Процедура

Такие комнаты всегда кажутся невинными. Невинность ванной вообще отдельная ложь. Именно там человек чаще всего бывает один, без защиты, без роли, без свидетеля. Он открыл шкафчик над раковиной. Перекись, бинт, йод, крем для суставов, пузырёк валерьянки. На внутренней стороне дверцы маленькая записка на липком листке: «Купить соль, молоко, лампочку в коридор».

Он долго смотрел на эту записку.

— Что там? - спросила она из коридора.

— Лампочка в коридор.

— И?

— Ничего.

Но это было не ничего. Люди до последнего живут так, будто следующий день гарантирован. Купить соль. Молоко. Лампочку. Мир держится на микроскопической наглости бытовых планов. И когда этот мир вспарывают, самые унизительные следы остаются не в крови, а в списках покупок.

Он закрыл шкафчик и в зеркале увидел не себя полностью. Только часть лица, глаз, щёку, висок. Остальное как будто не поместилось в отражение, хотя расстояние было достаточным. Он замер. Моргнул. Отражение стало нормальным. Но осадок остался.

— У нас есть родственники? - спросила она, когда он вышел.

— Двоюродная сестра в другом городе. И ещё кто-то по линии матери. Почему?

— Мне нужна история дома. Не семьи. Дома.

Он остановился.

— Думаешь, дело не только в них?

— Я думаю, если это привязка, она могла быть раньше них.

— Логично.

— Что, неприятно, когда логика работает не у тебя?

— Меня это бодрит.

— Врёшь.

— Конечно.

Они вышли на лестничную площадку, и воздух снаружи квартиры показался чуть легче, но не настолько, чтобы это можно было считать облегчением. Он закрыл дверь, посмотрел на опечатку, будто та могла сохранить что-то, что уже научилось проходить сквозь более плотные вещи, чем бумага и клей.

На втором этаже, у того самого окна, он снова остановился. Стекло теперь отражало их чётче. Слишком чётко. В отражении они стояли ближе друг к другу, чем в реальности. Он нахмурился, сделал шаг в сторону. Отражение запоздало на долю секунды.

— Не смотри, - сказал он резко.

— Куда?

— В стекло.

Она уже посмотрела. Слишком поздно. Её лицо изменилось. Не сильно. Просто взгляд стал глубже, как у человека, который внезапно увидел не своё отражение, а версию себя, з— нающую что-то лишнее.

Что ты увидела?

Она медленно отвернулась.

— Ничего.

— Врёшь.

Пауза.

— Себя.

— И?

Она посмотрела на него.

— Не меня.

Он не стал уточнять. Потому что уточнение сделало бы это слишком конкретным. А конкретное зло всегда ближе, чем можно выдержать на площадке между вторым и третьим этажом.

Они спустились вниз. Во дворе всё ещё жил свой пошлый дневной цикл. Голуби, мокрый асфальт, ржавая качеля, детский крик где-то в арке, запах жареного лука из открытого окна на первом этаже. Мир снаружи был отвратительно целым.

У машины она остановилась.

— Ты когда-нибудь сталкивался с чем-то похожим?

Он открыл дверь, но не сел.

— Нет.

— Тогда почему у тебя лицо человека, которому это что-то напоминает?

Он посмотрел на крышу машины, где собирались мелкие капли.

— Потому что есть вещи, которые не должны быть знакомыми, а всё равно узнаются.

— Опять.

— Да, опять.

— Ты сам себя слышишь? Ты либо знаешь больше, либо очень хочешь верить, что знаешь.

— Возможно, обе версии меня не радуют одинаково.

Она оперлась локтем о крышу.

— Ладно. Тогда честно. Что ты почувствовал, когда оно стало... говорить?

Он ответил не сразу.

— Не страх.

— А что?

— Оскорбление.

Она приподняла бровь.

— Серьёзно?

— Да. Страх был бы логичен. А я почувствовал, будто кто-то вторгся не просто в пространство, а в право интерпретировать происходящее. Будто меня отодвинули от собственного взгляда.

Она слушала внимательно.

— То есть тебя задело, что кто-то навязывает тебе оптику.

— Да.

— Это очень профессиональная форма высокомерия.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я и не подумал.

Она слабо усмехнулась, потом снова стала серьёзной.

— Меня задело другое.

— Что?

— Что у него, или у этого, вообще есть язык. Не наш, не совсем, но всё же достаточно наш, чтобы обращаться. Это значит, что оно понимает не только людей. Оно понимает, как подбираться к смыслу.

Он кивнул.

— Да. И это уже не хаотическая аномалия.

— А что?

— Контактная система.

Они сели в машину. Несколько секунд никто не заводил двигатель. В салоне пахло старой тканью, табаком, кофе из бумажного стакана и дешёвым ароматизатором, который он давно повесил и давно перестал замечать. На панели лежал чек с заправки, ручка без колпачка, флешка, пачка мятных таблеток. Нормальные вещи. Мелкий мусор обыденности. Он смотрел на них с почти болезненной благодарностью.

— Нам нужен домовой архив, - сказала она. - Жильцы, история квартиры, предыдущие владельцы, смерти, вызовы, психушка, самоубийства, всё.

— Да.

— И ещё мне нужен тот рисунок.

— Заберём официально позже.

— Нет. Сейчас.

Он повернул голову.

— Ты хочешь вынести детский рисунок из опечатанной квартиры без протокола?

— А ты хочешь делать вид, что у нас стандартная процедура?

Он смотрел на неё секунду, две.

— Всё больше нравишься себе в кризисе?

— Нет. Просто я быстро теряю иллюзии.

Он завёл двигатель. Машина отозвалась охотнее, чем утром.

— Возвращаемся, - сказал он.

— Конечно возвращаемся.

— И не смотри в стекло.

— Уже поздно.

— Да, я заметил.

Они снова поднялись. Дверь, коридор, запах, тишина. Теперь квартира встречала их почти буднично, и в этой будничности было что-то особенно мерзкое, как в человеке, который после первой пощёчины начинает разговаривать с тобой мягче.

Он прошёл в спальню, открыл шкаф, достал коробку. Рисунок лежал сверху, будто ждал. На обороте, под детской подписью, проступило ещё кое-что. Раньше этого не было. Карандашные вдавленные линии, заметные только под косым светом. Он повернул лист.

Там было написано: «Он не из коридора. Он из-за глаз».

Они молчали.

Потом она очень тихо сказала:

— Детям иногда удаётся описать то, на что взрослые уже не смотрят.

— Или то, что взрослые слишком хорошо научились не замечать.

Он взял рисунок двумя пальцами, как будто бумага могла укусить.

— Это уже не совпадение.

— А у нас ещё оставалась версия совпадения?

— Я люблю хоронить версии с почестями.

Она вдруг провела ладонью по лицу, устало, зло.

— Мне не нравится один вывод.

— Какой?

— Если оно связано со взглядом, то все жертвы, возможно, умирали дважды.

— Поясни.

— Сначала изнутри. Когда переставали доверять собственному восприятию. А потом телом. И второе уже просто закрепление.

Он кивнул.

— Да. Похоже.

— Это ужаснее, чем просто расправа. Человека сначала разоружают против мира, а потом против себя.

— Да.

Она посмотрела на рисунок.

— И дети это видят иначе. Не как теорию. Как фигуру. Как дядю в коридоре.

Он сунул рисунок в папку для улик.

— Тогда нам нужен ребёнок.

— Не этот. Двенадцать лет прошло.

— Любой, кто жил рядом тогда.

— Соседи.

— Да.

Когда они вышли из спальни, в гостиной телевизор был включён.

Без звука.

Старый новостной канал. Диктор шевелил губами с профессиональной катастрофичностью, внизу шла бегущая строка, но слова были искажены, буквы менялись местами, расползались, собирались в бессмысленные или слишком осмысленные комбинации. Он взял пульт со стола. Батарейки были вынуты.

— Конечно, - сказал он.

Она стояла чуть сзади.

— Не выключается?

Он нажал кнопку на корпусе телевизора. Экран моргнул, но остался включён. Диктор вдруг повернул голову не к камере, а чуть в сторону, как если бы смотрел не в студии, а сюда, в эту комнату, поверх расстояния, эфира и здравого смысла.

Бегущая строка на секунду собралась в фразу: «Не ищите лицо».

Экран погас сам.

Они оба долго смотрели в чёрную поверхность.

Потом она произнесла с той самой сухой ясностью, которая появляется у людей на границе паники и интеллекта:

— Оно обучает.

Он положил пульт обратно.

— Или дрессирует.

— Нас?

— Пока не знаю.

— А если ему нужно не убить, а научить смотреть правильно?

Он повернулся к ней.

— Для чего?

— Чтобы сделать нас проводниками.

Это слово ударило неприятно точно.

— Тогда оно выбрало плохую аудиторию.

— Ты так уверен?

Он не ответил. Потому что уверенность в таких обстоятельствах становится разновидностью суеверия.

Они вышли из квартиры окончательно только через двадцать минут. Проверили всё, что могли проверить без признания собственного безумия. Взяли рисунок, собрали золу, записали надпись, хотя сфотографировать так и не смогли. На лестнице он всё-таки невольно глянул в оконное стекло и увидел только себя. Усталого, небритого, злого. Но у этого отражения были слишком неподвижные глаза. Он отвернулся раньше, чем успел понять, моргнуло оно вместе с ним или нет.

Уже внизу, у выхода, пожилая соседка, та самая с третьего этажа, открыла дверь своей квартиры и выглянула в подъезд. На ней был ситцевый халат, на ногах шерстяные носки без тапок, лицо серое, будто ночь не прошла мимо и по ней тоже.

— Вы опять к ним? - спросила она.

— Да, - ответила она вместо него. - Вы жили здесь давно?

— Всю жизнь почти.

— В этой квартире до них кто жил?

Старуха посмотрела на них странно. Не испуганно. Устало. Как человек, который много лет молчал не потому, что нечего сказать, а потому, что никому не нужно.

— До них мужчина жил. Один. Тихий.

— Какой мужчина? - спросил детектив.

— Учитель вроде. Или библиотекарь. Всё с книгами ходил. Худой такой. Вежливый. Потом повесился.

Он почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло.

— Когда?

— Лет... не помню. Давно. Лет двенадцать, может, тринадцать.

Они переглянулись.

— У него были дети? Родственники? - спросила она.

— Нет вроде. Один жил. Только племянник к нему приезжал иногда. Мальчишка. Рисовал всё время.

Пауза повисла настолько плотная, что даже старуха заметила.

— Что ещё? - спросил он.

Она пожала плечами.

— Да ничего. Только после него долго квартира пустая стояла. Не шла людям. То съедут, то ругаются, то пить начинают, то болеют. Потом эти въехали. Я ещё подумала, зря.

— Почему зря?

Старуха посмотрела на него прямо.

— Потому что там смотреть не надо долго.

Мир на секунду стал уже.

— Что вы сказали?

— В глазок, - ответила она так, будто речь о погоде. - Ночью. Если кто-то стоит на площадке, не надо долго смотреть. А то кажется потом всякое.

Он не сразу смог ответить.

— Вам кто это сказал?

— Ещё мать моя говорила. Здесь раньше тоже странности были. Дом старый. Люди дурные. Мало ли.

Она уже собиралась закрыть дверь, когда вдруг добавила, почти шёпотом:

— Только это не в глазке начинается. Это потом уже в глазке.

Дверь закрылась.

Они остались в подъезде, среди запаха варёной капусты, сырости и старой краски, и всё это вдруг стало не бытовым фоном, а оболочкой для чего-то, что жило здесь дольше жильцов, дольше ремонтов, дольше нормальных объяснений.

Он медленно выдохнул.

— Библиотекарь, - сказала она.

— Или учитель.

— Племянник, который рисовал.

— Да.

— Двенадцать лет назад.

— Да.

Она посмотрела вверх, на лестничный пролёт, где серел дневной свет.

— Значит, это не про них. Они просто попали в уже готовую геометрию.

— Возможно.

— И это место ждало.

Он кивнул.

— Да.

Они вышли наружу. Воздух был холоднее. Во дворе зажглись окна, хотя было ещё не совсем темно. Ранняя осень всегда так делает: не вечер, а предварительное предупреждение о нём. На качеле скрипнула цепь. Где-то хлопнула дверь машины. Кошка перебежала под лавкой, почти не касаясь земли.

Она стояла рядом, глядя на дом, и в её профиле была та жесткая сосредоточенность, которая возникает, когда человек наконец перестаёт спорить с фактом кошмара и начинает спорить с его механизмом.

— Ты понимаешь, - сказала она, - что если это место, то мы имеем дело не с убийцей, а с системой отбора.

— Да.

— И если система работает через взгляд, внимание, фиксацию, то мы уже внутри её логики.

— Да.

— И чем больше смотрим, тем глубже входим.

Он посмотрел на окна.

— Да.

— И всё равно мы продолжим.

Он ответил без паузы.

— Да.

Она чуть повернула голову к нему.

— Почему?

Он долго молчал. Смотрел, как в одном из окон за шторой проходит чья-то тень. Обычная человеческая тень. Или хорошо притворяющаяся.

— Потому что если у зла есть метод, у него должна быть ошибка, - сказал он наконец. - А если есть ошибка, её можно найти. И потому что три человека уже легли в эту геометрию. Я не дам ей стать просто ещё одним адресом в папке.

Она слушала молча.

Он добавил тише:

— И ещё потому, что оно уже обратилось ко мне. А я плохо переношу фамильярность.

На этот раз она усмехнулась по-настоящему, хоть и мрачно.

— Вот теперь ты снова похож на себя.

— К сожалению.

Они сели в машину. Над городом медленно сгущался вечер, и в этих сумерках дома выглядели не как здания, а как многокамерные органы, внутри которых что-то дышит, спит, ждёт и иногда смотрит слишком долго. И впервые за всё время он подумал не о том, что найдёт объяснение, а о том, выдержит ли момент, когда объяснение посмотрит в ответ не через стену, не через стекло, не через голос, а напрямую. Эта мысль была неприятной. Но честной. А честность, как он давно заметил, редко приходит без запаха металла.

Глава 6

Архив городского жилфонда располагался в здании, которое выглядело так, будто его проектировали люди, глубоко ненавидящие и архитектуру, и солнечный свет, и идею человеческого присутствия как такового. Серый фасад с выцветшими прямоугольниками бывших вывесок, металлическая дверь с доводчиком, который не закрывал, а скорее добивал створку, ступени с выщербленными краями, у самого входа урна, переполненная окурками, мокрыми квитанциями и рекламой юридических услуг для тех, кто слишком поздно понял, что имущество не любит двусмысленностей. Внутри пахло архивной пылью, разогретой проводкой, картонными папками и тем особым чиновничьим тленом, который не разлагается, а консервирует всё вокруг в состоянии вялой неприязни к жизни.

Он вошёл первым. Она следом, чуть задержавшись у турникета, где дежурный охранник лет шестидесяти сидел под мутным пластиковым щитом и смотрел в телевизор без звука. По экрану бежал дневной ток-шоуный мусор, и люди в студии отчаянно жестикулировали о чём-то столь же бессмысленном, сколь и вечном. У охранника на столе стояла кружка с растворимым кофе, разрезанный пополам батончик и раскрытый журнал кроссвордов с уже вписанными словами «корысть», «остов» и «глина». Он поднял на них глаза с ленивой подозрительностью человека, который не ждёт ничего хорошего, но мелко надеется на событие, способное разнообразить смену.

— По какому вопросу?

Она показала удостоверение.

— Архив по дому на Лесной, двадцать три. Нужны карточки жильцов и история квартиры.

Охранник перевёл взгляд на удостоверение, потом на неё, потом на него, и в этой короткой траектории было всё: привычка к мелкому сопротивлению, жажда формальной власти и понимание, что перед ним не люди, которых можно завернуть одной интонацией.

— На второй этаж. Третий кабинет налево. Но у них обед через десять минут.

— Значит, будем успевать, - сказал он.

Охранник недовольно дёрнул щекой. Ему явно хотелось, чтобы они не успели. Человеку такого типа приятно, когда любой процесс портится о тупой бытовой регламент.

Лестница на второй этаж была широкой, с истёртым серым камнем посередине ступеней и перилами, на которых десятилетиями оседал человеческий пот, пыль, чужие ладони, жир, усталость и административная меланхолия. На стенах висели стенды с непонятной полезностью: «Порядок обращения граждан», «Пожарная безопасность», «Профилактика мошенничества». Фотографии счастливых пенсионеров, улыбающихся в объектив, выглядели так, будто их шантажировали обещанием несуществующих льгот.

Третий кабинет налево оказался комнатой, где пыль была не следствием времени, а управленческой философией. Высокие стеллажи, металлические шкафы, бледно-зелёные стены, древний кондиционер под потолком, который гудел так, будто его внутренности перемалывали себя из уважения к трудовой дисциплине. За столом сидела женщина с короткой стрижкой, тёмными бровями, тяжёлой челюстью и тем выражением лица, которое вырабатывается у людей, всю жизнь имеющих дело с чужими документами и чужими ошибками. На подоконнике у неё стоял цветок в пластиковом горшке, почти мёртвый, но всё ещё не готовый признать поражение. Рядом лежала пачка синих папок, контейнер с остывшей котлетой и ложка, завёрнутая в салфетку.

Она подняла глаза.

— Да?

Она снова показала удостоверение и коротко объяснила запрос. Женщина слушала без энтузиазма, постукивая ногтем по краю папки.

— Основание?

— Расследование, - ответила она.

— Номер дела?

Она назвала. Женщина записала. Поднялась, тяжело вздохнув, как будто именно сейчас государство окончательно переложило на неё всю тяжесть собственной неэффективности.

— Дом старый, карты могут быть не в цифре. Ждите.

Она ушла вглубь помещения, между шкафами, где в полумраке тянулись корешки папок, почерневшие шнурки завязок, бумажные ярлыки, давно утратившие прямоугольность. Он осмотрел комнату. На стене висели часы, которые отставали на одиннадцать минут. На шкафу стояла банка с засохшими ручками и пластиковый ангел без одного крыла. На столе рядом с клавиатурой лежал яблочный огрызок на блюдце с золотой каёмкой. Из приоткрытого окна тянуло мокрым асфальтом, автобусным выхлопом и далёким запахом выпечки. Этот запах раздражал сильнее, чем следовало. Жизнь, как всегда, продолжала нелепо существовать в соседних слоях.

— Ты заметил, - тихо сказала она, - что после той квартиры обычные учреждения начинают казаться декорацией?

— Нет. Они и раньше были декорацией.

— Я сейчас не про циничный афоризм.

Он провёл пальцем по краю металлического шкафа и показал ей серую полоску пыли на подушечке пальца.

— Я тоже.

Она коротко взглянула на него и ничего не ответила. Иногда он говорил что-то почти человеческое, а потом сразу же прятал это в сухую интонацию, как нож под салфетку.

Женщина вернулась с двумя папками и одной картонной коробкой, перевязанной шнурком.

— Квартира тридцать семь. Домовая книга. Карточка технических осмотров. Жалобы жильцов. И ещё у нас есть старый журнал вызовов аварийки, если вам вдруг нужен музейный хоррор.

Он посмотрел на неё.

— Может понадобиться.

— Я так и поняла по вашим лицам.

Она села, раскрыла домовую книгу и начала листать пальцем, быстро, привычно. Бумага шуршала сухо, как осыпающийся гипс.

— Значит так. До девяносто восьмого квартира числилась за супругами Волковыми. Потом приватизация, потом продажа. Дальше был мужчина... секундочку... Роман Сергеевич Авдеев. Год рождения шестьдесят восьмой. Одиноко проживающий. Зарегистрирован с две тысячи десятого по две тысячи четырнадцатый. Основание снятия с регистрационного учёта... смерть.

Он и она переглянулись.

— Причина смерти указана? - спросил он.

— Нет, у нас не морг. У нас учёт.

— А по жалобам что-нибудь есть?

Женщина открыла другую папку. Под её ногтями блестел прозрачный лак, уже облупившийся по краям. Она листала без спешки, но и без желания вовлекаться. Для неё это были не трагедии, а пыльные эпизоды чьего-то бытового провала.

— В период проживания Авдеева... так... есть жалобы соседей на шум в ночное время, но не музыка. Цитирую: «хождение по площадке», «стук в дверь без обнаружения лиц», «перепады напряжения», «запах гари без возгорания».

Она подняла на них глаза.

— У вас интересный дом.

— У нас интересная страна, - сухо ответил он. - А по конкретной квартире?

— Был вызов электрика. Несколько раз. Замена лампы на площадке. Проверка проводки. Замечаний не выявлено. Потом жалоба от Авдеева о том, что «соседи смотрят в глазок по ночам и стоят без движения». Подчёркнуто красной ручкой.

Она протянула папку. На листе, в углу, действительно была размашистая красная пометка: «Рекомендована консультация ПНД?» Вопросительный знак выглядел особенно мерзко. Человека уже начали переводить в разряд неудобных галлюцинаций.

Она тихо сказала:

— Классика. Когда реальность начинает вести себя плохо, первой в подозреваемые идёт психика наблюдателя.

— Потому что так дешевле, - ответил он.

Женщина за столом усмехнулась.

— Это не архивный комментарий, но в целом да.

Он пролистал дальше. Среди аккуратных формуляров, актов осмотров и корявых заявлений жильцов лежал лист, сложенный пополам, уже пожелтевший на сгибах. Бумага была другого качества, старше, чуть толще.

— Что это?

— Приложение без индекса, - сказала женщина. - Иногда подшивают всё подряд, если никто не хочет брать на себя ответственность выбрасывать.

Он развернул лист. Это была копия объяснительной. Напечатанный текст, внизу подпись от руки.

«Я, Авдеев Роман Сергеевич, прошу принять меры в связи с регулярным присутствием неизвестного лица на лестничной площадке в ночное время. Лицо не совершает активных действий, однако при наблюдении через дверной глазок сохраняет неподвижное положение длительное время. После нескольких секунд наблюдения изображение в глазке начинает искажаться. Прошу проверить камеры подъезда и составить акт».

Дата. Июль две тысячи двенадцатого.

Он медленно положил лист на стол.

— Камеры тогда были?

Женщина кивнула.

— Были. Дом попал в пилотную программу. Но архив видео уже не хранится.

— Акт по проверке есть?

— Сейчас посмотрю.

Она встала, опять ушла вглубь. Пока её не было, он не сводил глаз с подписи Авдеева. Почерк был резкий, угловатый, будто человек пытался писать аккуратно, но рука всё время хотела сорваться в более нервную форму.

— Он не просто жаловался, - сказала она. - Он пытался задокументировать.

— Да.

— Значит, он уже был в фазе, когда человек ещё верит, что бюрократия способна остановить инфернальную дрянь, если правильно заполнить форму.

— Это даже не наивность. Это отчаяние, которое вынуждено пользоваться доступными инструментами.

— Грустно звучит.

— Так и есть.

Она опёрлась ладонью о край стола и чуть наклонилась к листу.

— Смотри на формулировку. «Неизвестное лицо». Он ещё удерживал рациональный язык. Не писал «тень», «существо», «что-то». До последнего заставлял себя быть адекватным.

— Именно поэтому ему никто не поверил.

— Нет, поэтому он сам себе не поверил достаточно долго.

Женщина вернулась с ещё одной папкой.

— Акт проверки есть. Двадцать шестое июля. Сотрудник УК, участковый, электрик. Запись: «При осмотре площадки посторонних лиц не обнаружено. Осветительные приборы исправны. Дверной глазок на кв. 37 повреждений не имеет. Гражданину Авдееву рекомендовано обратиться за медицинской консультацией в связи с признаками нервного истощения».

Она прочитала последнюю строчку с таким сухим безразличием, будто это был не диагноз человеческому одиночеству, а норма списания канцелярии.

Он взял папку, пролистал ещё несколько страниц. Дальше были две жалобы соседей на самого Авдеева. Одна писала, что «мужчина стучит в двери после полуночи и спрашивает, не видели ли вы, кто стоит у его двери». Вторая сообщала, что из квартиры «слышны разговоры, хотя он живёт один». Потом шёл протокол выезда скорой. Потом лаконичная запись о смерти. И тишина.

— Мне нужна копия всего, что связано с ним, - сказал он.

Женщина посмотрела на часы.

— Ксерокс на этаже сломан. Могу отсканировать и отправить официальным запросом.

— Неофициально быстрее?

Она посмотрела на него тяжёлым, опытным взглядом.

— Неофициально у меня обед через три минуты.

Она полезла в ящик стола, достала телефон, старую модель с треснувшим чехлом, и начала фотографировать страницы одну за другой. Делала это без особой скрытности, но с тем видом, с каким люди совершают мелкое нарушение не ради денег и не ради справедливости, а потому что им самим вдруг становится любопытно, чем закончится плохо пахнущая история.

— Диктуйте номер, - сказала она ему.

Он продиктовал. Она отправила снимки.

— И ещё, - сказала она, - у нас в картотеке домов иногда есть старые инженерные планы. Если вам нужна схема площадки или коммуникаций, можете заказать.