Процедура

— Я видел вчера одну вещь.

— Какую?

Пауза.

— Лишнее присутствие.

Она усмехнулась, но без уверенности.

— Серьёзно?

— Нет, я решил развлечься.

— Ты сам слышишь, как это звучит?

— Да.

— И тебя это устраивает?

— Меня ничего не устраивает.

Лампа над ними моргнула.

Один раз.

Они оба посмотрели вверх.

Синхронно.

Пауза стала плотнее.

— Ты это тоже заметила? — спросил он.

— Да.

— Отлично.

Он взял куртку.

— Едем.

— Куда?

— Обратно.

— Зачем?

— Потому что здесь мы ничего не поймём.

Она не возразила.

Дорога прошла быстрее, чем должна была.

Или ему так показалось.

Машина завелась не с первого раза.

Двигатель на секунду захрипел.

Он отметил это.

Не придавая значения.

Но отмечая.

Они остановились у дома.

Дверь подъезда была открыта.

Без домофона.

Без звука.

— Ты это видишь? — спросила она.

— Да.

— Это нормально?

— Нет.

Они вошли.

Запах был сильнее.

Но не просто сильнее.

Глубже.

Как будто он не в носу.

А в памяти.

Он на секунду потерял фокус.

Перед глазами мелькнуло что-то чужое.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Нет.

— Отлично, — тихо сказала она.

Они начали подниматься.

На втором этаже лампа горела стабильно.

Слишком стабильно.

Он остановился у окна.

— Здесь, — сказал он.

— Что?

— Я видел вчера.

Он коснулся стекла.

Резко отдёрнул руку.

— Холодно?

— Нет.

Пауза.

— Слишком холодно.

За спиной тихо щёлкнуло.

Он обернулся.

Она стояла дальше, чем секунду назад.

— Ты отошла?

— Нет.

— Ты уверена?

— Да.

Он кивнул.

Медленно.

— Хорошо.

Они поднялись на третий этаж.

Дверь квартиры была опечатана.

Но лента выглядела иначе.

— Её трогали? — спросила она.

— Не должны были.

Он достал ключ.

Вставил в замок.

В этот момент внутри что-то прозвучало.

Коротко.

Как шаг.

Они оба замерли.

— Ты слышала? — спросил он.

— Да.

— Отлично.

Он повернул ключ.

Дверь открылась.

Запах изменился.

Стал… направленным.

Они вошли.

Квартира была той же.

Но не той же.

Тела уже увезли.

Пустота стала ощутимой.

Он прошёл в гостиную.

Остановился.

— Здесь он лежал, — сказал он.

— Я знаю.

— Нет.

Он посмотрел на неё.

— Ты не знаешь.

Пауза.

Он закрыл глаза.

На секунду.

И услышал дыхание.

— Ты это слышишь? — тихо спросил он.

— Да.

— Отлично…

Он открыл глаза.

Воздух перед ним дрогнул.

На долю секунды.

Она тоже это увидела.

— Ты… — начала она.

— Да.

— Это не…

— Я знаю.

Пауза.

И тогда это появилось.

Не форма.

Не фигура.

Искажение.

Как будто пространство потеряло стабильность.

Он сделал шаг вперёд.

— Не двигайся, — сказала она.

— Уже поздно.

В голове прозвучало.

Тихо.

Без интонации.

— не смотри напрямую

Он замер.

— Ты слышал? — спросила она шёпотом.

— Да.

Лампа погасла.

Полностью.

Темнота накрыла.

И теперь это была не просто темнота.

— Закрой глаза, — сказал он.

— Что?

— Закрой.

Она послушалась.

Он тоже.

И в этой темноте он увидел.

Не глазами.

Структуру.

— Ты… видишь? — спросила она.

— Да.

Пауза.

— Это смотрит в ответ, — сказал он.

И впервые в его голосе не было сарказма.

Глава 5

Когда он открыл глаза, темнота уже не была полной. Она расползлась по комнате слоями, как старый дым, въевшийся в штукатурку, в древесные волокна, в ткань дивана с продавленными подлокотниками, в ковёр с выцветшим орнаментом, где когда-то были бордовые завитки, а теперь осталась только грязноватая геометрия чужой бедности. Свет вернулся не сразу. Сначала появился контур окна, серый и плоский. Потом слабый отсвет с лестничной площадки просочился в прихожую и лёг неровной полосой на линолеум, где узор под мрамор давно стёрся до безликого пятна. Затем ожила лампа в коридоре, но не включилась, а словно передумала быть мёртвой и начала тлеть, как нерв, который забыли перерезать.

Он стоял посреди гостиной, не двигаясь. Воздух был тяжёлым. Не густым, не влажным. Тяжёлым именно в метафизическом, почти оскорбительном смысле, будто само пространство решило навалиться на грудную клетку и проверить, насколько человек вообще заслуживает дыхание. Рядом с ним она медленно выпрямилась, не убирая ладонь от стены. На стене висел дешёвый календарь с котятами, уже перевёрнутый на сентябрь. Один из котят смотрел в объектив с такой идиотской безмятежностью, что это выглядело непристойно.

Она первой нарушила молчание.

— Что ты видел?

Он не сразу ответил. Смотрел на комнату так, будто она могла начать говорить первой. На журнальный столик из тёмного ДСП с круглым пятном от кружки. На вазу с пластиковыми цветами, покрытыми слоем пыли. На кресло, в котором вчера сидел мёртвый мужчина. На торшер в углу с перекошенным абажуром цвета старой кости. На выключенный телевизор, в чёрном экране которого отражались не они, а размытая глубина комнаты.

— Не картинку, - сказал он наконец. - Не лицо. Не фигуру. Скорее принцип.

Она опустила руку.

— Принцип чего?

— Присутствия.

— Это не ответ.

— Это лучшее, что у меня есть.

Она сделала шаг вперёд, осторожно, словно боялась не пола, а того, что может лежать поверх пола, невидимое, но уже занявшее территорию.

— Ты всё время формулируешь так, будто разговариваешь не со мной, а с собственным отчётом.

— Отчёт хотя бы не спорит.

— Отчёт не спасает.

Он коротко усмехнулся, но в усмешке не было жизни.

— Пока мы не знаем от чего именно, спасать рано.

Она посмотрела на него долго, пристально, как смотрят не на человека, а на трещину в стекле, пытаясь понять, где она заканчивается и откуда пошла.

— Ты боишься назвать вещи.

— Нет. Я боюсь назвать их неправильно.

Это было честно, и поэтому ей нечем было ударить в ответ. Она отвернулась. Прошла к кухне, проводя взглядом по деталям, которые обычно ускользают, пока в комнате есть трупы. Теперь тел не было, и мелочи выступили вперёд как свидетели второго порядка. На холодильнике магнит с морем и выцветшей надписью «Анапа». На ручке холодильника висела резинка для денег. На кухонном столе стояла сахарница без крышки, внутри слипшийся сахар, ложка торчит под углом, как застывший жест. На плите эмалированный чайник с потемневшим дном. Рядом пачка печенья, открытая, но закрученная прищепкой, потому что даже посредственность здесь была дисциплинированной.

— Здесь будто ничего не произошло, - сказала она.

Он подошёл к дверному проёму кухни и опёрся плечом о косяк.

— Произошло. Просто не для вещей.

— Красиво.

— Это не красиво. Это мерзко.

Она открыла один из шкафчиков. Тарелки. Кружки. Банка с гречкой. Пакет риса. Аптечка на верхней полке. Всё на месте. Вещи не лгут. Они просто равнодушны.

— Они пили чай, - сказала она. - Сидели как люди. Обычный вечер. Кто-то мог говорить о работе, кто-то о ценах, кто-то про давление, про погоду, про этот поганый сырой сентябрь. Потом что-то вошло в комнату, и всё закончилось так, будто их аккуратно выключили. Тебя не бесит именно это?

— Меня бесит всё.

— Нет. Не всё. Тебя бесит, что это не вписывается в привычное зло.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— А привычное зло тебя бы устроило?

— Устроило бы как рабочая версия. Ревность, деньги, семейная ненависть, психопат. Всё это хотя бы из человеческого материала.

Он перевёл взгляд на стол.

— А тут материал другой.

Она медленно кивнула.

— Да.

Тишина снова села между ними, как третье лицо в разговоре. Из ванной капнула вода. Один раз. Потом ещё. Где-то в трубах прошёл глухой металлический стон, и дом отозвался мелкой вибрацией, будто огромный старый организм перевернулся на другой бок.

Он прошёл обратно в гостиную и остановился там, где вчера лежала женщина. Пол был уже вымыт, но не до конца. В стыке паркета и плинтуса засохла тонкая тёмная нить, почти невидимая. Он присел, провёл пальцем рядом, не касаясь. Кровь была везде одинаковой и никогда не была одинаковой. Она всегда сохраняла сценарий. Убийства лгут в словах, но не в распределении следов.

— Включи фонарик на телефоне, - сказал он.

Она подошла. Свет лёг под углом. В стыке блеснуло что-то ещё. Не кровь. Тонкая, сероватая пыль, будто сгоревшая ткань.

— Ты видишь? - спросил он.

— Да.

— Собери в пакет.

— Думаешь, это что-то даст?

— Думаю, мне надоело, что у этого места больше аргументов, чем у нас.

Она достала пакет для улик, соскоблила немного пыли краем пластиковой карты. Частицы легли внутрь слишком легко, как если бы сами ждали, когда их заберут.

— Похоже на золу, - сказала она.

— Только здесь ничего не горело.

— Может, коротнуло.

— Может. А может, комната решила полинять.

Она посмотрела на него с раздражением.

— Сарказм тебе нужен как костыль.

— И тебе тоже. Просто ты пользуешься другим брендом.

Она фыркнула, но спорить не стала.

Он поднялся и снова оглядел гостиную. Сервант с хрусталём. За стеклом рюмки, вазочки, салатники, которые достают только на праздники и похороны. На верхней полке фотография в рамке. Море, пластиковые стулья, трое улыбаются в камеру. Он подошёл ближе. Семья. Те же люди, только живые и поэтому чуть менее реальные. Женщина в тёмных очках, старший мужчина с неловко поднятым большим пальцем, младший брат щурится на солнце. За ними выцветший навес с надписью «Пиво. Шашлык. Кукуруза». Мир был не трагичен, а банален. И именно банальность делала насилие глубже, потому что разрывала не миф, а рутину.

— Они ничем не выделялись, - сказала она у него за спиной.

— Это не защита.

— Я знаю.

— Наоборот. Это удобнее.

— Для кого?

Он на секунду задумался.

— Для того, кто выбирает не людей, а свойства.

— Свойства?

— Трещины. Привычки. Внутренние полости. Места, где человек уже не совсем собран.

Она обошла его и встала у серванта, глядя на фотографию.

— Ты говоришь так, будто это не первое такое дело.

— Нет. Первое.

— Тогда откуда такая уверенность?

Он повернулся к ней.

— Потому что есть вещи, которые узнаёшь не по опыту. По форме.

Она замолчала, потом очень тихо спросила:

— И откуда у тебя форма?

Он не ответил. Не потому что скрывал. Потому что сам не знал. Иногда знание приходит не как вывод, а как инородный фрагмент, уже встроенный в голову. Это раздражает сильнее всего. Чужие мысли, маскирующиеся под интуицию.

Они прошли в спальню. Здесь было теснее. Шкаф с зеркальными дверцами, на одной трещина в углу. Кровать застелена покрывалом с цветочным рисунком. Две подушки рядом, продавленные одинаково. На тумбочке лампа с жёлтым абажуром, флакон дешёвых духов, таблетки от давления, пачка салфеток, книга с загнутым углом, любовный роман в мягкой обложке с женщиной в красном платье и мужчиной с таким лицом, будто у него никогда не было кишечника и совести одновременно. На полу домашние тапки. Параллельно друг другу. Как будто человек снял их не машинально, а аккуратно, соблюдая геометрию собственного существования.

Он открыл шкаф. Одежда. Пальто в чехле. Несколько платьев. Мужские рубашки. Коробка с нитками. Пакет с квитанциями. На верхней полке плед и старая обувная коробка.

— Достань, - сказала она.

Он взял коробку. Внутри фотографии, документы, открытки, несколько детских рисунков. Один рисунок был странный. Дом, дерево, солнце, всё как положено, но рядом с домом стояла чёрная вертикальная фигура без лица. Не монстр. Просто штрихованная колонна с длинными руками. Детский рисунок. Бессмысленный, как все детские рисунки, пока вдруг не перестаёт быть бессмысленным.

— Чей это? - спросила она.

Он перевернул лист. Сзади дата. Двенадцать лет назад. И подпись, неровная, детская: «Дядя в коридоре».

Они переглянулись.

— У них были дети? - спросила она.

— Нет. Насколько я знаю.

— Тогда чей рисунок?

— Племянник, соседский ребёнок, кто угодно.

— Или не кто угодно.

Он положил рисунок обратно, но запомнил его слишком хорошо. Чёрная фигура у дома. Без лица. Без деталей. Только вертикаль, которая уже тогда знала, как стоять рядом и не объясняться.

В прихожей послышался тихий удар. Как будто что-то лёгкое сдвинулось и коснулось стены.

Они оба вышли мгновенно.

Ничего.

Только вешалка. Старая деревянная вешалка с тремя крючками. На одном висела мужская куртка, которую вчера тут не оставляли. Он был уверен. Не абсолютно. Но достаточно для внутренней тревоги.

— Это было здесь? - спросила она.

— Нет.

— Ты уверен?

— Да.

Он подошёл ближе. Куртка дешевая, чёрная, с потёртым воротником. Не новая. На рукаве след от мела или штукатурки. Карманы пустые. Молния заедает.

— Может, криминалисты забыли? - сказала она, но голос уже не держал линию рациональности так уверенно.

— Криминалисты не вешают забытые вещи аккуратно на крючок.

Он снял куртку. Под ней на стене, на старых полосатых обоях, было пятно. Не влажное. Не грязное. Тёмное, вертикальное, будто кто-то долго стоял, прислонившись затылком и плечами, но вместо следов тела осталась лишь серая тень. Он протянул руку и не коснулся.

— Фотографируй, - сказал он.

Она подняла телефон.

Вспышка не сработала.

Экран мигнул и погас.

— Чёрт.

— Ещё раз.

Она нажала. Ничего.

Он достал свой. Та же история. Заряд был, связь была, камера открывалась, но при наведении на пятно изображение рябило, искажалось, рассыпалось на цифровой шум.

— Ну да, конечно, - сказал он. - Было бы слишком щедро, если бы оно ещё и на фото нормально выходило.

— Ты сейчас серьёзно сказал «оно»?

— А ты сейчас серьёзно заметила именно это?

Она убрала телефон. Несколько секунд они молчали, глядя на пятно, как на внезапно открывшуюся грамматическую ошибку в реальности.

Потом она тихо сказала:

— Я не хочу это признавать.

— Это не обязательная процедура.

— Я не про признание. Я про последствия.

Он посмотрел на неё.

— Ты уже думаешь о последствиях?

— А ты нет?

— Думаю.

— И?

Он перевёл взгляд на пятно.

— И мне не нравится, что оно стало смелее.

Она нахмурилась.

— Почему ты думаешь, что стало?

— Потому что вчера оно пряталось за ощущениями. Сегодня вешает куртки и оставляет следы.

— Ты говоришь так, будто его оскорбило наше присутствие.

— Возможно.

— Это абсурд.

— Всё происходящее абсурд. Вопрос только в том, хочет ли абсурд, чтобы мы это заметили.

Её передёрнуло. Не от страха даже. От интеллектуального отвращения. Мир обычно ужасен в пределах причинно-следственной структуры. Когда сама структура начинает вести себя как подделка, мерзость становится глубже.

Они вернулись в гостиную. Снаружи, во дворе, проехала машина. Звук был глухим, как сквозь толстую воду. Он подошёл к окну. Во дворе женщина в синем халате выбивала коврик. Ребёнок в жёлтой шапке катил самокат по мокрому асфальту. Пожилой мужчина выносил пакет с мусором. Обычный двор. Обычный город. Обычные люди. Реальность снаружи старательно делала вид, что внутри квартиры ничего не изменилось. Эта двойственность бесила почти физически.

— Знаешь, что самое отвратительное? - спросила она.

— Выбор большой. Уточни.

— То, что снаружи всё идёт дальше. Никто не чувствует разлом. Ни запаха. Ни тишины. Ни этого давления. Как будто зло может существовать локально, и миру наплевать.

Он смотрел на двор.

— Миру всегда наплевать.

— Это слишком удобный цинизм.

— Нет. Это просто статистика.

Она подошла к нему и встала рядом у окна.

— Ты прячешься за холодностью, потому что боишься, что если дашь этому человеческое имя, оно пролезет глубже.

Он повернул голову.

— А ты прячешься за анализом, потому что если дашь этому нечеловеческое имя, у тебя не останется профессии.

Это попало точно. Она скривилась, но не от злости. От узнавания.

— Ладно, - сказала она. - Допустим. Тогда давай без красивых позиций. Что ты реально думаешь?

Он ответил не сразу. Смотрел на стекло, на слабое собственное отражение.

— Я думаю, что здесь было не просто убийство. Я думаю, что кто-то или что-то входило в контакт. Не с телами. С восприятием. И когда контакт завершился, тела уже были побочным продуктом.

— То есть умерли не потому, что их убили?

— Убили. Физически тоже. Горло, шея, кровь, всё очень материально. Но первичная атака была не по мясу.

— По чему тогда?

Он сжал челюсть.

— По структуре личности. По внутренней связности. Как будто человека сначала разъединяют внутри, а потом остальное уже технический вопрос.

Она долго молчала.

— Это звучит безумно.

— Да.

— Но я тоже об этом думала.

Он посмотрел на неё.

— Когда?

— После того, как ты сказал про порядок. Я пересматривала фото ночью. Смотрела на позы. Они не как после борьбы. Они как после... подчинения. Но не внешнего. Как будто каждый в какой-то момент согласился лечь туда, где его потом нашли. И это самое мерзкое.

— Потому что согласие хуже насилия?

— Потому что согласие не их.

Он кивнул.

— Да.

Она отошла от окна, провела рукой по столу, где стояли чашки. В одной на дне ещё был тонкий круг налёта. В другой засохшая чайная капля на ручке. В третьей тёмная полоска, где заварка коснулась фарфора и застыла. Такие вещи всегда переживают людей с оскорбительной стойкостью.

— Давай реконструкцию, - сказала она. - Не официальную. Честную.

— Давай.

Он подошёл к столу.

— Они сидят здесь. Вечер. Обычный разговор. Кто-то ставит чайник, кто-то режет лимон. Возможно, телевизор бубнит на фоне. Может, новости. Может, сериал. Кто-то жалуется на работу. Кто-то на давление. Квартира уже живёт своей уставшей рутиной.

— И потом?

— Потом появляется что-то. Не обязательно буквально входит через дверь. Возможно, оно уже было здесь.

— Вещью?

— Местом. Следом. Привязкой. Чем угодно.

— Слишком широко.

— Потому что вариантов больше, чем мне нравится.

Она кивнула.

— Хорошо. Что оно делает?

— Сначала вмешивается в внимание. Сдвигает фокус. Человек перестаёт опираться на обычные связи. Комната как будто та же, но уже нет. Потом идёт давление. Тревога. Странность. Не вспышка. Медленное смещение. Чтобы никто не вскочил сразу и не разбил сценарий.

— А если кто-то сопротивляется?

Он посмотрел на кресло.

— Возможно, старший сопротивлялся первым. Поэтому его глаза такие.

— Увидел?

— Да. Или почти увидел.

— И за это получил горло?

— Возможно, горло уже было после. Как финальная фиксация.

Она медленно села в то самое кресло, не замечая или игнорируя символику.

— А женщина?

— Женщина могла пытаться удержать реальность дольше остальных. По мелочам. За стол, за посуду, за привычку. Такие люди часто держатся не за истину, а за бытовой порядок.

— Красиво формулируешь ужас.

— Это моя единственная полезная вредная привычка.

— А брат?

Он посмотрел на пустое место у стены.

— Брат мог быть самым уязвимым. Не потому что слабый. Потому что не укоренённый. Такие трещат первыми.

Она провела пальцем по подлокотнику кресла.

— Ты заметил, как мы уже обсуждаем это так, будто речь о погодном явлении? Не о человеке, а о процессе.

— Потому что процесс честнее.

— Нет. Потому что иначе придётся признать, что три человека были не просто убиты, а использованы.

Это слово повисло между ними с неприятной точностью.

— Да, - сказал он. - Использованы.

Из коридора снова донёсся звук. На этот раз яснее. Тихий шорох ткани.

Они встали одновременно.

Куртка снова висела на крючке. Хотя он держал её в руках минуту назад. Он точно помнил фактуру ткани в пальцах, запах сигарет и сырого подъезда от воротника. Но теперь его ладони были пусты.

— Это уже не смешно, - сказала она.

— А раньше было?

— Ты понял.

Он подошёл к вешалке очень медленно. Не из осторожности. Из злости. Когда реальность начинает играть в дешёвые фокусы, злость помогает не распасться.

Он рывком сорвал куртку.

Под ней, на обоях, теперь было не просто пятно.

Слова.

Тонкие, кривые, сероватые, будто написанные сажей или мокрой пылью.

«Он смотрел дольше»

Несколько секунд никто не двигался.

Она первой выдохнула.

— Я это вижу?

— К сожалению.

— Это невозможно.

— Сегодня у невозможного плотный график.

Он протянул руку, коснулся надписи костяшкой пальца. Поверхность сухая. Ничего не размазывается. Но под прикосновением буквы чуть дрогнули, как если бы были не на стене, а под её верхним слоем.

Он резко убрал руку.

— Не трогай, - сказала она.

— Уже поздно.

— Что значит «он смотрел дольше»?

Он медленно повернулся к ней.

— Значит, тот мужчина увидел больше остальных.

— И его убили первым?

— Или именно поэтому его и пришлось добивать так.

Она смотрела на надпись и будто не могла решить, что вызывает большее отвращение: факт её существования или то, что она адресована им. Потому что это уже не след. Это коммуникация. А коммуникация предполагает не просто присутствие, а намерение.

— Нас видят, - сказала она тихо.

— Да.

— И разговаривают.

— Похоже.

— Зачем?

Он посмотрел на серые буквы.

— Потому что мы ответили.

— Чем?

— Вниманием.

Она закрыла глаза на секунду, потом открыла.

— Если ты сейчас прав, то мы делаем хуже каждым следующим шагом.

— Вероятно.

— И всё равно продолжим?

Он усмехнулся очень сухо.

— Ты предлагала уйти?

— Нет.

— Ну вот.

Она подошла ближе к надписи, но не слишком близко.

— У меня идиотская мысль.

— Последние сутки это уже не оскорбление.

— А что, если эти записи не угроза? Что, если это инструкция?

— «Не смотри слишком долго» и «он смотрел дольше»?

— Да. Как будто правило.

Он задумался.

— Тогда мы уже его нарушили.

— Ты нарушил.

— Мы были в одной комнате.

— Не переводи коллективную ответственность туда, где можно обвинить себя лично, это дурной вкус.

Он посмотрел на неё и неожиданно почти улыбнулся.

— Наконец-то узнаю тебя.

Она тоже едва заметно смягчилась.

— Меня сильно бодрит чужая инфернальная наглость.

— Меня тоже. Но бодрость тут плохой союзник.

Он достал блокнот. Настоящий бумажный, с загнутым углом и следами кофе на обложке. Некоторые вещи он не доверял электронике, особенно теперь.

— Давай без истерики, - сказал он. - Фиксируем факты. Голос в голове. Отключение света. Искажение пространства. Самопроизвольное перемещение предмета. Текст на стене. Проблемы с камерой. Пепел или зола у плинтуса. Детский рисунок в коробке. Слишком аккуратное распределение тел. Отсутствие внешнего входа на камерах.

Она слушала и медленно кивала.

— И главное, - добавила она, - контакт идёт через внимание. Через взгляд, через фиксацию, через наблюдение.

— Да.

— Тогда вопрос не «что это», а «как оно работает».

Он посмотрел на неё с интересом.

— Продолжай.

— Любая хищная система должна иметь ограничение. Иначе не было бы всей этой постепенности. Если оно не может просто войти и порвать человека сразу, значит, ему нужно нечто от самого человека. Допуск. Сцепка. Канал.

— Ты сейчас описываешь паразита.

— А ты хотел аристократа?

Он усмехнулся.

— Нет. Просто уточняю модель.

Она подошла к столу, взяла одну из чашек, повертела в пальцах.

— Допустим, оно не убивает напрямую. Допустим, оно смещает внутреннюю опору, заставляет человека смотреть туда, где связи рвутся. Если он смотрит слишком долго, он становится восприимчив. Его реальность перестаёт держаться сама на себе. Тогда дальше можно делать что угодно.

— И почему не всех одинаково?

— Потому что люди не одинаково собраны.

Он смотрел на неё внимательно.

— Ты быстро адаптировалась.

— Нет. Я просто очень не люблю проигрывать без теории.

Это было почти восхитительно. Почти. Если забыть, что они строят теорию не для науки, а чтобы не сойти с ума в квартире, где стены начали переписываться.

Он прошёл в ванную. Маленькое помещение с зелёной плиткой, местами пожелтевшей у швов. Зеркало с чёрными точками по краям. Пластиковый стаканчик с зубными щётками. Обмылок в мыльнице. На стиральной машине тазик. На полотенцесушителе махровое полотенце, уже влажное и пахнущее металлической водой. На бортике ванны бритвенный станок и женская заколка.