой стороны, к откосу, где было хоть какое-то прикрытие, — и пошёл вперёд, к «Опелю», тридцать метров, пригнувшись, вдоль откоса, и по мне не стреляли: справа ДП Фрола заставил лечь тех, кто был наверху, а слева, в кустах, наши трое уже работали, и я слышал, как они там стреляют, и слышал ППШ, и слышал крик — немецкий, — и увидел, как наш стрелок поднялся над левым откосом. Справа по машинам тоже уже не били: ДП удерживал немцев за гребнем. Фрол дал мне короткое окно; я пошёл дальше, пока оно было.

Суров сидел в кабине. Он не вылез — он сидел, пригнувшись, за рулём, с работающим мотором, и когда я открыл его дверцу, он повернул голову, и лицо у него было не испуганное — злое.

— Мотор работает, — сказал он сразу. — Ходовая целая. Я встал, потому что справа били по кабине, и я ушёл влево. Встал криво. Сдать назад — не вижу. Сзади тент. Справа откос, слева откос, сзади будка. Я сдам — и либо в откос, либо в неё.

— Знаю, — сказал я. — Вылезай.

— Что?

— Вылезай. Я сяду. Ты — снаружи. Ты будешь меня вести. Как я вёл Артиста в первый день. Рукой.

Он посмотрел на меня. Секунду. Потом — я это увидел — понял, и не стал спрашивать «а вы умеете», потому что ответ был бы «да», и он это знал по тому, как я неделю сидел рядом с ним и смотрел на его руки.

— Задняя — тугая, — сказал он и показал ход рычага. — Вот так. Сцепление — до полу, оно у неё длинное. Газ — не давать, она пойдёт на холостых.

— Знаю. Видел.

— Я встану сзади слева, у заднего колеса. Смотрите в левое зеркало. Моя рука — ваш руль.

— Твоя рука — мой руль.

Я сел.

Вот это — я это скажу прямо — было то, чего я ждал неделю. Не потому, что мне не хватало руля. Потому что я неделю сидел рядом с людьми, которые водили, и вёл машины руками снаружи, и это была моя работа, и я её любил, — но руль был их, всегда их, и я это принимал, потому что это было правильно. А сейчас руль был мой. Знакомый — я за неделю выучил эту кабину как свою: где рычаг, где педали, как тянет сцепление, как встаёт задняя. И это была не поездка. Это была работа: сдать назад пятнадцать метров вслепую, по руке снаружи, между двумя откосами, не задев будку, — и сделать это так, чтобы за мной прошло всё остальное.

Мотор работал. Я выжал сцепление — до полу, оно было длинное, — и включил заднюю, как показал Суров; тугая передача вошла. Посмотрел в левое зеркало. Суров стоял у заднего колеса, у откоса, и смотрел на меня в зеркало, и поднял руку.

— Пошёл, — сказал он. Не крикнул — сказал, и я услышал.

Где-то за правым откосом снова затрещало. Я втянул голову, но машины пока не обстреливали: наши держали гребень. Сейчас нужно было освободить проезд, пока они дают мне это сделать.

Я отпустил сцепление. Медленно. Она пошла — на холостых, назад, без газа, как он сказал, — и я вёл её по его руке: рука влево — я довернул влево, рука ровно — я держал, рука вверх — я встал. Ещё. Ещё. Корма шла назад, в сторону будки, а затем вправо, в разрыв откоса. Там была та самая площадка — твёрдая, свободная, — куда можно было убрать машину с дороги. Суров вёл меня туда. Рука вправо — я вывернул. Корма пошла вправо. Рука вверх — стой. Рука снова: пошёл. Ещё три метра. Стой.

— Всё! — крикнул Суров. — Стоите! Дорога свободна!

Я поставил на нейтраль. Затянул тормоз. И сидел секунду, положив руки на руль, — на чужой руль, на свой, — и слышал, как бьётся сердце, и как слева, на дороге, водитель будки уже дал газ.

Пятнадцать метров. Вслепую. По руке. Это был не подвиг. Это была работа, которую я умел, — и которую сделал сам, своими руками, в первый раз в этой жизни.

* * *

Будка прошла первой. Она вышла из выемки мимо меня — я видел её высокий борт с тремя свежими пробоинами, — и водитель не повернул головы, как я и велел, и она пошла на поляну, к трём машинам, которые стояли там, — стояли! Артист услышал, или стрелок добежал, — и встала за ними.

Потом — тягач с бронёй.

Это было то, ради чего всё, и я вылез из кабины, чтобы это видеть. Тягач шёл из выемки медленно, на первой, с Фролом за ДП в кузове, который бил по правому откосу короткими, — и за ним на тросе шёл бронетранспортёр, серый, низкий, с закрытым капотом, без радиатора, с Селивановым за рулём, который держал его прямо, как держал весь путь, — и они прошли мимо меня, мимо «Опеля», стоящего на площадке, — тягач и то, что он тащил, — и вышли на поляну, и встали за будкой.

Всё. Хвост на поляне, а «Опель» рядом, на площадке. Все семь выбрались из теснины.

Я стоял у «Опеля» и смотрел на это, и во мне было то, что было в первый день, когда чужой грузовик встал у своих: только теперь их было семь, и одна из них не ездила, и мы её всё равно увезли.

Фрол закончил бой сам, без меня. Я расскажу, как он это сделал, потому что видел конец.

Трое, что спрыгнули с тягача на левый откос, взяли его — в кустах, наверху, — и оттуда, сверху, ударили через дорогу по правому откосу, куда бил ДП снизу. Немцы на правом откосе оказались между двух огней — снизу и сбоку, — и пошли назад, в лес, вглубь, — и там, в глубине, у них, как потом выяснилось, стояла машина, на боковой тропе, на которой они приехали, — и Фрол это знал или угадал, потому что послал Исаева с тремя стрелками из «Опеля» Сурова — вдоль правого откоса, поверху, за ними, не догонять, а «отрезать от тропы». И Исаев отрезал: они ударили по тропе с фланга, немцы к машине не пошли, ушли пешком, дальше в лес, — и Фрол крикнул: «Не гнаться! Стоять!» — и никто не гнался. Как всегда.

Дед всё это время сидел в будке. Не стрелял — ему было не из чего и незачем; не лез к бронетранспортёру — я это отметил: он сидел между полками, держал радиатор, чтобы не бился при движении, и когда будка встала на поляне, вылез и первым делом пошёл не к людям, а к бронетранспортёру, обошёл его, посмотрел на трос, на гусеницы, на капот, и сказал: «Целый. Ничего не задели», — и только потом посмотрел на людей.

Фрол подошёл, когда всё стихло, — с тягача, с ДП на плече, потный, довольный и злой одновременно, и это у него, я уже знал, было лучшее состояние.

— Их было человек десять, — сказал он. — Может, двенадцать. По обоим откосам, с пулемётом справа, с винтовками слева. Ждали колонну — не нас, любую: место такое, что всякий дурак его выберет. Они и выбрали. Слева я снял быстро: трое моих с тягача поверху, и левый откос их. Справа — пулемёт, его ДП прижал, а потом слева через дорогу добавили, и они пошли назад. Исаев — на тропу, отрезать. — Он помолчал. — Что я видел плохо: ты вылез из будки и пошёл к «Опелю». Пешком. Вдоль левого откоса. Правый ещё был за немцами, хотя по машинам они уже не били.

— Твои их прижали. Я потому и пошёл.

— Прижали. Я видел, как ты дождался. Но удержать их за гребнем навсегда мы не могли. — Фрол посмотрел на меня. — Я не спорю. Ты вывел «Опель», и всё прошло. Я говорю: я видел, и мне не понравилось. Всё.

— Понял.

— Ничего ты не понял, — сказал Фрол. — Но я сказал. — И, помолчав: — Хорошо вышло. Правда. Мелехин на поляне сразу поставил своих по краям, я и не просил. Голова стояла — Артист услышал, ещё до стрелка. Будка прошла. Тягач прошёл. Броня прошла. Никто не ушёл, никто не отстал. Как по книжке. Второй раз.

— Первый был у перелеска.

— Первый был у перелеска. Этот — второй. Я считаю.

Устинов пошёл по людям сам. Тридцать два: по кузовам, по кабинам, по постам, которые Фрол расставил на поляне, — и вернулся, и сказал: «Все. У одного мелехинского — ухо, задело, кровит, я заклеил. У Гаврилы — стекло, щека, порез, заклеил. Больше — никого». И это было всё, что он сказал, и я выдохнул.

Суров подошёл ко мне последним. Он не сказал ничего про то, как я вёл. Он посмотрел на «Опель», стоящий на площадке у выхода из выемки, — ровно, всеми четырьмя на твёрдом, — и сказал:

— Хорошо встал.

— Твоя рука.

— Моя рука — ваши ноги. Сцепление — вы. — Он помолчал. — Я бы так не сдал. Не потому, что не умею. Потому что не вижу. А вы — по руке. Я так не умею — по чужой руке. Я привык сам.

— Научишься, — сказал я. — Это просто. Надо верить руке.

— Вашей — верю, — сказал Суров и пошёл к своему «Опелю», и я подумал, что это самое длинное, что он мне сказал за эту неделю, и что это была оценка, и что я её принял.

А Артист — Артист вылез из ЗИСа, когда всё кончилось, посмотрел на бронетранспортёр на тросе за тягачом, серый, без радиатора, целый, — и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Мы её спасли. Она нас ещё ни разу не возила — а мы её спасли. — И, помолчав: — Значит, первый круг — тем более мой. Она мне теперь должна.

— После приёмки, — сказал Дед.

— Я помню.

* * *

Машину на тропе нашли через час, когда Фрол сказал «чисто».

Не раньше. Мы стояли на поляне час, с постами по откосам, с ДП на тягаче, и никто не ходил в лес за добычей, хотя Исаев сказал, что видел её с тропы: «грузовик, серый, с тентом, стоит». Фрол ждал, пока его люди пройдут оба откоса и тропу и вернутся. Потом сказал: «Чисто. Они ушли дальше. Машину бросили — им было не до неё». И тогда мы пошли.

«Опель». Третий. Бортовой, с тентом, серый, — такой же, как два наших, — стоящий на лесной тропе в двухстах метрах от выемки, носом к дороге, с ключом в замке. Они на нём приехали, поставили здесь, чтобы не видно с дороги, и пошли к откосам, а когда Исаев отрезал их от тропы — ушли пешком.

Дед его осмотрел, как осматривал всё: капот, масло, вода, резина, «ходит». Завёл — с полоборота, и Дрозд, стоявший рядом, сказал «вот!», и Дед сказал: «Это другая машина, не спорь», — и Дрозд сказал: «Все они с полоборота». Целый. Исправный.

— Кто поведёт? — спросил Фрол.

И это был не вопрос — ответ был один, и я его увидел раньше, чем Фрол спросил: второй водитель. Наш. Тот, что в первый день ехал в кузове, что вёл будку из двора с сараем и три дня потом снова ехал в кузове, потому что будку отдали новому, и ждал, и не говорил ни слова.

— Второй, — сказал я. — Наш. Иди сюда.

Он подошёл. Он не сказал «есть». Он посмотрел на «Опель» — на третий, на свой, — и потом на меня, и я увидел, что он это ждал всю эту неделю и ни разу не попросил.

— Твоя, — сказал я. — Совсем. Насовсем.

Он кивнул. Сел. Положил руки на руль. И — я это видел — не двинул их.

В кузове, под тентом, было то, что они везли и не успели забрать: ящики. Исаев открыл первый и сказал: «Патроны. Немецкие. К тому пулемёту». Второй — то же. Третий — то же. Он считал, вслух, как считал на подножке: «Тысяча. Пригодных. Значит, с теми полутора — две с половиной. Это уже — на три боя, если беречь». И Князь записал, и я расписался, и это был весь разговор о трофее.

— Что сохранили, — сказал Князь, закрывая тетрадь. — Семь машин — все. Мастерская — цела, радиатор на месте. Тягач — цел. Броня — цела. Люди — все. — Он посмотрел на новый «Опель». — Восемь. Пять грузовиков. Два ЗИСа и три «Опеля». Я вам скажу, что это значит: это значит, что у меня теперь есть на чём возить котёл отдельно от людей.

— Это главное, — сказал Фрол.

— Это главное, — согласился Князь, не заметив.

— И тысяча патронов, — сказал Исаев. — Не к нашему. К его. — Он кивнул на броню. — Когда Дед скажет.

— Когда я скажу, — сказал Дед.

Селиванов вылез из бронетранспортёра только на поляне, когда Дед сказал «целый». Он вылез так, как вылезают после долгой дороги за рулём машины, которая не едет сама: медленно, разгибаясь, — и постоял, держась за борт, и сказал мне:

— Двадцать один. Я считал по столбам. И выемка. Это уже немало.

— Не мало.

— Он шёл ровно, — сказал Селиванов. — Даже когда стреляли. Тягач тянул, я держал. Он не рыскал ни разу. — И, помолчав: — Он хочет ехать сам, товарищ старший лейтенант. Я это чувствую через руль. Ему надоело на тросе.

— Дед скажет когда.

— Я знаю. Я просто говорю, что он хочет.

На передовой сбор пришли в третьем часу. Своя точка — двор у дороги, в двенадцати километрах восточнее Несвижа, с палаткой, с бочками, с постом, с регулировщиком, — и там нас ждали: не майор, его человек, капитан из автоотдела, который посмотрел на восемь машин, входящих в ворота, — на два ЗИСа, три «Опеля», будку, тягач и бронетранспортёр на тросе, — и сказал то, что говорили все: «Ого». И потом: «Майор будет завтра. Он сказал: ждать здесь. Он сказал: у него есть что вам передать».

Капитан из автоотдела — молодой, с быстрыми глазами, с планшетом — обошёл наш парк так, как обходят то, о чём слышали и во что не верили: два ЗИСа, три «Опеля», будка, тягач, броня. Остановился у брони. Спросил: «Ездит?» — «Нет. Радиатор». — «А будет?» — «Дед говорит — будет». — «Кто такой Дед?» — «Техник-лейтенант Шестаков». Капитан посмотрел на Деда, который уже снимал радиатор с полки, и сказал: «А. Про него майор тоже говорил», — и не сказал что, и пошёл к своей палатке, и оттуда вернулся с бумагой: «Стоянка — ваша, вон тот угол. Бочки — по ведомости, майор распорядился. Ждать его. Он будет завтра до полудня, если проезд». Я расписался. Князь взял ведомость на бочки с таким лицом, будто ему дали не бензин, а второй котёл.

Бронетранспортёр отцепили и поставили рядом с будкой, и Дед снял с полки радиатор и положил на доски, и сказал: «Продолжаю», — и продолжил.

Князь накормил всех к вечеру — из ротного котла, на тридцать два, с запасом, — и второй водитель ел, сидя на подножке своего «Опеля», не вылезая далеко от него, и Артист подошёл к нему с кружкой и сказал: «Ну? Поёт или молчит?» — и второй водитель подумал и сказал: «Не знаю. Я на ней ещё не ездил — только пригнал», — и Артист сказал: «Вот и не торопись. Послушай сначала», — и это было, по-моему, первое, что Артист сказал за эту неделю без подводки.

Восемь машин. Тридцать два человека. Две с половиной тысячи чужих патронов и один свой «Опель», за рулём которого второй водитель сидел и не снимал рук.

Я обошёл двор — я всегда обхожу — и остановился у «Опеля» Сурова, у того, что я вывел из выемки. Стекло в его дверце было разбито — той очередью, что заставила Сурова уйти влево, — и Суров уже заклеивал его фанеркой, и, увидев меня, сказал:

— Вы её вели. Пятнадцать метров. Я смотрел в зеркало — как вы держите. Вы её раньше водили?

— Такую — нет.

— А какую?

— Разные, — сказал я. — Давно.

Он кивнул — не «понял», а так, как кивал водитель тягача, когда Дед сказал «сам», — и вернулся к фанерке. И это было всё. Он не спросил, где. Он спросил, водил ли. Я сказал правду.

Это было не отдать. Ничего. Ни одну машину, даже ту, которая ещё не возила нас сама. Мы увезли всё, что стояло, — и ещё одну сверху. Я не знаю, как это называется у военных. У нас, на площадке, это называлось: не бросили ничего. И это была лучшая похвала, какую я знал.

# Глава 21. «Первый круг на броне»

Дед позвал меня к будке в шестом часу вечера, и позвал не так, как звал обычно, — не «Алексей Палыч, глянь», — а по-казённому: «Товарищ старший лейтенант. Принимайте работу». И я понял, что это — приёмка, и пошёл, как ходят на приёмку: не глядеть, а принимать.

Радиатор стоял на месте. Не на досках — в бронетранспортёре, под бронёй, на своих креплениях, с патрубком — новым, из будки, чёрным, на двух хомутах, — и капот был открыт, и мотор работал. Уже работал: Дед завёл его до меня, минут за десять, и он стоял и работал, ровно, негромко, — шестёрка, но не та, что у «Опеля», другая, с другим голосом, — и Дед стоял рядом с ним с лампой в руке, потушенной, и щуплый рядом, и Селиванов — у водительской щели, снаружи, как в первый день.

— Докладываю, — сказал Дед, и это было первое «докладываю», которое я от него слышал. — Радиатор: три заплаты. Одна — там, где осколок, две — рядом, где трубки помяло и потело бы. Все три — проверены водой на досках, сухие. Поставлен на место, залит, при работающем моторе — сухой. Смотри сам. — Он показал лампой, и я посмотрел: заплаты блестели, вокруг них было сухо, и на земле под радиатором было сухо. — Патрубок: подобран из будки, шланг, по размеру, подрезан, на хомутах. Держит. Мотор: работает десять минут, ровно, не греется сверх того, что положено, — я смотрел, вода стоит, не уходит. Ходовая, руль, тормоза — целы, я проверял вчера и сегодня, не менялось. — Он помолчал. — Что сделано: устранена течь. Что не сделано: всё остальное. Я не знаю эту машину. Я знаю, что у неё текло и что теперь не течёт. Что у неё внутри мотора, в коробке, в мостах — я не смотрел, у меня нет ни времени, ни повода. Она поедет. Как долго и как далеко — покажет дорога. Это — не заводская исправность. Это — исправленная поломка. Так и принимай.

— Так и принимаю, — сказал я. — Кто паял?

Дед посмотрел на щуплого.

— Две заплаты — его. Первую я положил ночью, он доделал соседние. Ровнее моей. Хомуты — тоже он. Я — лампу держал и говорил «ниже». — И вдруг, без перехода: — Хорошо положил. Правда хорошо. У меня так с третьего года получалось, а у тебя — со второй заплаты.