Процедура

— Завтра утром я позвоню. Не пропадай.

— Это грубое требование.

— Да.

— Хорошо.

Она уже собиралась закрыть дверь, но вдруг снова наклонилась.

— И ещё. Ты сегодня был прав насчёт грубой фиксации.

— Редкий праздник.

— Не порть момент. Если оно не любит буквальность, значит, нам нужен не просто язык, а максимально тупой, предметный язык. Без интерпретаций. Без красивых формулировок.

— Ты сейчас предлагаешь мне отказаться от половины личности.

— Временно. Во имя выживания.

— Жестоко.

— Переживёшь.

Дверь закрылась. Она ушла под дождь, не раскрывая зонт сразу, будто дождь был меньшей проблемой, чем всё остальное. Он смотрел, как её фигура исчезает в свете фонаря, и поймал себя на том, что впервые за последние дни мыслит не только про дело, но и про неё как про отдельную устойчивую величину. Это было опасно. Не в романтическом идиотизме, а в простом факте: всё, что становится для тебя опорой, рано или поздно попадает в радиус воздействия таких вещей. Мир очень не любит, когда человек собирает себя на чужой надёжности.

Домой он приехал поздно. Квартира встретила его тишиной, запахом пыли, книг, старого дерева и холода от чуть приоткрытого окна на кухне. Он закрыл его сразу. Потом прошёл по комнатам, не включая лишнего света. Прихожая, кухня, гостиная, спальня. Всё на местах. Ключи в керамической чаше. На столе чек из магазина двухдневной давности. На спинке стула рубашка. На подоконнике два высохших листа фикуса. Обычные следы одиночного существования. Они всегда выглядят жалко и надёжно одновременно.

Он выполнил её идиотскую инструкцию, хотя мысленно продолжал над ней издеваться. Закрыл шторы. Выключил телевизор из розетки. Положил телефон экраном вниз. Даже зеркало в прихожей накрыл полотенцем, и когда это сделал, сам на себя разозлился. Не за слабость. За то, что действие уже ощущалось рациональным.

На кухне он поставил чайник. Пока вода шумела, разложил на столе бумаги по Авдееву. Жалобы. Копии актов. Фото объяснительной. Рисунок. Техплан. Свои записи. Лист бумаги с быстро набросанной схемой:

взгляд -> сомнение -> повторная проверка -> подтверждение -> ответ -> углубление связи

Он смотрел на стрелки и ненавидел их. Потому что схема была слишком хороша. Слишком похожа на рабочий механизм любой психологической ловушки. Разница лишь в том, что здесь эта ловушка, похоже, имела собственную инициативу и чувство тона.

Чайник вскипел. Щёлкнул выключатель. Звук был нормальным. Нормальность иногда действует сильнее успокоительного.

Он налил чай в кружку. Сел. Снова взял рисунок. Чёрная вертикальная фигура у дома. Подпись: "Дядя в коридоре". И на обороте: "Он не из коридора. Он из-за глаз".

Из-за глаз.

Не из глаз. Не в глазах.

Из-за.

То, что находится за механизмом зрения. За точкой, где мир встречается с интерпретацией.

Он медленно поставил кружку.

Потом взял блокнот и написал ещё одну строку:

оно живёт не в объекте, а в зазоре между увиденным и проверенным

И почти сразу понял, что это близко. Очень близко. В той квартире, на площадке, в глазке, в стекле, в экране телевизора - везде повторялась одна и та же модель. Сначала неуверенность. Потом желание убедиться. Потом ответ. И чем больше человек хотел ясности, тем глубже входил в механизм, который питался именно этим движением к ясности.

Значит, бороться с ним прямым распознаванием было бесполезно. Даже опасно.

Нужен был другой подход.

Не "увидеть".

Найти ошибку не в образе, а в процессе.

Телефон завибрировал.

Он замер. Руки на столе. Глаза на кружке.

Вибрация короткая. Одна.

Потом ещё одна.

Он не смотрел.

Третья.

Потом тишина.

Прошла почти минута, прежде чем он позволил себе вдохнуть глубже.

Не смотреть сразу.

Не отвечать.

Он встал, взял из ящика кухонное полотенце, накрыл телефоном, как живой дрянью, и только потом нажал сбоку кнопку, не открывая экран. Устройство погасло полностью.

Это выглядело нелепо. Унизительно. Но лучше нелепость, чем ответ.

Ночью ему снился не кошмар. Это было хуже. Снилась обычная лестничная площадка. Светлая. Дневная. С чистым окном, без грязи, без потёков. И в этой нормальной площадке стоял он сам. С другой стороны стекла. Не отражение, не двойник. Просто он. И смотрел так, как смотрят люди, которые уже знают, что вторая версия тебя моргнёт позже.

Он проснулся в пять двадцать две, ещё до будильника, с металлическим вкусом во рту и жёсткой уверенностью, что кто-то звонил в дверь.

Квартира была тиха.

В прихожей зеркало под полотенцем выглядело почти комично. Телефон лежал на кухонном столе, чёрный, мёртвый, как будто за ночь окончательно утратил право называться средством связи.

Он подошёл к двери. Не к глазку. Просто к двери.

Стоял так секунд десять, слушая.

Ничего.

И только тогда заметил на полу, у самого порога, белую полоску.

Узкую.

Тонкую.

Словно кто-то снаружи провёл строительным маркером по нижнему краю двери.

Он присел.

Потрогал.

Сухо.

Настоящий след.

Точно такой же белый, как их метки на площадке.

Он выпрямился медленно.

В голове не было паники. Только холодная, очень ясная мысль.

Оно не просто вошло в дело.

Оно уже знало его адрес.

Глава 8

Утро не началось, оно просто стало менее ночным. За шторами висел тусклый серый свет, похожий не на день, а на официальный ответ мира, составленный с явным нежеланием участвовать в твоих проблемах. В квартире было холодно. Не аномально, не так, как на лестничной площадке у ниши. Просто тот бытовой, честный холод ранней осени, который просачивается сквозь стыки оконных рам, заползает в кухню, в коридор, в чашки, в металл дверной ручки и в настроение. Он стоял у входной двери и смотрел на белую полоску у порога так, будто ещё надеялся, что она исчезнет, если дать ей минуту стыда. Но след не исчезал. Сухой, матовый, почти небрежный. Слишком узнаваемый. Тот же строительный маркер. Та же тупая белая линия, которая вчера была способом навязать пространству честность, а теперь лежала у его двери как издевательски вежливый ответ.

Он не стал открывать дверь. Не стал смотреть в глазок. Не стал проверять, нет ли снаружи ещё чего-то. Эта дисциплина далась ему с той самой неприятной ясностью, которая приходит, когда человек уже один раз понял принцип ловушки и теперь готов скорее выглядеть идиотом, чем снова добровольно сунуть в неё голову.

Он взял блокнот, присел на корточки прямо у стены и записал, почти не глядя на страницу:

белая метка перенесена

значит, либо физическое вторжение

либо перенос знака вне прямого контакта

либо оно умеет пользоваться уже введёнными нами символами

Последний вариант нравился ему меньше всего. Если система заимствовала не просто внимание, а ещё и инструменты фиксации, значит, диалог становился тоньше. Намного тоньше.

Он поднялся, прошёл на кухню и включил чайник. Пока вода набирала температуру, он наконец нажал кнопку на телефоне. Экран вспыхнул, ожил, показал пропущенные вибрации. Три сообщения. Все без номера.

Первое: «Ты всё равно подошёл к двери».

Второе: «Это уже ответ».

Третье пришло в 05:13.

«Не смотри вниз слишком долго».

Он уставился на экран, потом медленно положил телефон на стол, будто это был не аппарат, а что-то, способное укусить через стекло. Раздражение пришло почти сразу, и это было хорошо. Раздражение собирало его лучше страха.

Он налил чай, сел и ещё раз пересмотрел вчерашние схемы. Стрелки, заметки, формулы, попытка объяснить механикой то, что с отвращением отвергало любую механику, не основанную на восприятии. Если оно уже достало его дома, значит, география больше не ограничивалась домом на Лесной. Или не ограничивалась никогда, а просто раньше не считала нужным напоминать о себе за пределами исходной точки.

Телефон завибрировал снова. На этот раз обычный звонок. Она.

Он ответил сразу.

— Ты жив.

— Судя по всему, да.

— Звучишь ужасно.

— Спасибо. День только начался, а ты уже внесла в него структуру.

— Не начинай. Что случилось?

Он помолчал секунду.

— У двери след.

Пауза на том конце стала плотной.

— Какой след?

— Белый маркер. Точно такой же, как вчерашние метки на площадке.

— Ты открывал дверь?

— Нет.

— В глазок смотрел?

— Нет.

— Хорошо.

Он усмехнулся сухо.

— Как быстро мы пришли к тому, что способность не смотреть в глазок стала поводом для похвалы.

— Я бы не называла это похвалой. Скорее, временным подтверждением, что ты не окончательно самонадеянный кретин.

— Ты сегодня особенно ласкова.

— Потому что у меня тоже утро началось не как у нормального человека.

Он выпрямился.

— Что у тебя?

— На зеркале в ванной отпечаток пальца. Не мой.

Он ничего не сказал несколько секунд.

— Ты уверена?

— Я живу одна. И я не трогаю зеркало двумя пальцами у самого края, как будто кто-то проверял, насколько поверхность холодная.

— Ты смотрела в него?

— Только на секунду. Потом накрыла полотенцем. Можешь гордиться, я обучаемая.

— Это плохая новость.

— То, что я обучаемая?

— То, что оно расширяет радиус.

Она выдохнула.

— Да. Я уже подумала о том же. Значит, дело больше не в доме как в запертом контейнере. Или мы оба уже вынесли оттуда достаточно, чтобы контур пошёл за нами.

— Либо сам механизм никогда не был привязан только к адресу. Дом просто был хорошей стартовой геометрией.

— И это мне не нравится даже сильнее, потому что тогда границы нет вообще.

Он встал, подошёл к окну кухни, но шторы не отдёргивал. Просто стоял рядом.

— У тебя планы по племяннику?

— Есть адрес из старой регистрации и новый вероятный по базе соцвыплат. Если не врёт система, он живёт в другом районе. В Заводском. Я уже еду в отдел, возьму машину и потом к тебе. Одна тыкаться не буду.

— Разумно.

— Не зазнавайся. И ещё. Не выходи, пока я не приеду.

Он усмехнулся уже с оттенком усталой злости.

— Это приказ?

— Да.

— Люблю, когда мою жизнь захватывает строгая женщина вместо нечеловеческой аномалии.

— Потерпи, у меня график плотный.

Связь оборвалась.

Он убрал телефон подальше от края стола, закурил у открытого кухонного окна ровно настолько, чтобы дым уходил наружу, и впервые за долгое время подумал не о схеме, а о простом факте вторжения. Квартира всегда была его территорией не из любви, а из функциональности. Стул, стол, рубашка на спинке, книги, ключи, шторы, чайник, пепельница. Всё это составляло не уют, а систему нейтральности. И теперь по этой нейтральности кто-то уже провёл линию. Очень тонкую. Очень вежливую. Оттого ещё более мерзкую.

Он не сидел без дела. До её приезда он прошёлся по квартире с блокнотом и составил тупую, почти армейскую опись пространства. Не для красоты. Для фиксации. Порог. Ключница. Чаша для мелочи. Два стула на кухне. Один скол на кружке с синей полосой. Три книги на подоконнике. Полотенце на зеркале. Трещина в плитке у батареи. Лампочка в прихожей. Куртка на крючке. Он писал коротко, без метафор. Сам себе напоминая, что иногда единственный способ не провалиться в чужую оптику это стать на время максимально тупым свидетелем собственного мира.

Когда она приехала, было уже почти десять. Дождь стал мельче, но не прекратился, и её волосы у висков были влажными. Она вошла, не дожидаясь приглашения, осмотрела коридор, белую полоску, потом молча прошла к ванной и приподняла полотенце на зеркале ровно на два сантиметра, не больше.

— Ясно, - сказала она. - Не врёт.

— Ты сомневалась?

— Я сомневаюсь во всём, это профессиональное уродство.

Она отпустила ткань.

— Выглядит так, будто кто-то приложил два пальца и держал секунду.

— Проверка поверхности.

— Или проверка реакции.

Он кивнул.

— Да.

Она сняла мокрую куртку, повесила на спинку стула и только теперь посмотрела на него внимательно.

— Ты не спал нормально.

— Какое тонкое наблюдение.

— И ты злишься.

— Да.

— Хорошо.

— Почему?

Она открыла папку, положила на стол распечатку с адресом.

— Потому что злость держит форму лучше, чем любая героика.

Он посмотрел на лист.

Племянник Авдеева значился как Илья Воронцов, тридцать один год, временно без официального трудоустройства, адрес в старом кирпичном доме у промзоны. Фото в базе не было. Только сухие строчки. Чем суше документ, тем сильнее он потом раздражает, когда за ним обнаруживается человеческое мясо.

— Поедем сейчас? - спросил он.

— Да. Но сначала ты мне расскажешь всё дословно. Во сколько заметил, где стоял, что почувствовал до этого, после этого, когда пришли сообщения. И без твоих красивых обобщений. Мне нужна последовательность.

Он налил ей чай, себе второй, и пересказал утро максимально тупо. Встал. Подошёл к двери. Увидел. Не открыл. Ушёл на кухню. Включил телефон. Три сообщения. Звонок ей. Пока говорил, поймал себя на том, что сам начинает слышать, насколько важна эта тупая последовательность. Где начинается отклик. На чём именно фиксируется система.

Она слушала, не перебивая, только иногда делала короткие пометки.

— Что? - спросил он, когда она в третий раз подчеркнула одно и то же слово.

— Ты каждый раз сначала подходишь, а не смотришь.

— И?

— Значит, вход в цикл не обязательно визуальный. Иногда достаточно намерения проверить. Физического приближения. Твой взгляд пока не участвовал, но ответ всё равно уже засчитан.

Он поставил кружку.

— То есть достаточно внутреннего движения к проверке.

— Похоже на то. Взгляд просто самый удобный инструмент. Но не единственный.

— Это делает ситуацию намного хуже.

— Да. Зато честнее.

Они выехали через десять минут. Дорога в Заводской район шла через старую часть города, где дома становились ниже, грязнее и честнее в своей непрезентабельности. Размытые вывески, шиномонтаж, автомойка, ряды киосков, где продавали кофе, шаурму, чехлы для телефонов и маленькую иллюзию, что всё ещё имеет практическое объяснение. Небо висело низко, грузное, мокрое. Лужи собирались у бордюров в длинные тёмные полосы. Автобусы оставляли за собой в воздухе тяжёлую солярочную гарь.

Она сидела молча почти половину дороги, потом сказала:

— Я думала о зеркале.

— И?

— Отпечаток был не на центре. С краю. Как будто не смотрели в меня. Как будто проверяли саму границу отражения.

— Порог входа.

— Или место сцепки. Не лицо в зеркале важно. А то, что поверхность вообще возвращает мир обратно.

Он кивнул.

— Экран, стекло, глазок, зеркало. Всё, что не просто показывает, а перерабатывает.

— Да. И это объясняет фразу "не ищите лицо". Лицо не нужно. Оно только приманка для проверки. Смысл не в том, что там кто-то стоит. Смысл в моменте, когда ты начинаешь проверять, показалось ли тебе.

— Авдеев это понял.

— Да. Но слишком поздно.

Она повернулась к нему.

— И ещё кое-что. Если это работает через "ответ", то белая полоска у тебя дома и отпечаток у меня не просто вторжение. Это зеркальный жест. Оно отметило наши территории так же, как мы отметили его.

Он почувствовал неприятный, почти физический холод между лопаток.

— Симметрия.

— Именно.

— Ненавижу симметрию в таких вещах.

— Я вообще сейчас много чего ненавижу.

И это было правдой. Не красивой, не жанровой. Очень земной правдой двух людей, которые ещё вчера расследовали убийство, а сегодня уже были втянуты в форму контакта, где бытовые предметы начали вести себя как реплики.

Дом, где жил Воронцов, стоял на улице с названием, которое город давно перестал уважать. Пятиэтажка из красного кирпича, облезлая, с мокрыми потёками под окнами, с асфальтом, разорванным корнями деревьев, и детской площадкой, где турник был ржавее, чем металл в старом морге. Во дворе стояли три машины, одна без номера, как будто кому-то уже было лень делать вид, что собственность ещё имеет значение. У подъезда пахло мокрым табаком, супом и кошачьей мочой. Почти успокаивающе обычный набор.

Они поднялись на четвёртый этаж. У двери квартиры, где жил Воронцов, висел дешёвый металлический номер, прикрученный криво. Под ковриком торчал уголок рекламки микрозаймов. Она нажала звонок. Изнутри сначала ничего не было, потом зашаркали шаги, и дверь открылась примерно на цепочку.

На них посмотрел мужчина лет тридцати с немного впалыми щеками, щетиной двухдневной усталости, в серой футболке и с тем настороженным, чуть злым взглядом человека, который давно никого хорошего через дверной глазок не видел.

— Да?

Она показала удостоверение.

— Полиция. Нам нужно поговорить об Авдееве Романе Сергеевиче.

Его лицо изменилось мгновенно. Не сильно. Но этого хватило. Взгляд сначала ушёл в сторону, потом вернулся, потом стал холоднее.

— Я не общаюсь по этому поводу.

— Почему? - спросил он.

— Потому что нечего.

— А если мы всё равно спросим?

Мужчина сжал зубы.

— Тогда я скажу, что не знаю.

Она вмешалась мягче:

— Мы расследуем смерть трёх человек на Лесной, двадцать три.

Цепочка не открылась, но рука на двери ослабла.

— Это не мои проблемы.

— Пока возможно да, - сказала она. - Но у нас есть основания считать, что они связаны с тем, что происходило там двенадцать лет назад.

Пауза.

Очень длинная.

Потом он тихо сказал:

— Вы тоже уже начали?

Он и она переглянулись. Вопрос был слишком точным, чтобы оставлять иллюзии.

— Что именно? - спросил он.

Цепочка звякнула. Дверь закрылась. На секунду показалось, что разговор окончен. Но сразу потом замок щёлкнул снова, дверь открылась шире.

— Заходите, - сказал Воронцов. - Только обувь не снимайте. У меня полы грязные и бесить меня этим не надо.

Квартира была маленькая, съёмная на вид, с дешёвой мебелью и попыткой скрыть хаос, которая давно проиграла самому хаосу. Стол у окна завален кружками, кабелями, старым ноутбуком, пачками сигарет и аптечными блистерами. На сушилке бельё. У стены гитара без двух струн. На подоконнике засохший базилик в пластиковом стаканчике из-под сметаны. Запах кофе, табака и лекарства от тревоги. Мир человека, который как-то живёт, но не делает из этого эстетики.

Воронцов не предложил сесть. Сам сел на край дивана, сцепив руки.

— Сразу. Я не был у него, когда он умер. Я не видел тела. И если вы пришли за красивой семейной драмой, у меня для вас ничего нет.

— Мы пришли не за красивым, - сказал он. - Нам нужна точность.

— Тогда вам не ко мне. У меня с этим всё плохо.

Она села на стул у окна, но не слишком близко к стеклу. Он отметил это автоматически. Хорошо. Учится не только он.

— У вас сохранились рисунки? - спросила она.

Воронцов резко поднял голову.

— Какие рисунки?

— Детские. Из квартиры Авдеева.

Он увидел, как в лице мужчины на секунду проступила почти животная неприязнь.

— Вы лазили в его вещах.

— Да, - спокойно ответила она. - И нашли рисунок с подписью "дядя в коридоре".

Воронцов провёл рукой по рту.

— Чёрт.

Он наконец вмешался:

— Нам нужна версия без вашей самообороны. Вы там были ребёнком. Вы что-то видели. И если сейчас снова началось, это уже не вопрос семейного стыда.

Тот смотрел на него несколько секунд, будто решал, кого перед собой видит. Очередного формального ублюдка с протоколом или человека, который уже достаточно глубоко провалился, чтобы перестать задавать дурацкие вопросы.

— С чего вы решили, что это снова началось? - тихо спросил Воронцов.

Он достал из папки копию рисунка. Потом фото объяснительной Авдеева. Потом распечатку с фразой из ниши. Положил перед ним.

Мужчина не взял листы в руки. Только смотрел.

— Ну да, - сказал он наконец. - Значит, да. Началось.

Она спросила:

— Расскажите всё по порядку.

Он усмехнулся без радости.

— По порядку? Хорошо. Я был маленький. Лет десять или одиннадцать. Меня мать иногда оставляла у него, когда у неё были смены. Он жил один. Очень тихий. С книгами, с чаем, с этими его дурацкими шарфами, хотя в квартире всегда было жарко. Хороший был. Нормальный. Слишком вежливый даже. Я сначала любил к нему ездить, потому что у него были энциклопедии с картинками и старый проектор для диафильмов. А потом началось.

Он замолчал. Не для эффекта. Просто подбирал не слова, а степень допуска.

— Что началось? - спросила она.

— Проверки. Сначала он спрашивал, не кажется ли мне, что на площадке кто-то стоит. Потом заставлял смотреть в глазок и сразу говорить, что я вижу. Не думать. Не проверять. Сразу говорить. "Стена". "Лестница". "Пусто". "Окно". Как диктант для идиотов.

Он смотрел в пол.

— Однажды я ошибся. Или не ошибся. Я увидел там... фигуру. Не человека даже. Просто что-то вертикальное. И не сказал сразу, потому что хотел понять. Он так на меня заорал, что я потом неделю заикался.

— Что именно он сказал? - спросил он.

Воронцов закрыл глаза.

— "Не жди, пока оно ответит". Вот что он сказал.

В комнате стало очень тихо. Даже холодильник на кухне будто перестал гудеть.

— Он объяснял, что это такое? - спросила она.

— Сначала нет. Потом начал. Но всё у него было как у психа, который слишком долго разговаривал с умной плесенью. Он говорил, что это не стоит в коридоре. Что оно не "там". Что коридор только удобное место для возврата. Я тогда не понимал вообще ничего. Думал, у дяди сдвиг. А потом однажды он отвёл меня к окну на втором этаже. В том доме. И сказал: "Если я спрошу, смотри ли ты, отвечай не мне, а себе. Сразу". Как такое ребёнку вообще объяснять?

Он сжал руки сильнее.

— Я посмотрел. И сначала ничего не было. Просто стекло, двор, гаражи, дождь. А потом в отражении стало видно, что за мной в коридоре кто-то стоит. Но я знал, что сзади никого нет. И вот тут самое мерзкое. Ты не пугаешься сразу. Ты сначала хочешь проверить. Просто проверить. Это же логично. И именно в этот момент оно как будто... цепляется.

Он поднял на них взгляд.

— Вы понимаете, о чём я?

— Да, - сказал он.

— К сожалению, да, - добавила она.

Воронцов кивнул, будто получил необходимое и минимальное подтверждение, что не сидит сейчас с очередными цивильными идиотами.

— После этого он стал хуже. Дядя. Не совсем сумасшедшим. Скорее, слишком собранным. Как человек, который всё время удерживает что-то руками, только внутри головы. Он заклеил зеркала газетой. Вытащил батарейки из пультов. На окна вешал ткань, чтобы не оставалось чистых отражений. Заставлял меня повторять названия предметов, если замечал, что я "залипаю". Так и говорил. "Не залипай". Если я задумывался у стекла, он сразу начинал: "Стол. Дверь. Кружка. Книга". И заставлял повторять.

Он невольно усмехнулся.

— Тогда мне казалось, что он просто старый больной псих, который решил воспитывать из меня военного связиста.

— А потом? - спросила она.

— Потом я перестал к нему ездить. Мать поссорилась с ним. Он ей попытался что-то объяснить, а она вызвала врача. После этого я видел его ещё два раза. В последний раз он был уже как высохшая проволока. Говорил, что "оно стало отвечать быстрее". Потом его нашли.

Он замолчал.

Он не торопил. Молчание здесь работало лучше нажима.

— Вы верите, что он повесился сам? - спросил он наконец.

Воронцов очень медленно посмотрел на него.

— Формально? Да. Физически он сделал это сам. Но вопрос же не в этом, да?

— Да.

— Тогда нет. Не верю. К тому моменту он уже слишком долго жил в системе, где "сам" и "не сам" перестают быть чистыми словами.

Она спросила:

— Почему вы не рассказали это тогда?

Мужчина хмыкнул. Без веселья.

— Кому? Матери, которая и так считала, что её брат "начитался и сбрендил"? Участковому? Психиатру? У меня самого после этого лет пять была привычка не стоять у зеркал в темноте. Я не хотел, чтобы мне объяснили, что я унаследовал семейный бред.

Он встал, прошёл на кухню и вернулся с пачкой сигарет. Закурил прямо в комнате, не спросив. Правильно. В некоторых разговорах разрешение на дым хуже мата.

— Но кое-что я всё-таки сохранил, - сказал он.

Он подошёл к комоду, выдвинул нижний ящик, порылся среди проводов, квитанций, старых флешек и достал маленький ключ. Потом открыл шкаф у двери и вынул оттуда жестяную коробку из-под печенья. Внутри лежали фотографии, свёрнутый шарф, детская машинка без колеса и тонкая тетрадь в чёрной обложке.

— Это его, - сказал Воронцов и положил тетрадь на стол. - Забрал тогда, когда мать разбирала квартиру. Не знаю зачем. Наверное, потому что уже тогда понимал, что выкидывать это нельзя. Но и читать долго не мог. Там чем дальше, тем хуже.