Процедура

Он услышал по голосу, что она не злится. Злость звучала бы резче. Здесь было другое. Она прислушивалась.

И тогда услышал он тоже.

Не шаги. Не шорох. Не человеческий звук.

Скорее последовательность малых сдвигов, как если бы где-то по лестничному пролёту смещался воздух. Не сверху вниз и не снизу вверх. Ближе. Потом дальше. Потом снова ближе. И вся мерзость заключалась в том, что определить направление было невозможно. Звук не шёл через пространство. Он как будто проявлялся уже в точке внимания.

— Оно здесь, - очень тихо сказала она.

Сергей Павлович резко втянул воздух.

— Не надо вот этого вашего "оно". Я сейчас уйду.

— Нет, - сказал он.

— Очень убедительно. А почему это я вдруг не уйду?

— Потому что если сейчас сорвёшься вниз в темноте, начнёшь смотреть по сторонам. А этого как раз делать не надо.

— С чего ты решил?

Он не ответил сразу. В тишине снова прозвучало это едва уловимое перемещение. Не звук подошвы по бетону. И не ткань. Как будто кто-то менял положение не тела, а самой точки присутствия на площадке.

— Потому что оно ждёт ответного движения, - сказал он наконец. - Текст был об этом.

Она тихо добавила:

— "Не в глазке. В ответе". Не смотрят - отвечают. Вниманием, действием, страхом, попыткой отследить.

Сергей Павлович сглотнул так громко, что это почти раздражало.

— Вы оба сейчас говорите как два человека, которым срочно нужен отпуск в клинике.

— Возможно, - ответил он. - Но пока ты всё ещё стоишь рядом, а не бежишь, значит, какая-то часть тебя уже понимает, что дело не в психике.

Пауза.

— Что делать? - спросила она.

Он смотрел в серый прямоугольник окна и старался не переводить взгляд к нише. Там, за плечом, было то самое чёрное отсутствие, которое не хотелось проверять ещё раз. Внутри неприятно работала мысль, очень простая и потому опасная: если это "нечто" не приходит само, а включается в ответ, значит, часть механизма уже у них в руках. И это одновременно давало опору и оскорбляло. Хищник, который зависит от движения жертвы, всё равно остаётся хищником. Но у зависимости всегда есть форма.

— Никто не должен искать его глазами, - сказал он. - Держим взгляд на окне, на стене, на любом фиксированном предмете. Не в темноту.

— А если оно двинется? - спросил Сергей Павлович.

— Оно уже двигается.

— Очень обнадёживает, мать твою.

Она тихо сказала:

— У тебя есть зажигалка?

— Есть.

— Не зажигай пока, - сказал он.

— Почему?

— Потому что свет тоже ответ.

Сергей Павлович коротко выдохнул.

— То есть дышать нам ещё можно, или это тоже провокация?

И в этот момент что-то изменилось в воздухе.

Не температура. Не звук.

Глубина.

Площадка стала казаться длиннее, чем была. Он это понял не глазами, а телом, по тому, как сместилось ощущение расстояния до стены напротив. Дом не сдвинулся, бетон не растянулся, но восприятие пролёта стало вязким, как если бы между ними и лестницей вставили лишний отрезок пространства. Он всегда ненавидел подобные вещи больше всего. Не явную мерзость, не кровь, не трупы. А вмешательство в базовые параметры, на которые опираешься ещё до мысли.

— Не двигаться, - сказал он.

— Я и так не двигаюсь, - прошептала она.

— Я тоже, чтоб вы знали, - сказал Сергей Павлович уже заметно тише.

Из темноты, оттуда, где должен был быть спуск к первому этажу, вдруг донёсся тихий, почти домашний звук. Как будто кто-то постучал ногтем в дверь. Один раз. Потом ещё два. Пауза. И снова один.

Он почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось.

— Это ритм, - сказала она.

— Да.

— Что за ритм?

Он не ответил. Потому что уже понял. Не разумом. Телом. Так стучат не в случайную дверь. Так стучат тому, кто уже ждёт.

Сергей Павлович прошептал:

— Я не выдержу сейчас.

— Выдержишь, - сказал он.

— Да с чего ты вообще...

— Потому что ты уже видел это однажды и всё ещё жив.

Тот резко замолчал.

Иногда человеку достаточно напомнить, что его биография сама по себе опровергает панику. Не успокаивает. Но придаёт злую форму выживанию.

Она тихо спросила:

— Если ответом является внимание, то как разорвать цикл?

— Лишить его подтверждения.

— То есть?

— Не искать, не догонять, не проверять, не подстраивать восприятие под него.

— Мы сейчас буквально стоим у открытой ниши в темноте.

— Я в курсе.

— Тогда звучит немного лицемерно.

— Я никогда не обещал быть внутренне непротиворечивым.

Ей почти удалось усмехнуться. Почти. Но в этот момент у окна что-то едва заметно сдвинулось. Не за стеклом. В самом отражении. Серая поверхность дрогнула, и в ней на долю секунды появился силуэт. Не целиком. Только вертикальная тень у самого края. Та самая. Чрезмерно неподвижная.

Она увидела это одновременно с ним. Он понял по резкому изменению её дыхания.

— Не смотри, - сказал он слишком поздно.

— Я уже...

— Не продолжай.

Но уже было поздно. Потому что в стекле силуэт не исчез. Он просто стал чуть ближе. Не физически. Геометрически. Как если бы отражение перестроило расстояние в свою пользу.

Сергей Павлович тихо выматерился:

— Там кто-то есть?

Никто ему не ответил.

Он сделал единственно верную вещь. Снял пиджак и одним резким движением набросил на окно, насколько смог достать. Ткань шлёпнула по стеклу, закрыв половину отражающей поверхности. Серый свет двора стал рваным, неровным. Но силуэт исчез.

Почти сразу напряжение в воздухе изменилось. Не спало. Просто перестало нарастать.

— Хорошо, - сказала она очень тихо.

— Это не хорошо. Это рабоче.

— Ты сегодня особенно очарователен.

— Я в процессе борьбы с нечеловеческим присутствием. Мой шарм сейчас в отпуске.

Сергей Павлович нервно хохотнул, и этот звук прозвучал почти неприлично живым.

— Ладно, - сказал он. - Ладно. Если шутки ещё остались, значит, мы не сдохли.

— Пока да, - ответил он.

Потом добавил:

— У тебя в сумке есть что-нибудь вроде мела?

— Чего?

— Мел, маркер, изолента, что угодно для отметок.

— Маркер есть. Зачем?

— Нужно зафиксировать, что реально в пространстве, а что только кажется.

Она сразу поняла.

— Опорные точки.

— Да.

Сергей Павлович на ощупь полез в сумку, вытащил толстый белый строительный маркер. Он взял его и быстро, не отходя далеко от стены, сделал три метки: на краю подоконника, на плитке у двери тридцать седьмой квартиры, на периле лестницы. Простые белые черты. Настоящие. Материальные. От их грубости и бытовой убогости стало чуть легче.

— Теперь, - сказал он, - если расстояние снова поплывёт, мы увидим.

— Или оно сдвинет и метки тоже, - сказала она.

— Тогда у меня появится повод злиться сильнее.

— Это был не ответ на вопрос.

— Другого нет.

Он говорил сухо, но внутри уже собиралась более точная мысль. Оно не любит прямого освещения. Не в смысле света. В смысле грубой фиксации. Метка, ткань на стекле, закрытие отражения, отказ следовать за силуэтом взглядом. Всё это не останавливало, но мешало. Значит, у механизма был конфликт с буквальностью. Оно работало там, где восприятие скользит, где глаз не цепляется, где мозг достраивает вместо регистрации.

И тут его осенило с такой неприятной ясностью, что он почти разозлился на собственную медлительность.

— Сергей Павлович, - сказал он. - Когда Авдеев показывал тебе эту нишу, он что делал? Просто смотрел?

Тот замер в темноте.

— Нет... Подожди. Нет. Он всё время заставлял меня повторять, что я вижу. Прямо словами. Я ещё подумал, совсем у мужика нервы поехали. Он фонарём светил и спрашивал: "Что ты видишь? Повтори. Что ты видишь?"

Он кивнул, хотя в темноте этого никто не увидел.

— Вот.

Она сразу сказала:

— Вербализация как фиксация реальности.

— Да.

— Пока вещь названа грубо и буквально, восприятие меньше достраивает.

— Именно.

Сергей Павлович с тяжёлым недоверием спросил:

— И что теперь, стоять и разговаривать с темнотой как на групповом сеансе?

— Не с темнотой, - сказал он. - С пространством. Называть то, что точно есть.

— Господи...

— Начинай.

— Серьёзно?

— Да.

Пауза.

Потом Сергей Павлович, глухо и зло, произнёс:

— Окно. Подоконник. Стена. Перила. Дверь тридцать седьмой. Сумка. Вы двое.

Звук "вы двое" прозвучал особенно остро. Потому что в темноте всегда есть риск назвать лишнего. Но он назвал только их. И этого оказалось достаточно. Давление снова чуть ослабло. Совсем немного. Но ощутимо.

Она продолжила:

— Плитка. Метка на плитке. Край ниши. Металл. Панель. Ткань на окне.

Он добавил:

— Шов стены. Порог. Краска на периле. Трещина на подоконнике. Метка на металле.

И в этот момент снизу, со стороны лестницы, снова раздался тот же стук. Один. Потом два. Пауза. Один. Только теперь он звучал глуше. Дальше. Будто отступил.

— Работает, - шёпотом сказала она.

— Не факт. Но мешает.

— Мне подойдёт любая формулировка, при которой оно идёт к чёрту.

Он почти усмехнулся. Почти. Потому что ситуация всё ещё была слишком хрупкой. Как стекло, по которому уже пошла паутина, но оно пока не осыпалось.

— Продолжаем, - сказал он.

Они говорили по очереди, медленно, без пафоса, без "магических" интонаций. Просто называли мир в его тупой, физической конкретности. Пластик. Металл. Бетон. Пыль. Маркер. Ткань. Куртка. Кнопка. Болт. Шов. Кромка. Ржавчина. Холод. И на слове "холод" он вдруг остановился.

Потому что холод был не предметом. А состоянием.

И это сразу изменило всё.

— Не называй то, что не имеет формы, - сказала она тихо, будто прочитала мысль.

— Да.

— Только вещи.

— Только вещи.

Снизу снова что-то изменилось. Вместо стука теперь послышалось медленное трение, как если бы по стене вели тканью. Не быстро. С расстановкой. С той самой оскорбительной невозмутимостью, с которой некоторые формы ужаса входят в рутину, если им это позволить.

Сергей Павлович уже не матерился. Это было плохим признаком. Когда простой человек перестаёт ругаться, значит, страх ушёл глубже и стал серьёзным.

— У меня вопрос, - сказал он хрипло.

— Говори.

— Если эта штука любит, чтобы на неё отвечали, мы сейчас не делаем ровно это?

Она повернулась к нему.

— Нет. Мы отвечаем не ей. Мы удерживаем среду.

Он добавил:

— Есть разница между реакцией на присутствие и фиксацией пространства. Ей нужен не звук, а согласие играть по её оптике.

Сергей Павлович молчал несколько секунд.

— Я не до конца понимаю, но спорить не стану.

— И не надо.

Потом внизу скрипнула дверь подъезда.

Все трое замерли.

Обычный звук. Настоящий. Почти вульгарно обычный. За ним последовали шаги. Человеческие. Чёткие. С нормальной инерцией, с разницей веса между ступнями, с неравномерностью, которая бывает только у живого тела, не думающего о том, как звучать правильно.

Кто-то поднимался.

Сергей Павлович выдохнул так резко, будто его только что отпустили с допроса.

— Слава богу.

— Не спеши, - сказал он.

Шаги дошли до первого этажа. Потом до пролёта между первым и вторым. И остановились.

Тишина.

Потом женский голос, усталый и раздражённый:

— Опять света нет, что ли?

Он узнал её. Соседка. Та самая.

— Не выходите из квартиры, - сказал он громко, но без крика.

Пауза.

— Это ещё почему?

— Ремонтные работы.

— В темноте?

— У нас инновационный подход.

Она хмыкнула.

— Это по вам видно.

Щёлкнул замок. Дверь не открылась. Слава всему, что сегодня ещё работало.

Голос из-за двери сказал:

— Если вы там снова у окна копаетесь, не смотрите долго.

Сергей Павлович судорожно втянул воздух.

Он спросил:

— Вы можете включить свет в квартире и открыть дверь на цепочку?

— Могу. А толку?

— Сделайте.

Через пару секунд из щели под дверью легла жёлтая полоса света. Нормального. Тёплого. Жилого. Потом дверь приоткрылась на длину цепочки.

Свет из квартиры упал на площадку, достал до их ног, до плитки, до сумки с инструментами, до белой метки у порога. И этого оказалось достаточно, чтобы дом чуть отпустил горло.

— Так лучше, - сказала она рядом с ним.

— Да.

Соседка выглянула, щурясь.

— Что у вас тут?

Он подошёл на шаг ближе, не входя в её свет целиком.

— Нам нужно, чтобы вы не смотрели в сторону окна и ниши. Просто держите дверь открытой.

— Вы оба совсем двинулись?

— Возможно, - ответила она вместо него. - Но пока слушайте.

Старуха пожевала губами. В её взгляде не было ни паники, ни большого доверия. Только та деревенская практичность, которая иногда переживает цивилизацию.

— Ладно. Минуту подержу. Дольше мне сквозит.

И эта фраза, своей тупой бытовой честностью, почти спасла ситуацию. Потому что ничего так не бесит неправильное, как чужая обыденность, отказывающаяся драматизировать.

Свет из её квартиры оставался небольшим, но стабильным. Электричество у неё было. Значит, выбило не весь подъезд. Только их участок. Или только их восприятие этого участка.

— Сергей Павлович, - сказал он. - Сможешь закрыть нишу?

— Если быстро.

— Не быстро. Аккуратно. И не смотри внутрь дольше секунды.

— Вы сейчас так формулируете, будто у меня впереди операция на мозге.

— Я не исключаю, что по смыслу близко.

Тот взялся за панель. Руки у него слегка дрожали, но работали чётко. Жесты человека, который всю жизнь имел дело с железом и знает, что металлу нельзя показывать нерешительность. Он поддел край, поймал угол, повёл вверх. Панель скрипнула, села на место не сразу. Холод из щели ещё тянул, потом ослаб. Совсем не ушёл. Но перестал быть направленным.

И в ту же секунду на площадке загорелся свет.

Просто включился.

Словно кто-то в доме сделал вид, что ничего особенного не было.

Соседка из-за двери хмыкнула:

— Ну вот. А развели, как на похоронах.

Он повернулся к ней.

— Спасибо. Закрывайте.

— Я и не собиралась тут жить на цепочке.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Снова остались только они трое и жёлтая лампа под потолком. Обычная. Дешёвая. Человеческая.

Сергей Павлович медленно выпрямился и вытер лоб рукавом.

— Всё. Я на сегодня свой лимит инфернальной сантехники исчерпал.

— Подожди, - сказала она. - До конца не всё.

Он посмотрел на неё.

Она кивнула на маркерные метки.

Метка на плитке осталась. Метка на подоконнике тоже. А вот черта на периле сместилась. Буквально на несколько сантиметров вниз. Как если бы кто-то перехватил её и нанёс чуть ниже. Или как если бы она никогда не была там, где он точно помнил.

Он подошёл ближе.

— Ты это видишь? - спросила она.

— Да.

Сергей Павлович глянул и выругался.

— Я же не трогал.

— Знаю.

Он смотрел на белую черту и думал о том, что пространство не просто сопротивляется фиксации. Оно пытается переписать запись. Не все следы. Только те, что относятся к глубине, к ориентации, к положению в системе. Подоконник и плитка остались, потому что они слишком тупо материальны. Перило - другое дело. Переходный объект. Линия движения. Граница направления. Поэтому именно его и сдвинули.

— Оно не любит схемы, - сказал он.

— Оно не любит, когда у него отнимают право задавать координаты, - ответила она.

— Да.

Сергей Павлович поднял сумку.

— Если вы сейчас начнёте обсуждать философию дряни, я без вас пойду вниз.

— Иди, - сказал он. - Но один не задерживайся на пролётах.

— Спасибо, забота тронула.

Они начали спускаться. Свет теперь был везде, но после темноты он выглядел не утешением, а слишком яркой маскировкой. Дом делал вид, что снова стал домом. На первом этаже пахло жареным луком и кошачьим кормом. У почтовых ящиков лежала рекламка натяжных потолков. У двери подъезда висело объявление про собрание собственников. Всё это было настолько унизительно нормально, что хотелось плюнуть.

Во дворе уже стемнело по-настоящему. Лужи ловили свет фонарей, листья прилипли к асфальту, у лавки кто-то забыл пластиковый пакет с батоном. Из открытого окна на первом этаже тянуло паром и тушёной капустой. Жизнь занималась своими дешёвыми повторами.

Сергей Павлович остановился у машины и резко сказал:

— Слушайте оба. Я туда больше не полезу. Хоть режьте.

— И не надо, - ответил он.

— Не надо? Так легко?

— Ты нам уже помог.

Тот подозрительно прищурился.

— Что-то ты подозрительно человечный.

— Не привыкай.

Сергей Павлович коротко кивнул. Потом посмотрел на дом, избегая окон второго этажа.

— Авдеев тогда после этой ниши всё время повторял одну вещь.

Они оба сразу повернулись к нему.

— Какую?

— Что оно сначала хочет, чтобы ты проверил, не ошибся ли. А потом хочет, чтобы ты проверил ещё раз.

Пауза.

— Почему вы не сказали раньше? - спросила она.

— Потому что раньше я надеялся, что память можно считать испорченным имуществом. Сейчас уже поздно надеяться.

Он кивнул.

— Это важно.

— Мне от этого не легче.

— И не должно.

Сергей Павлович зло сплюнул в сторону, попал в лужу и, не прощаясь, пошёл к воротам двора. Уходил он быстро, чуть сутулясь, не оборачиваясь. Правильно. Любой нормальный человек после такого должен был хотеть только одного: чтобы всё это осталось у него за спиной. Проблема в том, что некоторые вещи слишком хорошо умеют идти следом не ногами, а способом, которым ты потом смотришь на тёмные углы.

Они остались вдвоём у машины.

Она первой нарушила молчание:

— "Сначала хочет, чтобы ты проверил, не ошибся ли". Это почти идеальное описание ловушки.

— Да.

— Не страх, не нападение, не образ. Сомнение.

— Потому что сомнение заставляет повторить взгляд добровольно.

Он обошёл машину, но не сел. Посмотрел на дом. Второй этаж был тёмным. Третья секция фасада мокро блестела. Пиджак он с окна так и не снял. В темноте ткань за стеклом выглядела как чёрный провал. Его след. Его ответ.

— Ты о чём думаешь? - спросила она.

— О том, что Авдеев, возможно, понял механизм почти до конца.

— Но не смог выйти.

— Да.

— Почему?

Он молчал.

Потом сказал:

— Потому что понимать мало. Нужна ещё дистанция.

— А у нас она есть?

Он коротко усмехнулся.

— С учётом того, что оно пишет на телефоны быстрее, чем мы формулируем версии? Не уверен.

Она прислонилась бедром к дверце.

— Тогда давай честно. На сколько процентов ты всё ещё считаешь, что это может быть человеческая схема? Манипуляция, кто-то внутри дома, технические трюки, психическое заражение, не знаю.

Он подумал. Не для эффекта. Реально прикинул.

— На пятнадцать.

— Мало.

— Достаточно, чтобы не стать идиотом.

— И на восемьдесят пять?

— На то, что у нас контактная аномалия, завязанная на внимание, отражение, повторную проверку и подтверждение восприятия.

— Красиво. Но всё ещё звучит как диагноз помещению.

— Возможно, так и есть.

Она посмотрела на окна.

— Мне кажется, диагноз не помещению. Отношению.

— В смысле?

— Не дому плохо. Плохо связи между тем, кто смотрит, и тем, на что он смотрит. Дом просто удобный носитель. Коридоры, глазки, отражения, стекло, замкнутая вертикаль этажей. Всё уже готово для искажения. Архитектура как инструмент.

Он перевёл взгляд на неё.

— Это хорошая мысль.

— Ненавижу, когда в кошмаре приходится быть умной.

— А я ненавижу, когда кошмар заставляет соглашаться с чужими хорошими мыслями.

— Прогресс. Ты почти похвалил.

— Не преувеличивай.

Они сели в машину. Он завёл мотор, но не тронулся. Просто сидел, глядя на двор через лобовое стекло. Стекло было мокрым, и отражения фонарей расползались по нему длинными жёлтыми жилами. Щётки не включал. Хотел оставить картинку достаточно грязной, чтобы она не претендовала на ясность.

Телефон завибрировал.

Они оба посмотрели одновременно.

Сообщение.

Без номера.

Он открыл.

«Вы закрыли не то».

Ниже, через пару секунд, пришло второе.

«Но уже лучше».

Она медленно выдохнула.

— Оно оценивает.

— Да.

— И что, чёрт возьми, мы закрыли не то?

Он посмотрел на чёрное окно второго этажа.

И вдруг понял.

Не до конца. Но достаточно, чтобы внутри всё неприятно совпало.

— Не нишу, - сказал он.

— А что?

— Отражение.

Она молчала несколько секунд.

— Думаешь, окно было важнее?

— Думаю, ниша - носитель. Или след. А вход в ответ всё-таки через отражение. Через момент, когда ты проверяешь, не ошибся ли, и смотришь снова.

— Значит, глазок, стекло, экран, любая поверхность, где мир возвращается тебе уже слегка переработанным.

— Да.

Она уставилась вперёд.

— И мы сейчас сидим в машине с двумя большими зеркалами по бокам и лобовым стеклом перед лицом.

Он сразу выключил внутренний свет, хотя тот и не горел.

— Не смотри в зеркала.

— Ты это говоришь уже как бытовую инструкцию.

— Да. И меня это бесит.

Машина тронулась. Они выехали со двора медленно, не потому что мешали припаркованные автомобили, а потому что оба невольно избегали боковых отражений. Он держал взгляд на дороге, на разметке, на задних фонарях впереди идущего автомобиля. Всё остальное было ненадёжным.

Через квартал она сказала:

— Нам нужен племянник.

— Да.

— И нам нужно понять, что Авдеев имел в виду под "ответом".

— Да.

— И ещё мне не нравится, что эта штука учится вести диалог.

— Она не учится. Она давно умеет.

— От этого мне не лучше.

— Мне тоже.

Они остановились на красный. На остановке стояла женщина с букетом хризантем, подросток в капюшоне ел шаурму, рядом мигала вывеска аптеки. Всё выглядело так, будто мир состоит исключительно из потребностей тела. Еда, лекарства, цветы, транспорт, свет. Нормальные вещи. И как же легко, оказывается, в эти нормальные вещи встраивается то, что не имеет тела, но отлично умеет пользоваться человеческой привычкой проверять, пересматривать, сомневаться, отвечать.

— Слушай, - сказала она. - А если Авдеев не повесился?

Он бросил на неё быстрый взгляд.

— Формально?

— Нет. По сути.

Он понял.

— Думаешь, финальный акт мог быть не самоубийством, а завершением цикла?

— Я думаю, если человек достаточно долго отвечает, его согласие перестаёт быть различимым. Снаружи это выглядит как собственное действие. Внутри, возможно, уже нет.

Он кивнул.

— Да.

— И тогда наши три тела в квартире тоже можно читать иначе.

— Я знаю.

— Не просто "убили". Довели до точки, где тело уже только оформляет распад.

Он крепче сжал руль.

— Да.

Ему не нравилась эта линия мысли, потому что она ударяла слишком точно. Обычное насилие хотя бы оставляет ясную роль жертвы. Здесь же граница между внешним вторжением и внутренним согласием размывалась так мерзко, что само слово "вина" начинало казаться насилием над мёртвыми. Они не выбирали. Но и не сопротивлялись так, как сопротивлялись бы ножу или рукам. Потому что сначала у них отняли именно способность различать, где заканчивается своё решение и начинается навязанное.

— Завтра с утра, - сказала она, - я выбью адрес племянника, если его ещё можно выбить. Сегодня уже поздно.

— Да.

— А ты?

— Я поеду домой, сделаю вид, что существую как нормальный человек, и перечитаю всё по Авдееву.

— Очень правдоподобный план.

— У меня в жизни сейчас дефицит правдоподобия, так что буду экономить на чём могу.

Она вдруг повернулась к нему почти полностью.

— Только честно. Ты выдержишь ночь один?

Вопрос прозвучал жёстче, чем заботливо. И это было лучше. Жалость его бы раздражала. Функциональная проверка - нет.

— Да, - сказал он.

Потом подумал и добавил:

— Если не буду проверять тёмные окна и не стану читать сообщения после двух ночи.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она смотрела ещё секунду.

— Ладно. Тогда правило до завтра. Никаких зеркал, выключенный телевизор, шторы закрыть, телефон на беззвучный после полуночи. И если придёт что-то с неизвестного номера, не открывай сразу.

Он чуть приподнял бровь.

— Ты сейчас выдаёшь мне инструкцию по выживанию или бытовой манифест паранойи?

— Какая разница, если работает.

— Принято.

— И ещё. Не проверяй, не показалось ли.

Он коротко кивнул.

Потому что это и было главным.

Не проверяй.

Не давай вторую попытку взгляду.

Не отвечай повторением.

Они доехали до её дома почти молча. Когда она вышла, дождь уже пошёл по-настоящему, мелкий, холодный, густой, как если бы небо устало держать в себе лишнюю воду. Она наклонилась к открытому окну и сказала: