Полная версия
— Хорошего дня, Джозеф.
Он кивнул.
— Вам тоже.
Открыл дверь.
Луиза добавила:
— И я не буду писать о Питере.
Джозеф остановился на крыльце.
Не повернулся.
— Спасибо.
Потом ушёл.
Луиза закрыла дверь.
Теодор спустился.
— Ты соврала?
Она посмотрела на него.
— Нет.
— Правда не будешь?
— Не знаю его.
— Это редко тебя останавливало.
— Выдуманный человек принадлежит мне. Настоящий мёртвый ребёнок нет.
Теодор задержал на ней взгляд.
Потом кивнул.
— Хорошо.
— Ты удивлён?
— Нет.
— Врёшь.
— Немного.
— Мерзавец.
Он поцеловал её в висок.
— Я женат на тебе достаточно долго, чтобы знать, что мораль у тебя есть. Просто она иногда очень странно оформлена.
— Это почти признание в любви.
— Оно и было.
Луиза продержалась семнадцать минут.
Потом открыла ноутбук.
Теодор ничего не сказал.
Только сел напротив со своей чашкой и телефоном.
Луиза ввела в поиск:
ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ МАЛЬЧИК 9 ЛЕТ ПИТЕР АНДЕРСОН
Слишком широко.
Тысячи результатов.
Она добавила название города.
Страница обновилась.
Сначала современные публикации.
Потом архивы.
Газетные оцифровки.
Старый форум.
Пара мёртвых ссылок.
И почти сразу:
ПОЛИЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТ ПОИСК ДЕВЯТИЛЕТНЕГО ПИТЕРА АНДЕРСОНА
Дата.
Больше двадцати лет назад.
Луиза почувствовала, как язык автоматически прижался к внутренней стороне зубов.
Так происходило всегда, когда она концентрировалась.
Теодор заметил.
— Нашла?
— Да.
Она не открывала статью.
Пока.
Под заголовком была маленькая фотография.
Слишком маленькая, чтобы нормально рассмотреть лицо.
Но достаточно большая, чтобы Луиза увидела тёмные волосы.
Она нажала.
Страница грузилась медленно.
Сначала появился текст.
Потом шапка старой газеты.
Потом фотография.
Луиза перестала дышать.
Не образно.
Она действительно на несколько секунд забыла вдохнуть.
Питер Андерсон смотрел прямо в камеру.
Девять лет.
Тёмные волосы падали на лоб неровной челкой.
Один край был короче другого, будто стригли дома и ребёнок не мог усидеть.
Лицо узкое.
Большие тёмные глаза.
Левое ухо чуть сильнее оттопырено.
На подбородке маленькая светлая точка.
Шрам.
Именно её Луиза видела вчера.
Не ночью.
Днём.
Когда мальчик поднял голову к окну.
Небольшую белую отметину под нижней губой, которую она тогда приняла за блик.
Луиза приблизила фотографию.
Пиксели полезли квадратами.
Шрам остался.
Она отодвинула ноутбук.
Потом снова придвинула.
Теодор уже смотрел на неё.
— Что?
Луиза повернула экран.
Он посмотрел на фотографию.
Потом на неё.
— Похож?
Она не ответила.
— Лу?
— Это он.
Теодор замолчал.
Не рассмеялся.
Не сказал, что ей кажется.
— Насколько ты уверена?
— Не задавай этот вопрос.
— Почему?
— Потому что я хочу ответить «на сто процентов», а это идиотский ответ.
Она снова посмотрела на Питера.
Газетная фотография была чёрно-белой.
Вчера мальчик стоял у их дома в цвете.
Бледная кожа.
Тёмная куртка.
Грязные колени.
Она помнила даже то, как прядь волос прилипла ко лбу.
Теперь память услужливо подгоняла всё под фотографию.
И Луиза ненавидела её за это.
— Я могла видеть снимок раньше, — сказала она.
Теодор молчал.
— Когда мы искали дом. Или гостиницу. Или я листала что-нибудь про город.
— Ты искала что-то про город до приезда?
— Наверняка.
— Луиза.
— Не помню.
— Ты бы запомнила историю пропавшего ребёнка.
Она посмотрела на него.
— Нет.
— Правда?
— Тео, я каждый день вижу десятки страшных историй. Работа такая. Лица проходят мимо постоянно. Иногда я помню деталь и забываю источник.
— Шрам?
— Например.
Он сел ближе.
— Ты вчера заметила шрам?
Луиза не ответила.
— Луиза.
— Да.
— Ты мне не сказала.
— Потому что зачем тебе описание подбородка какого-то ребёнка?
Теодор посмотрел на фотографию.
— Ты уверена, что заметила его вчера, а не сейчас решила, что заметила?
Вот.
Правильный вопрос.
Самый неприятный.
Луиза медленно закрыла глаза.
Восстановила сцену.
Окно.
Мальчики у дома.
Младший смотрит вверх.
Лицо.
Подбородок.
Светлая точка.
Была?
Да.
Кажется.
Нет.
Она уже видела фотографию.
Теперь невозможно было отделить одно изображение от другого.
— Не знаю, — сказала Луиза.
Теодор не ответил.
— И вот это меня бесит.
Она открыла глаза.
— Я больше не могу проверить собственную память, потому что уже посмотрела на фотографию. Всё. Я испортила улику.
— Это не расследование.
— Для моего мозга уже расследование.
— Тогда остановись.
Луиза посмотрела на него.
— Нет.
Он вздохнул.
— Я знал, что ты так скажешь.
— Тогда зачем предложил?
— Иногда полезно услышать отказ вслух.
— Зачем?
— Чтобы понимать, с чем живёшь.
Она почти улыбнулась.
— Девять лет брака, а ты всё ещё удивляешься.
— Я не удивляюсь. Я адаптируюсь.
Луиза снова посмотрела на экран.
Под фотографией была подпись:
Питер Андерсон, 9 лет. Последний раз его видели вечером 14 октября...
Она начала читать.
Шёл домой.
Не пришёл.
Искали волонтёры.
Полиция проверяла лес.
Водоёмы.
Дороги.
Никаких подтверждённых свидетелей после определённого времени.
Обычный страшный текст.
Самый страшный именно потому, что написан без всякого желания напугать.
Ни одного красиво поставленного предложения.
Ни одного скримера.
Просто ребёнок вышел из одного места и не оказался в другом.
Между этими двумя точками было несколько улиц.
И больше двадцати лет неизвестности.
Луиза дочитала.
Прокрутила ниже.
— Есть продолжение, — сказала она.
Следующая статья появилась через несколько дней.
Потом ещё одна.
Поиски расширены.
Полиция просит сообщать любую информацию.
Фотография та же.
В третьей заметке упоминалось ещё одно имя.
Уильям Хаувел.
Луиза остановила прокрутку.
— Тео.
— Что?
Она не ответила сразу.
Открыла материал.
Заголовок говорил о том, что полиция проверяет возможную связь между исчезновениями детей.
Теодор пересел ближе.
— Второй мальчик?
— Похоже.
Луиза читала быстрее.
Уильям был примерно того же возраста.
Пропал раньше.
Другой район.
Другая семья.
В статье полиция подчёркивала, что подтверждённой связи между случаями нет.
Фотография грузилась.
Луиза смотрела на пустой серый прямоугольник.
Сердце билось уже быстрее.
— Лу, — тихо сказал Теодор.
— Что?
— Не надо себя заранее пугать.
Она повернулась к нему.
— Я не пугаю.
— Ты ждёшь, что там будет второй.
— Конечно, жду.
— Именно.
— А что мне ещё ждать? Рекламу стирального порошка?
Фотография появилась.
Луиза застыла.
Теодор тоже.
Уильям Хаувел смотрел чуть в сторону от камеры.
Светлые волосы.
Выше.
Худое лицо.
Луиза почувствовала, как в животе неприятно похолодело.
Он был похож на второго мальчика.
Очень.
Но не так убийственно точно, как Питер.
Не настолько, чтобы Луиза могла сказать:
Это он.
Однако достаточно, чтобы не захотелось смеяться.
Теодор первым отодвинулся от экрана.
— Всё.
— Что «всё»?
— На сегодня всё.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Почему?
— Потому что ты уже не ищешь вдохновение.
Она резко повернула голову.
— Нет.
— Луиза.
— Не говори мне, зачем я что-то делаю.
Теодор выдержал взгляд.
— Хорошо. Тогда скажи сама.
Тишина.
Она могла ответить быстро.
Остро.
Так, чтобы закрыть разговор.
Луиза умела.
Но Теодор слишком хорошо различал момент, когда она использовала слова вместо ответа.
Поэтому она промолчала.
— Я приехала сюда за историей, — сказала она наконец.
— Знаю.
— Вот она.
— Нет.
Она прищурилась.
— Объясни.
— История это то, что ты пишешь.
Он указал на экран.
— А это случилось с настоящими людьми.
Луиза почувствовала раздражение.
Не на него.
Потому что он снова оказался слишком близко к тому, что она сама уже подумала.
— Я не собираюсь красть их жизни.
— Я знаю.
— Тогда в чём проблема?
Теодор посмотрел на фотографию Питера.
— В том, что ты видела этого мальчика вчера у нашего дома.
Луиза ничего не сказала.
— Или думаешь, что видела, — добавил он.
— Спасибо.
— И теперь пытаешься одновременно доказать себе, что это невозможно, и найти доказательство, что это правда.
Она усмехнулась.
— Ты когда успел стать психологом?
— Примерно на третьем году брака. Пришлось.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
Он говорил спокойно.
И от этого спорить было сложнее.
— Я не прошу тебя бросить, — продолжил Теодор. — И не прошу перестать искать. Я вообще не хочу, чтобы ты переставала искать вещи. Это одна из причин, почему ты пишешь так, как пишешь.
Луиза посмотрела на него.
— Но?
— Но если ты начнёшь хотеть, чтобы эти дети оказались мёртвыми возле нашего дома, потому что это делает историю интереснее, скажи мне.
Её лицо изменилось.
Теодор заметил.
— Я не хочу.
— Я знаю.
— Это мерзко.
— Я знаю.
— Тогда зачем ты это сказал?
— Потому что ты сама себя этим укусишь через пару дней.
Луиза замолчала.
Вот за это она иногда его ненавидела.
Он знал, где именно она нанесёт себе удар, ещё до того, как она поднимала руку.
Она закрыла ноутбук.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— На сегодня всё.
Теодор кивнул.
— Спасибо.
— Не благодари. Я всё равно буду думать.
— Это запретить сложнее.
— Невозможно.
— Знаю.
Луиза встала.
Прошла к двери.
Остановилась.
— Тео.
— М?
— Если я ещё раз увижу Питера....
Питер.
Не мальчик.
Не ребёнок во дворе.
Питер Андерсон.
Девять лет.
Пропал больше двадцати лет назад.
Теодор тоже это почувствовал.
— Позови меня сразу, — сказал он.
— Даже если ты спишь?
— Особенно если я сплю.
— А если окажется, что я всё-таки сошла с ума?
— Тогда я очень обижусь, что ты начала без меня.
Луиза фыркнула.
— Дурак.
— Зато твой.
Она ушла.
Но через несколько шагов остановилась возле двери в подвал.
Не специально.
Просто дверь оказалась рядом.
Луиза посмотрела на неё.
За ней лестница.
Ниже трубы.
Ещё ниже тяжёлый металлический люк.
А под ним старый тоннель.
В её воображении там всё ещё лежал детский ботинок.
Только теперь он изменился.
Она этого не хотела.
Не просила.
Но мозг уже сделал.
Ботинок стал маленьким.
Потёртым.
На одном боку грязь.
Шнурок развязан.
И Луиза почему-то точно знала, что он принадлежит Питеру Андерсону.
Она закрыла глаза.
— Нет.
Теодор услышал из кухни.
— Что?
Луиза открыла глаза.
Дверь в подвал была просто дверью.
— Ничего.
— Уверена?
Она ещё секунду смотрела на ручку.
— Пока да.
И пошла наверх.
Глава 6. Девочка в жёлтом
На следующий день Луиза не искала Питера Андерсона.
Это требовало некоторых усилий.
Ноутбук стоял перед ней, браузер был закрыт, телефон лежал экраном вниз на другом конце стола. Она даже не стала читать сохранённые вчера статьи про Уильяма Хаувела, хотя прекрасно помнила вкладку и знала, что достаточно двух движений пальцами, чтобы вернуться к ней.
Вместо этого она открыла рукопись.
Теодор появился в дверях кабинета с двумя чашками кофе как раз в тот момент, когда Луиза уже минут пять смотрела на одно предложение.
— Ты демонстративно не занимаешься расследованием? — спросил он.
— Я работаю.
— Поэтому сидишь с лицом человека, которому только что сообщили, что алфавит закончился?
— Я думаю.
Он подошёл к столу и поставил чашку рядом с её рукой. Луиза автоматически обхватила её ладонями, не отрывая взгляда от экрана.
— О чём?
— О человеке, у которого внутри позвоночника растут зубы.
Теодор помолчал.
— Понял.
— Нет, пока не поняла даже я.
— Это мужчина или женщина?
Луиза наконец посмотрела на мужа.
— А тебе зачем?
— Пытаюсь поддерживать разговор.
— Неважно.
— Возраст?
— Неважно.
— Почему зубы?
— Вот.
Она ткнула пальцем в воздух, будто он только что случайно нашёл нужную кнопку.
— Что «вот»?
— Именно поэтому сцена плохая. Я придумала сначала эффект, а теперь пытаюсь насильно приставить к нему причину.
Теодор сел на широкий подоконник. За спиной у него лес стоял серо-зелёным, вымытым после ночного дождя. Свет был ровным и холодным, совершенно не кинематографическим. Ни одного красивого луча сквозь ветви, ни одного клочка тумана.
— А обязательно нужна причина?
— Не всегда. Но я должна хотя бы понимать её для себя.
— Даже если читатель не узнает?
— Особенно тогда.
Луиза развернула ноутбук к нему. В документе было всего несколько абзацев.
— Смотри. Она чувствует боль в спине. Сначала думает, что мышца. Потом кожа над позвоночником начинает вздуваться. Она идёт к зеркалу, поворачивается боком и видит, как под кожей что-то двигается. Пока нормально?
— Настораживает.
— Потом один зуб прорывает кожу.
Теодор поморщился.
— Человеческий?
— Коренной.
— Почему?
— Вот опять.
— Я не специально.
— Но правильно. Почему там зуб? Если я не знаю, читатель почувствует, что я просто захотела мерзости.
— Возможно, у неё позвоночник очень плохо следил за гигиеной.
Луиза медленно повернула голову.
— Ты сейчас серьёзно пошутил про зубы в позвоночнике?
— Мне показалось, мы уже достаточно долго женаты.
— Это отвратительно.
— Спасибо.
Она снова посмотрела на текст. Образ уже успел оформиться. Позвонки в её голове стали слишком широкими, кожа на спине натянулась до прозрачности. Первый зуб выходил между лопатками коронкой наружу, раздвигая ткань медленно, почти аккуратно. Следом второй. Потом третий. Не в ряд, а хаотично, словно кто-то засыпал зубы внутрь тела и они теперь искали путь к свету.
Луиза мысленно приблизила женщину к зеркалу. Добавила кровь. Убрала половину крови. Сделала зубы молочными. Это оказалось хуже. Маленькие, слишком белые, с тонкими красными корешками, они появлялись вдоль позвоночника один за другим. Женщина пыталась дотянуться до спины и срезать их ножницами, но каждый раз, когда металлические лезвия смыкались на одном, где-то ниже под кожей начинал расти новый.
— Нет, — сказала Луиза.
Теодор уже пил кофе.
— Что теперь?
— Молочные слишком стараются быть страшными.
— Звучит как претензия к детям.
— К писателям. Ребёнок, детская игрушка, детская песенка, молочные зубы. Мы используем детское как короткий путь к тревоге, потому что читатель знает, что оно должно быть безопасным.
— А оно не безопасное?
— Оно просто детское. Это мы его портим.
Теодор посмотрел на неё поверх чашки.
— Ты вчера именно это делала с Питером?
Луиза замерла совсем ненадолго.
— Нет.
— Хорошо.
— Я обещала Джозефу.
— Я не про обещание.
— Знаю.
Она откинулась в кресле.
Теодор никогда не задавал вопросы просто для того, чтобы услышать ответ. В этом была одна из его наиболее раздражающих черт. Он ждал, пока Луиза сама найдёт то место в вопросе, куда он на самом деле целился.
— Я не собираюсь его использовать, — сказала она. — Ни имя, ни внешность, ни обстоятельства. Даже если вся эта история когда-нибудь попадёт в книгу, он туда не попадёт.
— А то, что ты почувствовала, когда увидела фотографию?
Луиза нахмурилась.
— Это другое.
— Почему?
— Потому что чувство принадлежит мне.
Теодор слегка кивнул.
— Вот теперь понятно.
— Ты меня экзаменуешь?
— Нет.
— Тогда к чему это?
Он несколько секунд смотрел в чашку, потом сказал:
— Я вчера подумал о том, что ты говорила. Про реального ребёнка и выдуманного.
Луиза ждала продолжения.
— Мне кажется, я раньше не понимал, насколько для тебя это раздельные вещи. Я думал, что ты просто берёшь всё подряд и потом превращаешь в книгу.
— Я и беру всё подряд.
— Тогда где граница?
Она ответила не сразу.
— В праве распоряжаться.
— Объясни.
— Если я вижу женщину в кафе и у неё странная привычка каждый раз перед глотком касаться чашкой нижней губы, я могу украсть жест. Она от него ничего не потеряет. Если слышу чужую фразу в очереди, могу изменить слова и оставить интонацию. Могу украсть чей-то смех, походку, привычку спать в носках. Всё это становится материалом, потому что я отрываю деталь от человека.
— А Питер?
— Питер не деталь.
Луиза подвинула чашку в сторону.
— Он пропал в девять лет. У него были родители. Комната. Наверняка любимая еда, идиотские привычки, кто-то, кто знал, как он злится и как смеётся. И есть фотография, которую двадцать лет печатали рядом со словами «пропал без вести». Если я возьму его целиком и сделаю из него хорошую сцену, это уже не наблюдение. Это паразитирование.
— Даже если никто не узнает?
— Я узнаю.
Теодор улыбнулся уголком рта.
— Вот за это я тебя и люблю.
— За профессиональную этику?
— За то, что у тебя мораль устроена как заброшенный склад. Снаружи непонятно, есть ли она вообще, а внутри всё разложено по подписанным коробкам.
Луиза некоторое время смотрела на него.
— Это было очень красиво.
— Я умею.
— Не привыкай.
Он поставил чашку на подоконник и скрестил руки на груди.
— А если мальчики снова придут?
Теперь она отвела взгляд первой.
— Позову тебя.
— Я не об этом.
— Тогда формулируй точнее.
— Если ты снова увидишь мальчика, похожего на Питера, ты будешь продолжать относиться к этому как к материалу или начнёшь относиться как к событию?
Луиза посмотрела на экран. Женщина с зубами в позвоночнике ждала, пока её удалят.
— Не знаю.
— Это честно.
— Не хвали меня за базовые человеческие навыки.
— Хорошо.
— И ты опять делаешь это.
— Что?
— Готовишься к чему-то раньше меня.
Теодор слегка нахмурился.
— В каком смысле?
— Ты уже допускаешь, что я увижу их снова.
— Нет. Я допускаю, что ты сама считаешь это возможным. Это разные вещи.
Луиза прищурилась.
— Иногда ты очень неприятный собеседник.
— Поэтому ты за меня вышла.
— Я была молодая.
— Тебе было двадцать три.
— Совсем ребёнок.
— Ужас.
Он поднялся с подоконника и забрал пустую чашку.
— У меня через двадцать минут созвон. Потом съезжу за дровами. Тебе что-нибудь нужно?
— Мозг.
— В магазине закончились.
— Тогда сигареты.
— У тебя есть.
— Тогда ничего.
Он подошёл к двери, но Луиза окликнула:
— Тео.
— М?
— Если я начну хотеть, чтобы мальчики оказались настоящими, скажи мне.
Он обернулся.
Вчера именно он первым сформулировал эту опасность, и Луиза почти сутки злилась на него за это. Не потому, что он был неправ, а потому, что мысль вообще могла быть применима к ней.
Теодор посмотрел спокойно.
— Скажу.
— Даже если я разозлюсь.
— Особенно если разозлишься.
— Хорошо.
— Но пока ты не хочешь.
Луиза помолчала.
— Нет.
— Я знаю.
Он ушёл.
И дверь кабинета осталась открытой.
Через полчаса женщина с зубами всё-таки умерла.
На этот раз окончательно.
Луиза вырезала сцену целиком и перенесла в отдельный файл, который назывался «ОРГАНИЧЕСКИЕ ОТХОДЫ».
Туда попадало всё, что было недостаточно хорошо для рукописи, но достаточно отвратительно, чтобы жалко было удалять навсегда.
Потом она встала, потянулась и прошла к окну.
Мальчиков не было.
Проверка уже стала привычкой, и это ей не нравилось.
Луиза заставила себя отвернуться раньше, чем начала искать их по краю леса.
Внизу Теодор говорил по видеосвязи. Слов было не разобрать, только спокойный низкий голос, иногда короткий смех. Из-за стены в кабинете едва слышно щёлкали трубы. Дом постепенно переставал казаться новым. Луиза уже знала, какая ступенька скрипит под левой ногой, какую дверцу кухонного шкафа нужно придерживать, чтобы она не ударила соседнюю, и сколько секунд котлу требуется после включения горячей воды, прежде чем внутри стен раздастся короткое металлическое ворчание.
Ей нравилось учить пространство.
Любой новый дом первое время состоял из неизвестности. Потом неизвестность рассыпалась на привычки, и страху приходилось искать другое место.
Луиза вернулась к столу.
Новый документ.
Новая сцена.
Она решила написать совершенно обычный диалог.
Без крови.
Без тел.
Без детей.
Два взрослых человека сидят в машине после похорон и спорят, кто из них заберёт домой собаку умершего.
Такое ей всегда давалось сложнее.
Чудовище можно заставить делать что угодно. У человека должны быть причины.
Она написала почти страницу и впервые за последние месяцы не перечитала ни одного предложения сразу после точки.
Это было хорошим знаком.
Ещё через двадцать минут дверь кабинета тихо скрипнула.
Луиза продолжила печатать.
Дверь и раньше двигалась из-за неровного пола. Она уже знала.
Скрип повторился.
— Не сейчас, — сказала она, не поднимая головы.
Пальцы продолжали бегать по клавиатуре.
В сцене мужчина только что сказал, что не любит собак, хотя Луиза уже знала, что через две главы он будет спать с этой собакой на полу возле кровати.
Из коридора донёсся очень тихий звук.
Не шаг.
Скорее прикосновение босой кожи к дереву.
Луиза остановила пальцы.
Её мозг мгновенно предложил несколько вариантов.
Первый: женщина без лица ползёт на четвереньках, и влажные ладони прилипают к полу.
Нет.
Второй: человек идёт босиком, но стопы у него срезаны до мяса, поэтому за каждым шагом остаётся красный отпечаток с белым кружком кости посередине.
Уже было.
Третий...
Луиза нахмурилась.
Ничего.
Это было неожиданно.
Обычно образ появлялся раньше, чем она успевала попросить.
Она повернулась к двери.
В коридоре стояла девочка.
Луиза не вздрогнула.
Не успела.
Сначала она просто увидела ребёнка.
Лет шесть, может быть семь. Невысокая, худенькая, но не болезненно. Тёмные волосы были подстрижены чуть ниже подбородка, неровно, будто стригли дома обычными ножницами и один раз рука ушла выше, чем планировалось. Несколько прядей прилипли к щеке.
На девочке было жёлтое платье.
Не красивое.
Не яркое.
Цвет давно выгорел и ушёл куда-то между старой горчицей и тканью, которую слишком много раз стирали дешёвым порошком. У платья был круглый белый воротничок, тоже уже не белый, а сероватый, и три маленькие пуговицы на груди. Нижняя оказалась коричневой, две верхние жёлтыми.
Луиза почему-то заметила это сразу.
Не кровь.
Не лицо.
Пуговицу.
Коричневая была чуть больше остальных и пришита чёрной ниткой крест-накрест.
Совершенно ненужная деталь.
Девочка стояла босиком.
Ступни были грязными, но нормально грязными: пыль, засохшая земля по краям пяток, тёмные полумесяцы под ногтями. На правой щиколотке виднелась тонкая царапина.
Она могла быть живой.
До лица.
Луиза подняла взгляд выше.
Глаз не было.
И даже это было неправильно.
Если бы Луиза придумала ребёнка без глаз, всё выглядело бы иначе.
Она знала.
Сначала кровь.
Или грубые края повреждений.
Разорванные веки.
Мокрые пустые глазницы.
Что-нибудь внутри, что шевелится, потому что одной пустоты писателю всегда мало и хочется заставить её работать.
Здесь ничего такого не было.
