Процедура

— Нужна, - сказала она раньше него. - Всё, что касается второй и третьей площадки, шахты, щитки, старые дверные проёмы, заделанные ниши.

Женщина чуть прищурилась.

— Вы что там ищете, простите?

Он ответил раньше, чем она успела подобрать нейтральную формулировку.

— Ошибку.

Женщина не стала уточнять. Возможно, поняла, что за уточнение не доплачивают.

Пока она оформляла запрос, он открыл коробку с аварийными журналами. Пыль взлетела мелким облаком. На обложке был написан год, уже почти истёртый: 2011-2013. Внутри аккуратные таблицы с адресами, временем вызова, причиной, результатом. Он листал быстро, пока не нашёл нужный адрес.

Лесная, 23.

Август 2011. «Запах гари на лестничной клетке. Источник не установлен».

Ноябрь 2011. «Кратковременное отключение света. Повторных обращений нет».

Июль 2012. «Мигание лампы на 2 этаже. Проводка исправна. Лампа заменена».

Июль 2012, через три дня. «Повторный вызов. Жалоба на стук в электрощитке. Нарушений не обнаружено».

Сентябрь 2012. «Запрос жильца из кв. 37. Температурная аномалия у окна площадки. Источник не установлен».

Он задержал палец на этой строчке.

— Температурная аномалия.

— Рядом с окном, - сказала она, заглянув через плечо. - На втором этаже.

— Да.

— Значит, это место было активным уже тогда.

— Или стало таким раньше и просто оттуда начинало проявляться.

Он пролистал ещё дальше.

Февраль 2013. «Жалоба соседей на звук шагов на площадке ночью. Выход дежурного. Нарушений не выявлено».

Май 2013. «Повторный вызов по причине "кто-то смотрит в дверь". Оснований для выезда не установлено».

Он усмехнулся без радости.

— Даже журналы аварийки в какой-то момент начинают уставать от чужого безумия.

— Или от чужой правды, которую нельзя зафиксировать прибором.

Он закрыл журнал. Женщина за столом протянула им ещё одну папку.

— Это технический план. Неофициально вы его не видели.

Он взял её.

Внутри лежали схемы этажей, планы коммуникаций, обозначения старых ниш, несущих стен, заваренных мусоропроводов, электрических коробов. На листе второго этажа рядом с окном действительно была пометка карандашом, древняя, почти стёртая: «бывш. шкаф связи». Он прищурился.

— Что это?

Женщина заглянула.

— До капремонта там иногда оставались старые технические ниши. Потом заделывали. Но если криво заделали, внутри может быть пустота.

Она тихо сказала:

— То есть за стеной у окна может быть полость.

— Или остаток канала, - ответил он. - Или пустое пространство, которое не должно участвовать в логике подъезда, но всё равно в ней осталось.

Женщина за столом скривилась.

— Вы так говорите, будто пустота может быть активным лицом.

Он перевёл на неё взгляд.

— Иногда да.

Она кашлянула, закрывая разговор резким шуршанием бумаг.

— На этом официально всё. У меня обед.

Они поблагодарили и вышли в коридор. Здесь было прохладнее. Из соседнего кабинета пахло супом из термоса и копировальной бумагой. Кто-то смеялся слишком громко, и этот смех звучал как оскорбление конкретно сегодняшнему дню.

На лестнице она остановилась и открыла у себя в телефоне присланные фото. Экран подсветил её лицо бледным холодным прямоугольником.

— Авдеев не просто видел. Он пытался удержать процесс в языке документов.

— И проиграл.

— Пока да.

Он спускался медленно, одной рукой скользя по перилам.

— И ещё у нас есть окно. Температурная аномалия. Ниша. Повторяемость жалоб. Двенадцать лет без полноценного разрешения. Дом, который пытался делать вид, что всё это бытовая неврастения.

— И соседка, которая знала правило.

— Да.

— И рисунок с подписью.

— Да.

Она убрала телефон.

— Знаешь, что мне не нравится больше всего?

— Нет, у меня широкий выбор.

— То, что правило звучит как часть среды. Не как чья-то легенда, а как бытовой навык. Не смотреть долго. Как не трогать оголённый провод, не оставлять чайник на плите, не класть мокрую тряпку на батарею. Значит, кто-то жил рядом с этим достаточно долго, чтобы перестать удивляться и начать адаптироваться.

Он кивнул.

— Адаптация почти всегда хуже ужаса. Она делает его функциональным.

На улице воздух показался чище, чем в архиве, но только по химическому составу. По смыслу всё было хуже. Небо было низким, серым, с рваными просветами, через которые пробивался мёртвый осенний свет. У бордюра стоял белый фургон доставки, у ларька двое курили и спорили о футболе с той серьёзностью, которую люди обычно берегут для войн и разводов. У светофора пищал сигнал для слепых, раздражающе ритмичный, почти издевательски настойчивый. Он поймал себя на том, что прислушивается к любым повторяющимся звукам теперь иначе, будто каждый мог оказаться не сигналом, а маскировкой.

Они сели в машину. Он не завёл сразу. Развернул техплан на руле, прижал ладонью угол, чтобы бумага не сворачивалась.

— Смотри. Вот окно. Вот бывший шкаф связи. Если ниша сохранилась, за стеной есть пустой объём.

— И что это нам даёт?

— Пока только две версии. Либо там физически что-то осталось. Предмет, след, старый кабельный короб, в который упёрлась аномалия. Либо пустота сама стала точкой сцепки.

— Ты говоришь о пустоте так, будто она может накапливать поведение.

— Пространство накапливает всё, если его долго использовать неправильно.

Она посмотрела на него внимательно.

— Откуда у тебя такие фразы?

Он развернул схему чуть сильнее, и бумага хрустнула.

— Не знаю.

— Неправда.

— Правда. Именно это меня и бесит.

Она не нажимала дальше. Иногда лучше не ковырять трещину, пока дом ещё держится.

— Нам нужен доступ к нише, - сказала она.

— Да.

— И желательно без толпы из управляющей компании, участкового и электрика, которые начнут кричать «ничего нет» ещё до того, как снимут крышку.

Он завёл двигатель.

— У меня есть один человек в эксплуатации. Старый, ленивый, коррумпированный в пределах человеческого, но не идиот. Может открыть щиток без лишнего хора.

— Прекрасно. Люблю, когда профессиональная деградация оказывается полезной.

— Ты сегодня особенно нежна.

— Я адаптируюсь.

Он тронулся с места. Машина выехала на проспект, и город, как всегда, начал делать вид, что существует по законам практичности. Магазины, остановки, женщины с пакетами, мужчины в куртках, мокрые листья, прилипшие к ливнёвкам, подростки с энергетиками, реклама кредитов, шиномонтажа и женской одежды по акции. Этот мир был оскорбительно поверхностным, но именно поэтому в нём так удобно пряталось всё остальное. Настоящая мерзость никогда не живёт в руинах и готических замках. Она любит подъезды, архивы, кухонные столы и расписание обеда с двенадцати сорока до часа пятнадцати.

Он позвонил, не отрывая взгляда от дороги. На третьем гудке ответил мужской голос, усталый и чуть пропитый, но собранный.

— Да.

— Сергей Павлович, это я.

— Если ты опять про незаконный доступ к чему-нибудь, я старый человек и у меня давление.

— А если это очень убедительное давление?

На том конце хмыкнули.

— Говори.

Он коротко объяснил. Без деталей, которые вызвали бы немедленный отказ. Только дом, ниша, старая схема, нужна проверка доступа, лучше сегодня.

Сергей Павлович молчал несколько секунд.

— Лесная двадцать три?

Он бросил взгляд на неё. Она тоже услышала интонацию.

— Да.

— Плохой дом.

— Знаете его?

— Работал там когда-то. Давно. Ещё до капремонта. У них всё время лампы дохли на втором этаже.

— Нам нужно посмотреть нишу у окна.

— Сегодня?

— Да.

— После шести могу. Днём меня на объект тащат.

— Подойдёт.

— Только я туда один не полезу.

— И не надо. Мы будем.

— Тогда в шесть двадцать у подъезда. И возьми нормальный фонарь. Там даже днём свет какой-то гадкий.

Связь оборвалась.

Она смотрела вперёд, на мокрую дорогу.

— «Плохой дом», - сказала она. - Люблю эти лаконичные экспертные заключения.

— По крайней мере, он не спросил «а вы не пробовали психиатра».

— Значит, или видел достаточно, или слишком устал, чтобы шутить.

Он свернул к отделу. Им нужно было заехать, официально зафиксировать часть документов, сделать пару запросов и, главное, не дать делу окончательно утонуть в версии бытового убийства с неустановленным мотивом. В отделе всё выглядело так же, как всегда. Люди ходили с папками, кто-то ругался у принтера, в коридоре пахло дешёвым кофе и мужским дезодорантом, в дальнем кабинете надрывался телефон, на стене у входа висел кривой плакат о противодействии коррупции, и сам плакат выглядел так, будто давно берёт взятки за молчание.

Он отнёс папку к себе. На столе уже ждал пакет от экспертизы. Серый конверт, штамп, подпись. Он вскрыл ножом для бумаги. Внутри заключение по собранной золе. Она села на край стола, пока он читал.

— Ну?

Он перевёл взгляд по строчкам.

— Инородное вещество неидентифицированной природы. Частично органический состав, частично минеральные примеси. Следы термического воздействия без признаков типичного горения древесины, ткани или пластика. Рекомендовано повторное исследование.

— Красиво сказали «мы не понимаем, что это».

— Да. Очень вежливо.

Он положил заключение рядом с рисунком в прозрачном файле. Детская фигура, надпись, архивные жалобы, технический план, зола. На столе это всё выглядело как плохая шутка над жанром. Нормальное расследование требует траекторий: кто, когда, зачем, чем. Здесь пока была только геометрия внимания.

Она взяла рисунок, не вынимая из файла, и снова посмотрела на чёрную фигуру у дома.

— Меня не отпускает одна вещь.

— Какая?

— Почему «из-за глаз»? Не «в глазах», не «через глаза», а «из-за».

Он поднял на неё взгляд.

— Потому что для ребёнка это не функция зрения. Это место. Как если бы за взглядом было пространство, откуда оно выходит.

— То есть не объект, который мы видим, а нечто, что живёт за механизмом видения.

— Да.

Она медленно кивнула.

— Мерзко.

— Очень.

В дверь постучали и сразу открыли. На пороге возник эксперт, худой, с вечно недовольным лбом, в очках, на которых оседала пыль лаборатории и общее презрение к миру.

— Ты читал? - спросил он вместо приветствия.

— Уже.

— Я хочу этот образец ещё раз прогнать.

— Почему?

Эксперт закрыл за собой дверь и прошёл внутрь. Положил на стол пакет с перчатками и сел без приглашения.

— Потому что мне не нравится, когда вещество ведёт себя как мусор, а под микроскопом у него структура, будто оно раньше чем-то было организовано.

Она посмотрела на него.

— Чем-то?

— Не знаю. И мне не нравится, что не знаю.

Он взял заключение и ткнул в строчку.

— Это что значит?

— Это значит, что частицы местами напоминают сгоревшую биологическую ткань, но без ряда маркеров, которые обычно прилагаются к живому. Как будто у тебя есть пепел того, что не было телом, но когда-то имело внутренний порядок.

— Отлично, - сухо сказал он. - Просто отлично.

Эксперт пожал плечом.

— Ты ведь не ради хороших новостей это принёс.

— У тебя когда-нибудь было что-то похожее?

— Нет. И я бы предпочёл, чтобы не было.

Она спросила:

— Если это не ткань и не обычный материал, оно могло образоваться от температуры?

— Могло. Но тогда мне нужен источник температуры, который не оставляет сопутствующих следов и при этом меняет структуру вещества так, будто оно не горит, а разрушается по другой логике. У тебя есть такой источник?

— Пока только плохое настроение вселенной, - сказал он.

Эксперт не улыбнулся.

— Когда найдёшь вселенную, возьми у неё объяснительную.

Он ушёл так же резко, как пришёл, оставив после себя запах латекса, спирта и профессиональной раздражённости. В кабинете снова стало тихо. Он посмотрел на часы. До встречи у дома оставалось чуть больше трёх часов. Время до шести двадцати показалось неприятно длинным. Такое время опасно тем, что в него лезут мысли.

— Нужно встретиться с племянником, - сказала она.

— Если найдём.

— Найдём. Через регистрацию родственников, адресные базы, всё что угодно.

— Сегодня не успеем.

— Тогда завтра.

Он кивнул.

На секунду они оба замолчали, и эта пауза уже не была просто рабочей. За последние сутки между ними образовалась новая территория, не дружба и не доверие в прямом виде, а нечто куда более прагматичное и потому прочное: совместная вовлечённость в то, что нельзя пересказать третьим лицам без потери смысла и репутации. Люди крепче всего привязываются не через симпатию, а через разделённое нарушение картины мира.

Она первой нарушила молчание.

— Ты сегодня несколько раз замолкал перед тем, как сказать что-то важное.

— Наблюдательно.

— Не делай вид, что тебя это радует.

— Не радует.

— Тогда скажи.

Он провёл ладонью по лицу. Усталость уже не ощущалась как усталость. Она превратилась в фоновую шероховатость, на которой любая мысль скользила чуть хуже, чем должна.

— Мне кажется, Авдеев не был первой жертвой этого дома.

— Почему?

— Потому что правило уже существовало до него. Соседка сказала, что мать её тоже знала. Значит, либо форма проявления повторяется поколениями, либо дом удерживает модель достаточно долго, чтобы она стала частью местного быта.

— И ты думаешь, что у таких вещей есть цикл?

— У всего есть цикл. Даже у дряни.

Она постучала пальцем по техплану.

— Если цикл связан с точкой, нам нужно понять, что именно там удерживается. Материал, пустота, след события. Я всё ещё не верю, что пространство может «помнить» само по себе.

— А я всё ещё не уверен, что дело только в пространстве.

— Думаешь, кто-то взаимодействовал с этим осознанно?

Он посмотрел на рисунок.

— Не исключаю.

— Кто?

— Авдеев мог сначала просто наблюдать, потом начать отвечать. Писать. Смотреть. Проверять. Если это система внимания, самый опасный тип человека для неё и для себя самого это тот, кто не отворачивается.

— То есть ты.

Он чуть повернул голову.

— Это было грубо.

— Зато точно.

Он не стал спорить.

Она подошла к окну его кабинета. Снаружи начинало смеркаться. Ранний осенний свет медленно проваливался в серую воду вечера. Машины внизу уже включали фары. На парковке двое курили у багажника, оттуда доносился обрывок смеха. Мир делал всё, чтобы не выглядеть фатальным.

— Я всё думаю, - сказала она, глядя вниз, - что если «оно» не хочет быть увиденным полностью, то зачем оставляет сообщения? Зачем надпись на стене, фраза на экране, голос в голове? Это же прямой риск.

— Не риск. Регулировка.

— Объясни.

— Оно не даёт лицо. Не даёт форму. Только направляет. Как инструктор, который не приходит в класс, а оставляет правила на доске. Не смотреть слишком долго. Не искать лицо. Он смотрел дольше. Это не демонстрация. Это рамка поведения.

Она повернулась.

— То есть оно не столько пугает, сколько обучает нас правильному способу взаимодействия с ним.

— Да.

— Это почти хуже.

— Гораздо хуже.

Потому что хаотическое зло можно переждать, спрятаться, закрыть, изолировать. А зло, которое вводит протокол, уже считает тебя частью своей среды.

Телефон у него завибрировал. Сообщение с неизвестного номера. Без имени. Без прошлого в цепочке. Он открыл.

«В нише ничего нет. Поэтому туда и смотрят».

Он показал экран ей.

Она долго смотрела, потом медленно выдохнула.

— Прекрасно. Теперь оно читает наши планы быстрее нас.

— Или кто-то читает.

— Ты всё ещё держишься за человеческий вариант?

— Я обязан держаться за все варианты, пока могу.

— А я начинаю ненавидеть слово «вариант».

Он заблокировал экран. Телефон сразу снова завибрировал. Второе сообщение.

«Не ломайте стену. Откройте то, что уже открыто».

Внутри у него неприятно похолодело не от страха, а от того самого чувства оскорблённой автономии.

— Удаляй? - спросила она.

— Нет. Пусть остаётся.

— Зачем?

— Потому что мне нужно помнить тон.

— Тон?

— Да. Это не паника и не угроза. Это уверенность хозяина, который раздражён, но пока вежлив.

Она села обратно.

— Чем дальше, тем больше мне хочется дать этому имя только затем, чтобы было что ненавидеть конкретно.

— С этим аккуратнее. Имена работают в обе стороны.

Она прищурилась.

— Откуда ты опять это взял?

Он посмотрел на неё ровно.

— Не знаю.

— Ты слышишь себя?

— Постоянно. Это не делает ситуацию лучше.

До вечера они успели оформить запрос на родственников Авдеева, поднять адресную базу по возможному племяннику, получить предварительную фамилию и старый адрес, который уже, скорее всего, не актуален. Бумаги на столе множились. Чем больше становилось фактов, тем меньше они походили на нормальное дело. Стол был завален схемами, фотокопиями, распечатками, листами с пометками, кружкой с давно остывшим кофе, пепельницей, в которой окурки лежали как маленькие обугленные кости. У самого края стола стоял настольный светильник, и его жёлтый свет делал документы похожими не на материалы расследования, а на архив неудачной попытки доказать, что реальность нарушила договор.

К шести они выехали. Город уже включил вечернюю подсветку, мокрые улицы отражали светофоры и фары, витрины магазинов, окна маршруток, неон аптек и круглосуточных кофеен. Ранняя осень к этому часу всегда становилась особенно вязкой. Воздух набирал холод, но ещё не очищался, деревья уже обветшали цветом, но ещё не оголились, в лужах плавали листья, похожие на мелких утопленников. У дома Сергей Павлович уже ждал. Невысокий, плотный, в тёмной куртке и кепке, с фонарём, сумкой инструментов и лицом человека, который слишком давно чинит чужие поломки, чтобы сохранять уважение к материи.

— Выглядишь плохо, - сказал он ему вместо приветствия.

— Спасибо.

— Это не оскорбление. Это профессиональное наблюдение.

Сергей Павлович посмотрел на неё, кивнул, потом перевёл взгляд на дом. Выражение его лица стало жёстче.

— Не люблю я это место. Всегда здесь как будто звук глуше.

Она тихо сказала:

— Да.

— Значит, не у меня одного старческие фантазии, - буркнул он и двинулся к подъезду.

Они вошли. Внутри пахло всё тем же: сырость, краска, старые трубы, человеческое жильё, под которым пряталось что-то ещё. Сергей Павлович поднялся на второй этаж без лишних слов, поставил сумку на подоконник и посветил фонарём вдоль стены рядом с окном.

— Вот тут был шкаф связи. После ремонта зашили гипсом и панелью. Но если делать аккуратно, можно открыть крышку сбоку.

— Здесь есть крышка? - спросила она.

— Должна быть. Если не заварили совсем.

Он присел, провёл ладонью по стене, постучал костяшками. Звук менялся. Глухой. Потом чуть пустотелый. Потом снова глухой.

— Есть полость, - сказал он. - Небольшая.

Он достал плоский инструмент, поддел край панели в месте, где шов был почти не виден. Металл тихо скрипнул. У него внутри сразу отозвалось чем-то неприятным, как будто не панель открывали, а старую корку на ране.

Сергей Павлович замер.

— Что? - спросил он.

— Холод.

Они оба подошли ближе. Из узкой щели действительно тянуло холодом. Не просто прохладой подъезда. Холодом другого качества. Сухим, глубинным, как из старого подвала, куда десятилетиями не заходил воздух.

— Открывай, - сказал он.

Сергей Павлович посмотрел на него с коротким раздражением.

— Я и так открываю, не подгоняй. В таких местах спешка любит потом руку отрывать.

Панель поддалась ещё на сантиметр. Щель расширилась. Холод усилился. Фонарь высветил внутри пыль, старые кабели, куски застывшей монтажной пены, металлическую рамку, идущую вглубь стены. И ещё кое-что. На дальней внутренней поверхности, там, где по логике должна быть просто бетонная задняя стенка, был круглый чёрный след, словно от копоти или очень старого ожога. Но форма была слишком правильной. Не пятно. Скорее контур отверстия, которого не было.

Сергей Павлович тихо выругался.

— Там что? - спросила она.

Он взял у него фонарь и посветил сам. Чёрный круг поглощал свет странно. Не отражал совсем. Но при этом поверхность стены вокруг была видна нормально. Как будто фонарь упирался не в бетон, а в отрицание материала.

— Это не дыра, - сказал он.

— А что? - спросила она.

— Пока не знаю.

Он протянул руку внутрь, медленно, не касаясь. Холод становился сильнее по мере приближения. Не на коже. Внутри костей.

Сергей Павлович резко сказал:

— Не надо.

Он остановился.

— Почему?

— Потому что я эту хрень уже раз видел.

Тишина стала такой, что даже дальний стук лифта звучал как постороннее вторжение.

— Когда? - спросила она.

Сергей Павлович сглотнул.

— Лет тринадцать назад. Приезжал сюда менять лампу. Авдеев тогда ещё живой был. Он меня сюда и притащил. Говорит, посвети в нишу. А там вот это. Я подумал, плесень, копоть, чёрт знает что. Хотел тронуть отвёрткой. Он как заорал, будто я ему глаз выколоть собрался.

— И? - спросил он.

— И я не тронул. Ушёл. Через неделю узнал, что он повесился.

Она тихо сказала:

— Почему вы не рассказали раньше?

— А кому? - огрызнулся он. - Чтобы мне тоже справку выписали? Я ремонтник, не медиум.

Он снова посмотрел в нишу. Чёрный круг не менялся. Но смотреть на него было трудно не из-за страха, а потому что взгляд как будто не находил, за что зацепиться. Это действительно не было поверхностью в привычном смысле. И тут он вспомнил сообщение.

«Откройте то, что уже открыто».

— Не ломайте больше, - сказал он.

— Что? - одновременно спросили она и Сергей Павлович.

— Не панель. Не стену. Ничего. Мы уже открыли.

Он медленно поднёс фонарь чуть выше и увидел над кругом, на внутреннем металле ниши, тонкую царапину. Потом ещё одну. И ещё. Как будто кто-то много раз пытался что-то написать, но металл сопротивлялся. Он наклонился ближе. Буквы проступали с трудом. Корявые, срывающиеся.

«Не в глазке. В ответе».

Он почувствовал, как под рёбрами что-то неприятно сжалось. Не от смысла. От того, что почерк был живой. Человеческий. Отчаянный.

— Авдеев, - сказал он.

— Что там? - спросила она.

— Надпись.

Она подошла ближе. Сергей Павлович тоже, но не слишком. Все трое стояли у открытой ниши, в узком коридоре лестничной площадки, под жёлтой лампой, и это выглядело не как расследование, а как сцена из мира, где людей последовательно и методично отучают доверять собственным органам чувств.

Она прочитала шёпотом:

— «Не в глазке. В ответе».

Пауза.

— Что это значит? - спросил Сергей Павлович.

Он не сразу ответил. Смотрел на чёрный круг и чувствовал, как на него медленно, почти вежливо, начинает накатывать знакомое давление. Не со стороны. Из самой конфигурации внимания. Как если бы ниша не излучала, а ждала ровно того момента, когда ты начнёшь думать о ней правильно.

— Это значит, - сказал он тихо, - что оно не приходит, пока на него просто смотрят. Оно приходит, когда ему отвечают.

И в этот момент свет на площадке моргнул. Один раз. Потом второй. Потом погас совсем.

Глава 7

Свет погас не резко, а как будто с отвращением. Сначала лампа на площадке дрогнула, потеряла цвет, стала грязно-жёлтой, потом выцвела до серого, словно внутри неё выгорела не нить, а сама готовность участвовать в происходящем. И только после этого наступила темнота. Не абсолютная. Абсолютная темнота почти всегда литературная ложь. Здесь остался слабый прямоугольник окна, туманно-серый, влажный, с размытыми огнями двора за стеклом. Но этого света было слишком мало, чтобы доверять ему, и слишком много, чтобы спрятаться в полной слепоте.

Сергей Павлович выругался первым.

— Вот же дрянь.

Шорох его куртки в темноте прозвучал громче, чем должен был. Металлический инструмент в сумке звякнул так, будто подал отдельную реплику.

Она сразу достала телефон, но экран не загорелся. Только коротко моргнул белёсым пятном и опять стал чёрным.

— Не работает.

Он уже знал. Ещё до того, как нажал на кнопку своего фонаря. Мёртвый пластик, мёртвый свет, мёртвая электроника. Только дыхание. Их троих. И ещё что-то, едва различимое, как будто в нише сам холод дышал по собственной, небиологической механике.

— Никто не трогает стену, - сказал он тихо.

— А что трогать, по-твоему, надо? - огрызнулся Сергей Павлович.

— Пока ничего.

— Прекрасно. Стоим в темноте у дырки в доме и ничего не делаем. Великолепный план.

Она сказала:

— Замолчи на минуту.