Трофейная рота. Берём всё!

За проездом, метрах в трёхстах, была стоянка — не двор, просто широкое место у дороги, где старший лейтенант велел нам встать, «потому что дальше — спросите, а спрашивать сейчас не у кого: коридор до вечера», — и мы встали.

И тут Князь сделал то, что делал всегда, только на этот раз он сделал это раньше, чем кто-нибудь успел сказать «молодцы».

Он не ставил стол. Он взял ведро — наше, то, с которым я в первый день ходил к кювету, — сходил к воде, набрал, и поставил его у тягача, на подножку, вместе с кружкой. И рядом — котелок, с тем, что осталось от утра, — хлеб, консервы, — и сказал: «Механики — сюда. Водитель — сюда. Гаврила — сюда. Сначала пить, потом всё остальное». И они пришли — Дед, щуплый, водитель тягача, Суров, — и сели у тягача, в его тени, потому что была жара, и пили из ведра, и ели, и никто им ничего не говорил. Никаких речей. Ведро, кружка, тень, хлеб.

— Правильно, Василий, — сказал Фрол, глядя на это. — Сначала — пить.

— Потом — стол, — сказал Князь. — Вечером. Если будем стоять.

Дед сидел на подножке с кружкой и смотрел на дорогу, по которой ушли двадцать машин, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который сделал то, что давно хотел сделать, и увидел, что это сделано.

— Ты видел, как он его вёл? — спросил он меня. Не про Сурова — про водителя тягача, который сидел рядом и делал вид, что не слышит. — Дугой, в ворота, задом, на тросе, с чужой машиной сзади. Это, Алексей Палыч, не «поехал». Это — работа. Я ему на пробах говорил «повернул — жди», и он ждал. Сегодня — сам. Я не подсказывал.

— Подсказывали, — сказал водитель, не поднимая головы.

— Что я подсказывал?

— «Чуть влево, дугой».

— Это не подсказка. Это указание, куда. А как — сам.

— Сам, — согласился водитель, и покраснел, и допил кружку, и налил ещё, и это было первое, что он сказал при мне не по делу, и я подумал, что вот сейчас, у ведра, человек получил свою машину окончательно — не по бумаге, а по тому, как на него посмотрел Дед.

— А Гаврила, — сказал Дед, — сидел в чужой машине без мотора, на тросе, и держал её прямо. Знаешь, сколько людей на его месте дёрнули бы руль? Все. Он — нет.

— Она такая же, как моя, — сказал Суров. — Только не заводится. Я знал, где у неё что.

— Вот и я говорю, — сказал Дед, и это, кажется, было высшей похвалой, на которую он был способен.

* * *

Очевидец пришёл сам — как старик у узла. Это, я заметил, становилось правилом: когда у тебя стоит тягач, к тебе подходят.

Это был водитель одной из тех машин, что прошли проезд, — с полуторки, замыкающей; он встал за нами на той же стоянке, потому что «коридор до вечера», и подошёл к тягачу, и стоял и смотрел, как смотрели все, а потом сказал Селиванову, который сидел у ведра:

— У немцев, за тем двором, — он мотнул головой назад, туда, где мы оставили «Опель», — ещё один стоит. Не такой. С бронёй.

Селиванов поднял голову. Я это видел и подошёл.

— Что стоит?

— Броневик. Немецкий. Полугусеничный, как ваш, только с бронёй, закрытый по бокам, сверху открытый. Знаете, такие, что пехоту возят. Стоит в том дворе — не в том, куда вы «Опель» загнали, а в соседнем, за сараем, дальше от дороги. Я его видел, когда мы стояли: я ходил за сарай по нужде и видел. Стоит. Никого рядом.

— Когда?

— Час назад. Пока стояли.

— Стоит — как? Целый? Разбитый?

— Целый вроде. Не горелый. Колёса на месте, гусеницы на месте. Внутрь не заглядывал — я не дурак, мало ли что там. Стоит и стоит.

— Люди? Немцы?

— Никого. Двор пустой. Собака была, убежала.

— Дорога к нему?

— От ворот, где ваш «Опель», — через двор, за сарай, там второй двор, и он там. Метров сто. По двору проехать можно — я видел, там колея.

Я посмотрел на Селиванова. Он молчал. Он смотрел на водителя полуторки, и лицо у него было такое, какое, я думаю, было у меня, когда я с дороги увидел бочки у ворот пустого двора, — только он молчал, и я это отметил.

— Егор, — сказал я. — Это то, что ты водил?

— Похоже, — сказал Селиванов. — По описанию — похоже. Полугусеничный, броня по бортам, открытый верх, для пехоты. Я такой водил. — Он помолчал. — Но я его не видел. Я не знаю, тот ли. И не знаю, ездит ли. Тот, что я водил, — ездил. Этот — стоит во дворе, и никто не знает почему. Может, бросили, потому что горючее кончилось. Может, потому что мотор. Может, потому что гусеница слетела, а её с дороги не видно. Я по названию не скажу, товарищ старший лейтенант. Я скажу, когда посмотрю. И то не сразу.

Мне это понравилось так же, как понравилось в первый день, когда он сказал «я не говорю, что есть». Человек, который водил такую машину, хотел её больше всех — я это видел, — и говорил «не знаю».

— Николай, — сказал я Мелехину. — Двор — сто метров от ворот, за сараем. Час назад пусто, водитель видел сам. Колея по двору. Твои четверо — пешком, посмотреть: двор, сарай, что за ним, есть ли кто. Не трогать, не подходить вплотную. Посмотреть и вернуться. Фрол — с ними, если хочешь.

— Хочу, — сказал Фрол.

— Дед — ждать. Не идти.

— Я и не иду, — сказал Дед с подножки. — Я пью. — И, помолчав: — А потом пойду.

— После Фрола, — сказал я.

— Егор, — сказал я Селиванову. — Ты — тоже потом. После Фрола. Ты его увидишь первым из нас — из тех, кто понимает. Но первым — не ты.

— Понял, — сказал Селиванов. И сел обратно к ведру. И я видел, что ему трудно сидеть.

Водителю полуторки я сказал спасибо, и он пожал плечами и пошёл к своей машине, и по спине его было видно, что он не понимает, за что: он сходил за сарай по нужде и увидел броневик. С ним это случалось, наверное, не в первый раз за войну. Он не знал, что для нас это — не броневик. Это — ещё одна вещь, которая стоит во дворе с открытым капотом, и которую грузовиком не взять, и которую мы теперь можем взять.

Двадцать машин прошли проезд. Дорога была пустая. Тягач стоял у ведра, и Дед пил из кружки, и водитель тягача сидел рядом, красный, с чужой похвалой в ушах. Парк — тот же: четыре грузовика, будка, тягач. Мы ничего не взяли. Мы убрали один «Опель» с дороги и оставили его сборщикам.

А в ста метрах от ворот, за сараем, стояло что-то с бронёй, о чём знал водитель полуторки, ходивший по нужде, и о чём теперь знали мы.

Фрол с мелехинскими ушли к воротам. Я смотрел им вслед и думал о том, что дорога, по которой мы шли за базой, всё время подсовывала нам что-то по пути: грузовик, будку, тягач, теперь — вот это. Не базу. Но каждая из этих вещей была шагом к ней: без «Опеля» не было бы ящиков, без ящиков — будки, без будки — тягача, без тягача — этого проезда. А без этого проезда мы не встали бы здесь, и водитель полуторки не пошёл бы за сарай.

Дорога выбирала. Мы только должны были быть готовы, когда она выбирает. И иметь тягач, который имеет право первым.

# Глава 18. «Броня без хозяина»

Фрол взял двор раньше, чем я туда дошёл, и взял его так, как берут пустое: тихо, по углам, с мелехинскими на изгороди и с ДП, который он на этот раз снял с тягача и положил на крышу сарая, потому что «отсюда весь двор и лес за ним».

Шли мы туда вчетвером — я, Дед с ящиком, Селиванов и щуплый, — через первый двор, мимо порожнего «Опеля», которого утром поставили у стены, за сарай, по колее, о которой говорил водитель полуторки. Колея была — две борозды, гусеничные, широкие, вдавленные в утоптанную землю, и по ним Дед шёл, глядя вниз, и раз сказал: «Сюда заезжал сам. Не тащили. Своим ходом», — и я подумал, что он читает землю так же, как Фрол читает лес.

Второй двор был меньше первого: изба с заколоченным окном, сарай, навес, — и у сарая, на утоптанной площадке, следы того, что здесь стояли люди: чёрное пятно костра, консервные банки, обрывок газеты, немецкой, и — Дед на это посмотрел первым — тёмное пятно на земле у стены сарая, растёкшееся, с зелёным отливом.

— Вода, — сказал он. — Из радиатора. Тут он и встал.

— Никого, — сказал Фрол, когда я подошёл. — Изба, сарай, навес — пусто. Следы от машины идут к дороге. Экипаж, я думаю, ушёл пешком; сколько их было и когда — по этим следам не скажу. На подходах мои. Двор проверили, смотри.

Я посмотрел.

Он стоял у стены сарая, носом к выезду, — так же, как стоял тягач в первом дворе, и я подумал, что немцы, видимо, всегда ставят так, чтобы уезжать, и не всегда уезжают. Полугусеничный. Колёса спереди, гусеницы сзади — как у тягача, — но не тягач: ниже, короче, и весь в броне: серые, угловатые, скошенные листы по бортам, наклонённые, как у лодки, с открытым верхом, с дверцами сзади, с броневым носом, за которым прятался мотор, и с щелями для водителя, узкими, как глаза прищуренного человека. На носу, над бронёй, — пулемёт. На щите. Один. Сзади, на такой же стойке, — ничего: пустая стойка, стальная, с зажимом.

Бронетранспортёр. Для пехоты. Я его знал по картинкам из той жизни так же, как знал тягач, — и, как с тягачом, картинка не готовила к тому, как он стоит: тяжело, низко, с тем же серым немецким изяществом, которое я уважал и не стыжусь.

И я — я это скажу честно — увидел его целым. За две секунды. Я увидел, как он идёт впереди колонны с пулемётом на щите, как Фрол сидит в нём с людьми, как он проходит там, где ЗИС не пройдёт, — и остановился. Сам. Раньше, чем Фрол сказал «погоди», раньше, чем Дед взял дрель. Я это отметил, потому что это было новое: я остановился до того, как меня остановили.

— Григорий, — сказал я. — Смотри ты. Я подожду.

Дед посмотрел на меня с некоторым удивлением. Потом кивнул и пошёл к машине с ящиком.

* * *

Вокруг него работали — не ждали, работали, — и каждый своё.

Исаев, с двумя стрелками, — у пулемёта на носу. Он влез на броню — осторожно, по колесу, по борту, — и наклонился к пулемёту на щите, и я видел, как его руки пошли по нему: лента, затвор, ствол, зажим, — так же, как на подножке «Опеля» неделю назад, только теперь не отвлекаясь. Профессор — у кормовых дверец: он их открыл — они открывались наружу, две створки, — и заглянул внутрь, и сказал: «Бумаги. Не много. Планшет и что-то в ящике», — и не полез, потому что Дед сказал «никому внутрь, пока я не посмотрел». Селиванов — у водительской щели: он стоял и смотрел в неё снаружи, не трогая, и по его лицу было видно, что он смотрит не на щель, а на то, что за ней, и что оно ему знакомо.

Князь пришёл минут через пять — не остался в первом дворе, не выдержал, — и встал в стороне, у изгороди, и смотрел на броню так, как смотрел на всё, что могло оказаться полезным: не с восторгом, а с прикидкой. И сказал мне, не подходя:

— Это сколько человек возит?

— Не знаю. Десять, наверное.

— Десять, — повторил Князь. — Значит, десять — за бортами. От ветра прикроет. А от дождя брезент нужен, крыши-то нет. — И замолчал, и я понял, что он уже думает не про бой, а про то, как в ней будет ехать людям.

Дед начал с носа. Открыл капот — броневые створки над мотором, тяжёлые, на петлях, — и посмотрел на радиатор, и молчал, и потом сказал: «Ага», — так, как говорят, когда нашли то, что искали.

Он сунулся глубже в моторный отсек и был там долго. Потом обошёл машину. Присел у гусениц. Потрогал катки. Заглянул под днище с фонарём, который ему подал щуплый. Влез по колесу на борт, спрыгнул внутрь — сам, первым, как обещал, — и там пробыл ещё минут десять, и мы слышали, как он там что-то двигает, стучит, проворачивает. Один раз он крикнул: «Егор! Подойди, покажешь мне, что у твоего было по-другому». Селиванов подошёл, дождался кивка и полез к нему. Я слышал изнутри: «Вот это знакомое?» — «Знакомое. А крепление здесь другое». — «Покажи». Они говорили негромко, Дед переспрашивал, и Селиванов отвечал с удовольствием: его наконец допустили к машине, которую он до сих пор разглядывал снаружи.

Профессор тем временем стоял у кормы и пытался разглядеть табличку внутри. «Егор, если надпись непонятная — позови». — «Я пока всё узнаю», — ответил Селиванов. — «Я на всякий случай. Вдруг вы что-то знали не так». — «Сначала сам посмотрю», — сказал Селиванов, и Профессор кивнул, оставив карандаш наготове.

Дед и Селиванов вылезли. Механик вытер руки, подошёл ко мне и заговорил, придерживая Егора за рукав, чтобы тот тоже слушал:

— Что есть. Радиатор — пробит. Небольшим осколком: дырка с палец, в трубках, я вижу, откуда текло. Патрубок — наружный, от радиатора к мотору, — разорван: то ли тем же осколком, то ли лопнул от жара, когда вода ушла. Вода вышла вся. Мотор — встал. — Он поднял палец. — Встал, не заклинил. Я провернул — ходит. Ровно, без заеданий. Значит, они его заглушили вовремя: увидели пар, встали, заглушили. Как Василий с ЗИСом. Пожара не было: ни копоти, ни гари, проводка целая. Масло есть. Бензин — есть, в баке, немного. Коробка — я потрогал рычаги, ходят, передачи входят. Руль — ходит. Тормоза — есть, педаль упругая. Гусеницы — целые, катки целые, ничего не порвано. — Он помолчал. — Это машина, которая встала от воды. Как тягач встал от бензина. Только у тягача было чистить, а тут — паять и менять.

— Паять — радиатор?

— Радиатор. Я паял ЗИСу — запаяю и этому. Дырка с палец — это не шов, это заплата. Патрубок — заменить: у меня в будке есть шланги, подберу по размеру, поставлю на хомуты. Вода — залить. Потом — заводить и смотреть, не течёт ли ещё где, потому что осколок, который пробил радиатор, мог зацепить что-то, чего я не вижу. — Он посмотрел на Селиванова. — А ты что скажешь?

Селиванов — я ждал этого — не стал говорить, что машина хорошая. Он сказал:

— Управление — то. Я его посмотрел: руль, рычаги, педали. Приборы — те же, что я помню. Где что — знаю. Как заводить — знаю. Как обслуживать — что смотреть перед выездом, куда лить масло, как натягивать гусеницу — знаю, показывали, делал. — Он помолчал. — Что я не знаю: почему он встал. То есть — Григорий сказал почему, и я ему верю. Но я бы сам не сказал: я водитель, не механик. Я знаю, как на нём ехать. Я не знаю, как его чинить. И ещё не знаю: тот ли он, что я водил. Похож. Но там, внутри, может быть по-другому: другой год, другие мелочи. Я ещё проверю, когда сяду за руль. Не раньше.

— Сядешь, — сказал Дед. — Когда я скажу.

Селиванов кивнул, и это было всё.

Я стоял и смотрел на этих двоих — на механика, который сказал «паять и менять», и на водителя, который хотел ещё проверить управление с водительского места, — и думал, что вот у меня теперь есть машина, которая не едет, и два человека, которые знают, что с ней делать, и что ни один из них не сказал «завтра поедем».

А сзади сказали.

— Товарищи, — сказал Артист.

Он стоял у кормы, у открытых дверец, и смотрел внутрь — на сиденья вдоль бортов, на броню, на пустую стойку сзади, — и лицо у него было такое, какое я видел у него в кабине «Опеля» в первый день.

— Товарищи. Я вам скажу, что это. Это — не машина. Это — сцена. Вы видите? Вот сюда садятся люди. Вот сюда — командир, вперёд, к пулемёту. Вот сюда — водитель. И она едет — а по бокам броня, а сверху небо, и люди сидят и смотрят, как она едет, и на них смотрят с дороги. Григорий. Ты её починишь. Я знаю, ты починишь. И когда ты её починишь — первый круг. Первый. Мой. Я буду сидеть вот здесь, — он показал на переднее место, — и Егор поведёт, и мы проедем по дороге, и все увидят. Я это заслужил. Кто в первый день вывел «Опель»? Я. Кто...

— Семён, — сказал Дед. — Она не едет.

— Я знаю, что не едет! Я про потом!

— Потом — будет потом. Сейчас у неё дырка в радиаторе.

— Я про то, что когда дырки не будет...

— Тогда и поговорим, — сказал Дед и пошёл к будке за шлангами.

Артист остался стоять с открытым ртом. Он повернулся ко мне.

— Товарищ старший лейтенант. Вы слышали? Я же не сейчас. Я же про право.

— Слышал, — сказал я. — Про право — потом. Сейчас — вот что.

* * *

А сейчас был выбор, и он был простой, потому что я его уже делал — недавно, у сарая с тягачом.

Машина стояла во дворе, в ста метрах от ворот, с пробитым радиатором. Чинить её здесь — значит, тащить сюда будку, и лампу, и шланги, и ставить рабочее место в чужом дворе, вдали от дороги, вдали от нашей стоянки, — и Фрол держал бы этот двор, как держал тот. Можно. Мы так делали. Но в тот раз тягач нельзя было сдвинуть, а эту — можно. У неё целые колёса, гусеницы, руль, тормоза. Её можно везти.

И у нас было чем.

— Тягачом, — сказал я. — Через двор, в ворота, к дороге — сто метров — и в первый двор, где «Опель» стоит. Туда же — будку. Там — ворота, изгородь, дорога рядом, Фрол закроет двумя постами. Там и чинить. Не здесь.

— Сто метров, — сказал Дед. — По колее. Она тут есть, я видел, и она твёрдая: они по ней и заезжали. Тягач его повезёт: он легче тягача, и колёса свободные, и гусеницы не заклинены — я проверил, катки крутятся. Только — разгрузить. Внутри — ящики, железо, какое-то барахло, они его набили, как сарай. Всё — вон. Пустой он пойдёт, полный — я не хочу.

— Разгружаем.

— И ещё: в него — никто. Селиванов за рулём — рулить и тормозить, как Гаврила в «Опеле». Больше — никого. Это не поездка. Это буксировка. Кто полезет в кузов «прокатиться» — я его сам вытащу.

— Никто не полезет, — сказал я и посмотрел на Артиста.

— Я и не собирался, — сказал Артист с достоинством. — Я про потом.

Разгружали полчаса. Внутри было — как Дед сказал — как в сарае: ящики, длинные, с патронами, судя по весу и по тому, как Исаев на них посмотрел; какие-то канистры, пустые; свёрнутый брезент; лопаты; коробка с чем-то, что Профессор сразу забрал, — «бумаги, планшет, это мне»; и просто мусор — консервные банки, тряпки, обломок доски. Всё выносили через кормовые дверцы и складывали у стены сарая, отдельно: то, что Исаев отметил как «оружейное», — в одну кучу; бумаги — Профессору; остальное — Князю, который уже стоял рядом с таким видом, будто пересчитывает.

— Канистры — пустые, — сказал он мне тихо. — Все шесть. Я проверил. Не для бензина, для порядка. Лопаты — четыре, хорошие, с ручками. Брезент — целый, большой, накрыть можно две машины. Это я запишу как принятое — с бронёй пришло, с бронёй и числится, — а пользоваться будем. Банки и тряпки — в яму.

— Запиши.

— Уже, — сказал Князь, и по тому, как он сказал «уже», я понял, что записал ещё до того, как вынесли.

Фрол в это время делал то, чего я не просил, но что было нужно: проверял путь. Сто метров колеи между вторым двором и первым, ворота, проезд между сараями. Он прошёл их пешком, дважды, и вернулся, и сказал: «Чисто. Ворота вторые — узкие, тягач пройдёт, а вот эта штука с бронёй — впритирку, её надо вести ровно, иначе борт о столб. Скажи Егору». Я сказал Егору. Егор сказал: «Знаю. Я ширину помню. Пройдёт».

— Для порядка, — сказал я.

Тягач подошёл задом — водитель вёл его через двор по той же колее, и Дед шёл рядом и говорил «правее, ровно, стой», — и встал в десяти метрах от носа бронетранспортёра, на твёрдом, и трос с лебёдки зацепили за буксирные проушины на носу — Дед их нашёл сразу: «Вот они, для этого и сделаны, не то что крюк на «Опеле», — и Селиванов полез внутрь.

Он полез так, как лезут в свою машину: по колесу, через борт, вниз, на водительское место, — и сел, и я видел через открытый верх, как он положил руки на руль. Потом убрал. Потом потрогал рычаги — по очереди, называя их вслух, себе, негромко, и это было по-русски, но я понял, что он повторяет то, что ему когда-то показывали. Потом поставил на нейтраль. Потом нажал на педаль тормоза, отпустил, нажал ещё.

— Тормоза есть, — сказал он наверх. — Руль ходит. Нейтраль. Готов.

— Тяга, — сказал Дед водителю тягача. — Первая. Медленно. Он на гусеницах — он будет идти тяжелее «Опеля», не пугайся, это не заклинило, это гусеницы. Пошёл.

Я стоял сбоку — на этот раз не с поднятой рукой: рука была у Деда, и она была там по праву, — и смотрел.

Тягач тронулся. Трос лёг, натянулся. И бронетранспортёр — четыре тонны? пять? я не знал, я знал только, что он тяжелее, чем выглядит, — качнулся на своих гусеницах, и гусеницы пошли. Медленно. С тем особым звуком, который издают гусеницы на твёрдой земле: не лязг — шорох, тяжёлый, ровный. Он пошёл за тягачом. Носом вперёд, по колее, через двор, к воротам, — и Селиванов внутри держал руль прямо, и я видел его голову над бортом, а когда он сел ниже, уже не видел головы: Егор смотрел вперёд через водительскую щель, — и это было, наверное, самое медленное движение, какое я видел за эти дни, и одно из самых важных.

Сто метров. Через ворота второго двора, по проезду между сараями, в ворота первого, — водитель тягача вёл дугой, как в тот раз, повернул — ждал, — и в первом дворе, у стены, рядом с порожним «Опелем», которого мы утром убрали с дороги, бронетранспортёр встал. Селиванов затянул тормоз. Вылез. И постоял рядом с ним, положив ладонь на броню, — на скошенный серый лист над гусеницей, — так, как клали все, и я уже не удивлялся.

— Тот, — сказал он. — Тот самый. Я по сиденью понял. У него сиденье так же продавлено — не это, такое же. Их так делают. — И, помолчав: — Ездить будет. Когда Григорий скажет.

* * *

Будка въехала в первый двор через десять минут, и Дед поставил её так, как ставил у тягача: задом к бронетранспортёру, борт-верстак — к его носу, лампа — на гвоздь, доски — на землю. Рабочее место. Третье за неделю.

Он начал с радиатора. Снять его с бронетранспортёра оказалось сложнее, чем с ЗИСа: броневые створки, теснота, крепления, которых у ЗИСа не было, — и он снимал час, с щуплым и старшим ремонтником, и я не буду это описывать, потому что это делали руками. Радиатор вынесли на доски, положили, и Дед показал мне дырку: с палец, рваную, в медных трубках, с зелёным потёком вокруг, — и сказал: «Заплата. Не шов. Полдня. Патрубок — подберу сейчас». И полез в будку, и вылез с тремя шлангами разной толщины, и примерял их к разорванному куску, и один отложил, и сказал: «Этот. Подрежу, хомуты — есть». И щуплый уже подавал хомуты.

А в это время у стены сарая Исаев и Профессор разбирали то, что вынесли.

Они делали это по-разному, и это стоило посмотреть. Исаев — с оружием: он снял пулемёт с носовой стойки — сам, вдвоём со стрелком, — и разложил на брезенте, и разбирал, и собирал, и считал. Ленты — сколько. Патроны в ящиках — сколько. Ствол запасной — есть, в футляре, один. Принадлежности — есть. Второй пулемёт — нет: стойка есть, зажим есть, пулемёта нет, сняли и унесли. Он считал вслух, и я слышал: «Полторы тысячи. Пригодных. Наши к нему не подходят, его к нашим не подходят. Полторы тысячи — и всё. Это на один бой, если не беречь. На три — если беречь». Он не радовался и не жалел. Он считал.

Профессор — с бумагами. Планшет, коробка, несколько листков из-за сиденья. Он их разложил на другом брезенте, посмотрел, и сказал мне:

— Не много. Путёвка. Какие-то записи — не хозяйственные, другие: похоже на журнал, кто на нём ездил и куда, но коротко. Карта — обрывок, с пометками, я разберу. — Он поднял голову. — Вечером. При лампе. Сейчас я только скажу: это не то, что было в будке. Это — их, экипажа. Что они видели, куда ездили. Может быть, что-то. Может быть, ничего.

— Вечером, — сказал я.

Он сложил всё в планшет, и не стал читать стоя, и это было правильно.

Они разговаривали между собой — Исаев и Профессор — один раз, когда Исаев нашёл в одном из ящиков не патроны, а что-то другое: коробку с бумагами и инструкцией, с рисунками, — и позвал: «Пётр. Это к тебе или ко мне?» Профессор посмотрел.

— Это про пулемёт, — сказал он. — Наставление. Как разбирать, как чистить, как менять ствол. С картинками.

— Значит, ко мне, — сказал Исаев.

— Значит, к тебе. Но читать буду я. Ты не прочтёшь.

— Я по картинкам прочту, — сказал Исаев. — Я его руками читаю.

— Руками — твоё, — согласился Профессор. — Я тебе скажу, что написано под картинками. Вдруг там про то, чего руками не видно. Например, сколько выстрелов до смены ствола.

Исаев подумал.

— Это скажи, — признал он. — Это руками не видно.

И они сели вдвоём над наставлением — один с пулемётом на коленях, другой с листком, — и Профессор читал, а Исаев показывал на пулемёте, где это, и раз сказал «а, вот оно что», и раз «это я и так знал», и они, кажется, были довольны друг другом так, как бывают довольны два человека, которые отвечают за разное и обнаружили, что это разное — об одном.

Радио в бронетранспортёре тоже было — Профессор это увидел первым, потому что радист, — но не всё: стойка, часть ящика, провода, — и он посмотрел и сказал: «Некомплект. Половины нет. Этим не свяжешься, это железо», — и не стал больше говорить, и я понял, что своей радиостанции у нас по-прежнему нет, и что этот ящик её не заменит.

И вот тогда — когда всё было разложено, и Дед паял, и Исаев считал, и Профессор сложил бумаги, — Артист вернулся к своему.

Он не подошёл ко мне. Он подошёл к бронетранспортёру, встал у его кормы, у открытых дверец, и сказал — громко, для всех:

— Я хочу, чтобы все слышали. Когда она поедет — а она поедет, Григорий сказал «полдня», — первый круг — мой. Не потому, что я командир. Не потому, что я механик. Потому что я — публика. Вот эта машина — она для того, чтобы на неё смотрели. И я — тот, кто знает, как на неё будут смотреть. Я сяду вперёд. Егор поведёт. Мы проедем по дороге, туда и обратно, и Фрол будет стоять с ДП, и Князь — у стола, и все увидят, что у нас есть. Это — первый круг. Это — праздник. Кто против?