Трофейная рота. Берём всё!

— Я, — сказал Фрол.

— Почему?!

— Потому что первый круг — это проба. На пробе едет механик и водитель. Не публика.

— Проба — это Григория. Я — про круг после пробы.

— Тогда второй круг, — сказал Фрол. — Первый — проба.

— Второй — не праздник! Второй — это уже все катались!

— Я не катался, — сказал Суров.

— И я, — сказал Дрозд.

— Я вообще на ней хочу с пулемётом, — сказал Фрол. — Это моё место.

— А я — сзади, — сказал Князь. — Где брезент. Мне надо посмотреть, как в ней люди сидят, чтобы знать, что им подстелить.

— Я — за рулём, — сказал Селиванов. — Это не круг, это работа.

— Я — рядом с Егором, — сказал водитель тягача, — потому что тягач её тащил, и это справедливо.

— Так, — сказал Артист. — Стоп. Вы все хотите ехать. Я это понимаю. Но вы хотите ехать по делу: с пулемётом, за рулём, с брезентом. А я хочу ехать — просто. Чтобы было. Это разное. По делу — сколько угодно, после. Просто — первый. Григорий, скажи им.

Дед не поднял головы от радиатора.

— Первый — я с Егором. Проба. Полчаса. Если течёт — снимаю. Если не течёт — Егор проверяет: газ, тормоза, повороты. Ещё час. Потом — ещё раз смотрю. Потом — она принята. Потом — кто хочет. — Он всё-таки поднял голову. — Семён. Ты первый после приёмки. Обещаю. Но день приёмки пока не называю.

— А когда?

— Когда не будет течь.

Артист посмотрел на меня. Я стоял и — честно скажу — мне было смешно, и мне было его жалко, и оба чувства были настоящие.

— Семён, — сказал я. — Первый круг после приёмки — твой. При всех говорю. Ты получишь свой круг, Егор поведёт, все увидят. Это — обещание. Но приёмка — Деда, и он сказал: когда не будет течь. Не раньше. Если я тебя посажу в неё раньше и она закипит на дороге при всех — это будет не праздник. Это будет то, что ты сам рассказывал про полуторку с актрисой.

Артист помолчал.

— Клапан, — сказал он.

— Что?

— В той истории. Был клапан. Григорий угадал. — Он вздохнул. — Ладно. После приёмки. Первый. При всех. — И повернулся к людям. — Все слышали? Командир обещал. Первый — мой. Записали?

— Записали, — сказал Профессор. — Свидетель.

— Ты всегда свидетель.

— Это потому, что я всегда рядом, — сказал Профессор, и все засмеялись, и Артист тоже, и пошёл к своему ЗИСу, и по спине его было видно, что он уже репетирует, как будет сидеть впереди.

Я обошёл двор перед вечером. Первый двор, у дороги, за изгородью, с воротами, у которых Фрол поставил пост: порожний «Опель» у стены — не наш, сборщикам; бронетранспортёр рядом — наш, без радиатора; будка задом к нему, с лампой; тягач у ворот; ЗИСы и «Опели» — во дворе, кругом, носами наружу, как всегда. Семь машин. Одна не ходит. Тридцать два человека. Полторы тысячи чужих патронов на брезенте, пересчитанных Исаевым, и планшет с обрывком карты у Профессора, и подготовленная заплата на радиаторе, с которой Дед возился при лампе.

И обещание. Первый круг — Артисту, после приёмки. Не раньше. Но при всех.

Я думал о том, что неделю назад я стоял с рукой у повозки и хотел произвести впечатление, — а теперь стоял и смотрел, как Артист хочет того же, на бронетранспортёре, при всех, и понимал его так, как понимаешь себя. И что я ему это дам. Не сейчас. Когда не будет течь.

# Глава 19. «Бумаги не умеют предсказывать»

Профессор позвал нас с Фролом к лампе в десятом часу, когда Дед ещё паял, и щуплый держал, и во дворе пахло горелой кислотой и оловом.

Он сидел на ящике у верстака будки, под лампой, с планшетом из бронетранспортёра на коленях, и бумаги лежали перед ним разложенные, как он всегда раскладывал: отдельно — то, что прочёл, отдельно — то, что не смог, отдельно — то, что важно. Важное лежало посередине, и это был один листок. Небольшой, с обтрёпанным краем, исписанный карандашом, по-немецки, коротко.

— Сначала — что есть, — сказал он, как всегда. — Потом — что это значит. Потом — чего это не значит. Не перебивать, Фёдор.

— Я не перебиваю, — сказал Фрол.

— Ты уже перебил. — Профессор поднял листок. — Это записка. Хозяйственная. От тридцатого июня, вчера. Написана кем-то, кто распоряжается, — не Хеннингом, подписи его нет, подпись — сокращение, я не знаю чья. Написана для экипажа этой машины. — Он кивнул на бронетранспортёр в темноте за будкой. — Содержание: первого июля — то есть сегодня — отправить из прежней стоянки двух ремонтников с инструментальными ящиками к сбору по дороге на Несвиж. Всё. Три строчки.

— Прежняя стоянка — это наш пустой двор? — спросил я.

— Думаю, да. Там написано «прежняя». Наш двор — единственная «прежняя» стоянка, которую мы знаем. Но это я думаю.

— «Сбор по дороге на Несвиж» — это где?

— Не написано. Написано: «к сбору». Где сбор — экипаж, видимо, знал. Мы — нет.

— То есть, — сказал Фрол, — вот эта бумага говорит, что сегодня двое ремонтников с ящиками поехали к их сбору по несвижской дороге. И мы знаем, что вчера мастеровые с ящиками уехали от Слуцка по несвижской дороге, — старик видел. Может, они этим приказом только хвост подбирают? Значит, сбор — на несвижской дороге. Значит, база — там. Пётр, что тут ещё думать? Это же карта.

Профессор посмотрел на него — не с укором, с терпением, — и положил листок.

— Фёдор. Я тебе скажу, чего эта бумага не говорит. Первое: она говорит «отправить». Не «отправлены». Не «прибыли». Это распоряжение. Приказ на рейс. Приказ мог быть выполнен. Но старик видел вчерашнее движение: две машины, человек шесть. Сегодняшний рейс двух ремонтников он нам не подтвердил. Могли отправить не так, как велели, или в другое время. Мог не быть выполнен: экипаж бросил машину, ты сам видел — они ушли пешком; кто им теперь отдаст ящики? Второе: «сбор» — это не адрес. Это место, куда собираются. Оно на дороге на Несвиж — или у дороги, или за дорогой, или в самом Несвиже, или в десяти километрах не доезжая. Бумага говорит «по дороге на Несвиж», и это всё. Третье: «база» в бумаге не упомянута. Упомянуты двое ремонтников и ящики. Это — часть. Не вся. Мы не знаем, что ещё едет к этому сбору, и едет ли, и не уехало ли уже дальше.

— Значит, ничего не знаем, — сказал Фрол мрачно.

— Нет. — Профессор поднял палец. — Знаем. Знаем — направление. Точное: не «на запад», а «по дороге на Несвиж». Знаем — что там что-то собирают. Не «вывозят», а «собирают»: слово другое, я его проверил дважды. Знаем — что сегодня туда должны были поехать ещё двое с ящиками. Поехали ли — неизвестно. Это — новое. Вчера у нас было «на запад». Сегодня — «на Несвиж, к сбору». Это много. Это не всё. — Он помолчал. — Я понимаю, что вы оба хотели, чтобы я сейчас показал пальцем на карту и сказал: вот. Я бы тоже хотел. Но бумаги не умеют предсказывать. Они умеют только говорить, что кто-то кому-то велел. Что из этого вышло — надо смотреть.

Фрол помолчал. Потом сказал — и это было хорошо сказано:

— Ладно. Не карта. Но стрелка. Стрелка — уже что-то.

— Стрелка, — согласился Профессор. — Правильное слово.

* * *

Стрелку мы проверяли ещё час — не по бумаге, по людям.

Я это делал так, как в той жизни делал разбор аварии: по одному, каждому свидетелю, что видел, когда, откуда, — и складывал не выводы, а факты, и смотрел, что сходится, а что нет.

Сходилось вот что. Пустой двор в шести километрах западнее Слуцка: переносное имущество вывезено, систематически, по порядку, — это Дед видел руками. Старик у узла: на рассвете тридцатого, на выезде из Слуцка на запад, две машины с будками, шесть мастеровых, ящики из сарая, поехали по несвижской дороге, — видел сам, корову выгонял. Записка из бронетранспортёра: тридцатого велено первого отправить двух ремонтников с ящиками из прежней стоянки к сбору по несвижской дороге. Три вещи, из трёх источников, — и все три про одно: ремонтное имущество, с ящиками, от Слуцка, по дороге на Несвиж, к какому-то сбору.

Не сходилось — или не обязано было сходиться — одно, и это сказал сам Мелехин, когда я его спросил.

— Моё — это двадцать восьмое, — сказал он. — Утро. Западнее Глуска. Это — другая дорога. Это — за три дня и за семьдесят километров от здешнего. Я видел пять-шесть машин с будками, на запад. Может, это те же, что потом старик видел. Может, другие. У них, Пётр говорит, была сеть. Из сети могли ехать разные. Я не буду говорить, что те же. Я скажу: и те, и эти — на запад. Больше ничего.

— Спасибо, — сказал я. — Это и надо.

— Это я уже слышал от Петра, — сказал Мелехин с некоторым удовольствием. — «Что видели, а не что думаете». Я запомнил.

Фрол в это время ходил на дорожный пост — к старшему лейтенанту с повязкой, который стоял со своими людьми у проезда и, как выяснилось, имел свою связь: посыльные к узлу в Слуцке, дважды в сутки, ночью и утром. Фрол вернулся с двумя вещами. Первая: сквозного проезда дальше на запад ночью нет — коридор закрыт до утра, впереди работают свои, и никого не пускают, «ни колонной, ни одной машиной». Вторая: посыльный на узел уходит через час, и старший лейтенант согласен взять бумагу.

— Значит, — сказал Фрол, — вариант «поехать сейчас и посмотреть, что там на несвижской дороге» — отпадает. Не потому, что я не хочу. Потому что не пустят, и правильно: там свои работают, и ночью мы им будем мешать больше, чем немцы.

— Отпадает, — сказал я. — И «вся база уже в Несвиже» — тоже отпадает. Не потому, что не может быть. Потому что никто этого не видел. Старик слышал «говорят». Бумага говорит «к сбору по дороге». Дорога на Несвиж — длинная.

— Отпадает, — сказал Профессор. — Я это вычеркнул ещё до того, как вы сказали.

Бумагу для Чумакова мы написали втроём, при лампе, коротко, и я её перескажу, потому что это была лучшая бумага из всех, что мы до этого писали, — лучшая тем, что в ней было мало.

Видели: см. предыдущее донесение, пустой двор западнее Слуцка. Дополнительно: очевидец у слуцкого узла — на рассвете 30-го две машины с закрытыми кузовами, шесть человек в рабочей одежде, ящики, по дороге на Несвиж. Найдено в оставленном немецком бронетранспортёре у восемнадцатого километра: записка от 30-го — 1-го отправить двух ремонтников с инструментальными ящиками из прежней стоянки к сбору по дороге на Несвиж; подтверждения исполнения и адреса сбора нет.

Думаем: ремонтное имущество собирают в одном месте по дороге на Несвиж; где именно — неизвестно; нужно свежее наблюдение своих частей на этом направлении. Предположение «в самом Несвиже» — не подтверждено.

Отдельно: у нас бронетранспортёр, неисправный, в ремонте; тягач и мастерская исправны; 32 человека; стоим у проезда, ждём разрешения на движение.

Всё. Профессор переписал набело, я подписал, Фрол отнёс на пост — и я пошёл с ним, потому что хотел сам увидеть, кому это отдаю.

Старший лейтенант с повязкой сидел у своего костра с людьми и ел из котелка, и посыльный — молодой, с сумкой через плечо и велосипедом, настоящим, довоенным, с погнутым крылом — стоял рядом и ждал. Старший лейтенант взял нашу бумагу, посмотрел на адрес, положил в сумку посыльного поверх своей и сказал: «На узел, капитану, для автоотдела. Вместе с моей». И посыльному: «Ехай». И тот сел на велосипед и поехал — по ночной дороге, в темноту, восемнадцать километров до Слуцка, с двумя бумагами в сумке, — и я стоял и смотрел ему вслед, и думал, что вот так и ходит связь на этой войне: на велосипеде с погнутым крылом.

— Он доедет, — сказал старший лейтенант, не оборачиваясь. — Он каждую ночь ездит. Дорога наша, посты стоят. К утру капитан прочтёт.

— Спасибо.

— Это моё, — сказал он, и я понял, что у него это тоже привычка, как у Фрола «я на всякий случай».

— Стрелка ушла, — сказал Фрол, вернувшись.

— Ушла.

— Теперь ждём, куда она укажет.

— Она уже указала, — сказал Профессор. — На Несвиж. Теперь ждём, что там.

* * *

А во дворе в это время спорили, и спор этот я помню лучше, чем бумагу.

Начался он у будки, где Дед паял, — потому что вокруг будки всегда кто-нибудь стоял, — и начался с того, что Артист, глядя на бронетранспортёр в темноте, сказал:

— Вы посмотрите, сколько у нас теперь стоит.

Он сказал это не мне — всем: Князю у котла, Фролу, вернувшемуся с поста, Мелехину, Сурову, Дрозду, новым, стрелкам. И все посмотрели. Двор был полный: два ЗИСа, два «Опеля», будка, тягач, броневик у стены с открытым капотом, порожний чужой «Опель» рядом, — и тридцать два человека между ними, у костра, у котла, у постов.

— Неделю назад, — сказал Артист, — у нас было два ЗИСа. Один кашлял. Восемнадцать человек. Я это помню, я на подножке курил. Сейчас — семь машин. Тридцать два человека. Броня. Тягач. Мастерская. Это уже не группа, товарищи. Группа — это когда десять человек и грузовик. Это — рота. Настоящая. И я вам скажу, как она называется.

— Как? — спросил Дрозд, который ещё не знал, что с Артистом так нельзя.

Артист не ответил сразу. Он повернулся — не к Дрозду, к водителю тягача, который сидел на своей подножке с кружкой и не участвовал, — и спросил его, как спрашивают у случайного человека в зале:

— Вот ты. Ты водишь тягач. Ты — в чём служишь? Скажи.

Водитель тягача подумал.

— В группе, — сказал он.

— В какой группе?

— В ремонтной. При автоотделе.

— Вот! — сказал Артист. — Вот так и говорят все. «В группе». А что ты скажешь дома, когда спросят: где служил? «В группе»? Кто это запомнит? Надо, чтобы было слово. Одно. Чтобы сказал — и все поняли.

— Я скажу: на тягаче, — сказал водитель.

— Это не название!

— Это моя машина, — сказал водитель и допил кружку, и Артист понял, что этого слушателя ему не взять, и повернулся к остальным.

— Трофейная, — сказал Артист. — Трофейная рота. Потому что всё, что у нас стоит, — трофей. Кроме двух ЗИСов. И нас.

Стало тихо. Потом Фрол засмеялся — громко, с удовольствием, откинувшись:

— Трофейная рота! Ну да! Половина людей — трофейные! Мелехинские — трофей? С кармана взяли!

— Мы сами вышли, — сказал Мелехин с достоинством.

— Вышли — к нам. Значит — трофей.

— Тогда и вы — трофей, — сказал Мелехин. — Мы вас у перелеска нашли.

— Стоп, — сказал Князь.

Все повернулись. Князь стоял у котла с половником и смотрел на Артиста с тем выражением, с каким смотрел на бочки в торфе.

— Рота, — сказал он. — Семён. Ты понимаешь, что такое рота? Рота — это сто человек. Сто. Это котёл на сто. Это хлеба — на сто. Это сапог — пар пятьдесят, потому что половина в сапогах, а половина нет. У меня котёл — на тридцать. Вот он. — Он поднял половник. — Я тридцать два кормлю в две закладки, а вы уже третью миску просите. Ты мне сто не говори. Ты мне сначала котёл найди.

— Василий, это же название!

— Название — это когда потом кормить. — Князь опустил половник. — Я не против. Пусть рота. Но чтобы каждый, кто скажет «рота», знал: у роты должен быть котёл. И повар. И склад. И это — я. Один. Так что, если рота, — мне нужен помощник. Из стрелков. Кто умеет чистить картошку.

— Я умею, — сказал Колосов от будки. — Левой.

— Вот, — сказал Князь. — Рота растёт.

Все засмеялись, и Артист тоже, но не сдался.

— Григорий! — крикнул он в будку. — Ты слышал? Мы — рота!

— Слышал, — сказал Дед из будки, не отрываясь. — Рота — это когда у меня три будки. Пока одна.

— А что бы ты делал с тремя?

Дед высунулся. Лицо у него было в копоти, и в руках — паяльная лампа, потушенная.

— С тремя? — Он подумал, и по нему было видно, что думает всерьёз. — С тремя я бы одну поставил под моторы, одну — под ходовую, одну — под электрику. И в каждой — свой человек, и я бы ходил между ними и смотрел. И тогда бы у меня в очереди не стояли: ЗИС, «Опель», тягач, броневик, — а стояли бы три очереди, и каждая — короче. — Он посмотрел на бронетранспортёр. — Вот он бы у меня уже ездил. Сегодня. Потому что радиатор паял бы один, шланг ставил бы другой, а я бы сидел и командовал.

— Ты и так командуешь.

— Я и так паяю, — сказал Дед и спрятался обратно.

— Три будки — это уже не рота, — сказал Фрол. — Это батальон.

— По машинам мы уже батальон, — сказал Суров неожиданно. — Семь.

— Батальон — это пятьдесят машин.

— Тогда — взвод, — сказал Дрозд.

— Взвод — это тридцать человек, — сказал Профессор. — Нас тридцать два. Значит, по людям мы — взвод с двумя лишними. По машинам — рота, если считать, что рота — это когда машин больше, чем в группе. По будкам — как Дед сказал — треть роты. — Он помолчал. — Но «трофейный взвод» звучит хуже.

— Вот! — сказал Артист. — Вот! Пётр понял!

— Я понял, что тебе нужно слово, а не штат, — сказал Профессор. — Слово — «рота». Оно круглое. «Трофейная рота». Это — как «Дед»: не звание, а имя. Дед — не дед. Рота — не рота. Но все знают, о ком речь.

Стало тихо. И вот тут я понял, что это — всё. Что имя есть. Что его не я дал и не Артист — его дал этот разговор, в котором Князь считал котлы, Дед считал будки, Профессор считал взводы, а вышло — то, что вышло.

— Ну, — сказал Фрол и посмотрел на меня. — Товарищ командир трофейной роты. Ты что скажешь?

Я сказал то, что думал:

— Скажу, что в бумагах мы — временная ремонтно-эвакуационная группа при автомобильном отделе армии. Тридцать два человека по распоряжению. Это не изменится оттого, что Семён сказал «рота». Майор Чумаков нас ротой не назовёт, и правильно. — Я помолчал. — А между собой — как хотите. Мне нравится. «Трофейная рота» — это правда: всё, что стоит, — трофей, и мы это взяли, и никто, кроме нас, это так не назовёт. Только Василий прав: если рота — то котёл. И я не знаю, где его взять.

— Я знаю, — сказал Князь.

Все повернулись к нему.

— У дорожников. У старшего лейтенанта с повязкой. Они по этой дороге всё брошенное собирают — у них у поста целая куча по описи, я днём видел: бочки, колёса, рамы, — и котёл. Большой. Немецкий, походный, с крышкой. Он — по их описи, он не наш. Но если рота — я схожу и спрошу, можно ли принять во временное пользование, под расписку, с возвратом. Он скажет «нет» — значит, нет. Он скажет «да» — у роты будет котёл.

— Иди, — сказал я.

Князь пошёл. Через десять минут вернулся — с котлом. Большим, закопчённым, с крышкой, и с бумажкой, которую он держал так же, как ведомость на сапоги. Поставил у костра и сказал: «Под расписку. С возвратом, если спросят. Старший лейтенант сказал: «Берите, у меня и так всё на описи, одной строкой меньше». Вот — котёл. Рота».

И это было, по-моему, окончательно.

Артист сел на ящик и сказал: «Я хотел название. А получил котёл. Василий, ты всегда так?» — и Князь сказал: «Всегда. Название само приходит, когда есть чем кормить», — и Профессор сказал: «Свидетель», — и Дед из будки сказал: «Не мешайте паять», — и это была рота.

* * *

Перед ужином Устинов подошёл ко мне с Колосовым — то есть Колосов шёл сам, а Устинов рядом, — и сказал: «Рука. Опухоль сошла. Ссадина затянулась. Ещё три дня — и я ему разрешу правой. Пока — левой, как было». Колосов сказал: «Я картошку левой чищу. Князь взял». — «Вот и чисти», — сказал Устинов, и это было всё, что он сказал по медицине за вечер, и правильно.

Фрол же, пока Князь разливал, отвёл меня в сторону — на минуту, не больше, — и сказал:

— Завтра порядок такой. Мелехинские — вперёд, пешком, до выхода на большак, дальше — в машины, потому что тридцать километров пешком не пройдут. Головной — Артист. За ним Князь, за ним Дрозд с мелехинскими, за ним Гаврила. Будка — пятая. Тягач с броневиком на тросе — замыкающий, потому что он самый медленный, и если он встанет — колонна не должна оказаться разрезанной посередине: пусть лучше хвост отстанет целиком, чем кто-то останется между. ДП — на тягаче, я с ним, с хвоста мне виден весь лес по обе стороны. Ты — в будке, при мастерской: если что-то встанет, встанет здесь, между Гаврилой и тягачом, и ты будешь на месте. Так?

— Так.

— Сигналы — как всегда: рука с тягача — «стой», две руки — «вперёд»; Артисту — по голосу, если слышно, или бегом. Указание с поста — на первом расширении дождаться хвоста. Я его повторю всем водителям утром.

— И ещё: тридцать километров с броневиком на тросе — это не шесть. Дед сказал «катится». Я хочу, чтобы Егор сидел в нём и держал, как Гаврила держал «Опель», всю дорогу. Без смены. Он выдержит?

— Спроси его.

— Спросил. Он сказал: «Тридцать? Это мало». — Фрол усмехнулся. — Ему нравится сидеть в нём. Даже на тросе.

Князь накормил тридцать два. Из нового котла — из того, немецкого, по описи, — потому что старый на тридцать два не хватал, а этот хватил с запасом, и Князь, разливая, каждому говорил: «Рота. Ешь», — и люди ели, и смеялись, и кто-то из мелехинских сказал: «А что, рота — это неплохо», — и Мелехин сказал: «Ешь, трофей», — и все опять засмеялись.

Распоряжение пришло под утро, в четвёртом часу, когда уже серело, — с посыльным старшего лейтенанта, тем же, что ночью увёз нашу бумагу на велосипеде: он вернулся с узла с пакетом для дорожной службы и с листком для нас, и старший лейтенант, не будя никого, разбудил меня. От Чумакова — не ответ на стрелку, ответ на что-то раньше, на первое донесение, на пустой двор: майор писал коротко, карандашом, — утром сбор в своей передовой точке, двенадцать километров восточнее Несвижа, у дороги, там будет его человек или он сам; идти после подтверждения проезда участка; точка своя, там стоят свои; не немецкая база, не двор Хеннинга, — своя стоянка, куда подтягивают тылы за наступлением.

Двенадцать километров восточнее Несвижа. По дороге на Несвиж. Туда же, куда указывала стрелка.

— Ну вот, — сказал Фрол, прочитав через моё плечо. — И спрашивать не надо. Майор сам туда едет.

— Не туда, — сказал Профессор. — На свою точку. По дороге. Это не сбор немцев. Это сбор наш.

— На той же дороге.

— На той же, — согласился Профессор. — Это хорошо. Но это не одно и то же.

— Я и не говорю, что одно, — сказал Фрол. — Я говорю, что стрелка и майор показывают в одну сторону. Мне этого хватает, чтобы ехать.

Мне тоже хватало. Утром — сбор. После подтверждения проезда — а проезд, сказал старший лейтенант с повязкой, откроют с рассветом, если ночью не переменится. Значит — марш. Семь машин, тридцать два человека; от нашего проезда на восемнадцатом километре до точки в двенадцати километрах восточнее Несвижа — километров тридцать, и я это посчитал, и пошёл к Деду.

Дед не спал — или уже не спал: он сидел на подножке будки с потушенной лампой и смотрел на радиатор бронетранспортёра, лежащий на досках. Заплата на нём была — я видел: блестящая, оловянная, с палец, — и рядом лежал шланг, подрезанный, с хомутами.

— Утром марш, — сказал я. — Тридцать километров. Что с ним?

— Заплата — есть. Одна. Я её положил, она держит, я проверил водой — сухая. Но одна — это не всё: осколок — он же не только дырку сделал, он трубки рядом помял, и я вижу ещё два места, где потеть будет. Их надо тоже. Это — ещё полдня при свете. Шланг — подобран, не поставлен: ставить надо на собранный радиатор, а он не собран. — Он посмотрел на меня. — Марш — прерывает. Я это знал, когда начинал. Не спорю. Что делаю: радиатор — в будку, на полку, закреплю, чтоб не бился. Шланг, хомуты — туда же. Бронетранспортёр — без радиатора, капот закроем, на буксир к тягачу, как вчера: Егор за рулём, тягач тянет. Тридцать километров на тросе по дороге — это можно, он катится. На точке — снова разложу и продолжу. Ещё день. Может, полтора.

— Первый круг — пока без срока.

— Без срока, — сказал Дед. — Семёну скажешь сам. Я ему уже говорил, он не слушает.

Я сказал Семёну — он уже вставал, потому что Князь уже гремел котлом. Семён вздохнул и сказал: «После приёмки. Я помню. Я только спрашиваю, когда приёмка». — «Когда не будет течь». — «Это я тоже помню», — и пошёл умываться, и мне было его жалко, и мне было смешно, и оба чувства опять были настоящие.

Я обошёл двор — уже светлый. Семь машин — шесть на ходу, одна на буксире. Радиатор на полке в будке, закреплённый. Тридцать два человека, вчера накормленные из ротного котла и сегодня им же. Бумага ушла на узел, распоряжение пришло с узла, — и оба показывали в одну сторону: на Несвиж, по дороге, к чему-то, что там собирают, — не зная, где.

Стрелка. Не карта. Профессор был прав, и Фрол был прав, и мне хватало.

Трофейная рота. Я это слово попробовал про себя, как пробуют новую вещь, — и оно село. Не в бумагу — в бумагу оно не сядет никогда. В двор. В котёл. В то, как Князь говорит «ешь». Я в той жизни называл свою фирму по фамилии, потому что не придумал лучше. Здесь — придумали за меня, за один вечер, спором про котлы и будки, и это было лучше любого названия, которое я мог бы дать сам.

# Глава 20. «Не отдавать своё добро»

Утром второго июля я впервые за неделю ехал не в кабине с Артистом, а в будке — рядом с её водителем, на высоком сиденье, откуда дорога видна иначе: ближе, и уже, и хуже. Я это выбрал сам, по слову Фрола, и Фрол был прав: если что-то встанет, встанет здесь.