(не)надежные

Лицо девочки выглядело почти целым.

Небольшой прямой нос. Щёки. Узкие губы, немного обветренные, как у ребёнка, который всё время облизывает их на холоде. Даже брови были на месте.

Под ними лежали закрытые веки.

Только закрывались они не поверх глаз.

Луиза увидела это сразу и почему-то поняла без всякого сомнения.

Под веками было пусто.

Не глубокие кровавые провалы. Не вычищенные глазницы. Просто кожа мягко западала туда, где должны были находиться глазные яблоки. Ресницы лежали на этих впадинах аккуратными тёмными линиями.

Никакой раны.

Никакого воспаления.

Никакой крови.

Как будто глаза вынули очень давно, а тело по ошибке решило, что так и должно быть.

Это было отвратительно.

И всё же страшнее всего оставалась коричневая пуговица.

Луиза смотрела на неё и не понимала почему.

Девочка не двигалась.

В комнате было тихо.

Снизу всё ещё доносился приглушённый голос Теодора.

Вот теперь Луиза попробовала сделать то, что делала всегда.

Исправить.

Жёлтый ей не нравился.

Слишком тёплый цвет. Слишком бытовой. В её голове такие дети обычно появлялись в белом, сером, иногда в выцветшем синем, если хотелось избежать совсем уж дешёвой символики.

Она попыталась представить платье белым.

Не получилось.

Луиза нахмурилась.

Это было почти смешно.

Конечно получилось бы. Любой мысленный образ можно изменить.

Она сосредоточилась.

Белое платье.

Нет.

Оно оставалось грязно-жёлтым.

Красное?

Нет.

Чёрное?

Нет.

Жёлтое.

Три пуговицы.

Нижняя коричневая.

Чёрная нитка.

Луиза почувствовала первые мурашки на предплечьях.

— Интересно, — тихо сказала она.

Девочка не отреагировала.

Луиза попробовала дать ей глаза.

Карие.

Потом голубые.

Неважно.

Ничего.

Веки оставались запавшими.

Она попробовала открыть их.

Воображение не подчинилось.

Вернее, оно вообще не участвовало.

Это ощущалось совершенно иначе, чем её обычные картинки.

Когда Луиза придумывала чудовище, она чувствовала сам процесс. Не буквально, конечно. В голове не было маленькой мастерской, где кто-то подкручивал суставы и добавлял кровь. Но она всегда знала, откуда пришла деталь. Сломанная челюсть вытекала из положения головы. Тёмные пятна на рубашке появлялись, потому что рана должна была что-то испачкать. Длинные пальцы требовались, если существо должно было дотянуться до двери.

Даже самые быстрые образы имели логику.

У этой девочки логики не было.

Она просто была уже готовой.

Как фотография, которую кто-то вложил между страниц её собственной книги.

Луиза медленно поднялась из кресла.

Девочка чуть повернула голову.

Следом за ней.

По позвоночнику Луизы прошёл неприятный холод.

— Нет, — сказала она.

Не девочке.

Себе.

Она сделала шаг в сторону.

Голова ребёнка повернулась на несколько градусов.

Точно за движением.

Закрытые пустые веки были направлены прямо на Луизу.

— Вот это уже нечестно.

Голос прозвучал нормально.

Почти раздражённо.

Так было проще.

Луиза сделала ещё шаг.

Девочка проследила.

В коридоре под её правой ногой тихо скрипнула доска.

Луиза остановилась.

Несколько секунд не дышала.

Потом очень медленно посмотрела вниз.

Босая ступня ребёнка стояла именно на той половице, которую Луиза уже знала. Она скрипела, если наступить ближе к стене.

Девочка перенесла вес на другую ногу.

Доска перестала скрипеть.

Луиза снова посмотрела ей в лицо.

И впервые почувствовала настоящий страх.

Не сильный.

Не тот, который заставляет кричать или бежать.

Страх был маленьким и холодным. Как кусок льда, внезапно оказавшийся в желудке.

Потому что её галлюцинации не должны были знать, какая доска скрипит.

Глупая мысль.

Конечно должны.

Луиза знала.

Значит, знало и её воображение.

Всё.

Объяснено.

Она почти улыбнулась.

— Я тебя придумала.

Девочка стояла.

Луиза услышала собственную фразу и сразу поняла, насколько странно она прозвучала.

— Ну, или не тебя конкретно. Концепцию.

Никакой реакции.

— Ребёнок без глаз. Очень свежо. Поздравляю меня.

Девочка слегка наклонила голову.

Не резко.

Не по-птичьи.

Просто как ребёнок, который не расслышал вопрос.

Луиза почувствовала, что перестаёт улыбаться.

В этом жесте не было ничего страшного.

Именно поэтому он оказался страшным.

Она снова попыталась испортить образ.

Пусть рот растянется.

Пусть зубы выпадут.

Пусть из пустых глазниц полезут тонкие белые черви и начнут падать на воротник.

Ничего.

Рот оставался обычным.

Чуть сухим.

Нижняя губа была обкусана с правого края.

Волосы лежали так же.

Коричневая пуговица.

Чёрная нитка.

На левом колене маленькое пятно засохшей грязи.

Луиза никогда бы не придумала это пятно.

Вот что вдруг пришло ей в голову.

Не потому, что была неспособна придумать грязь на детском колене.

Конечно способна.

Потому что пятно ничего не делало.

Оно не пугало.

Не объясняло.

Не готовило читателя.

Не работало.

Просто было.

Луиза медленно протянула руку к столу и нащупала телефон.

Девочка не двигалась.

— Хорошо.

Она разблокировала экран.

Открыла камеру.

Это действие впервые заставило ребёнка измениться.

Не исчезнуть.

Не броситься вперёд.

Девочка улыбнулась.

Совсем немного.

Одним уголком рта.

Луиза почувствовала, как большой палец остановился над кнопкой.

Нет.

Вот это уже было её.

Улыбающийся мёртвый ребёнок перед камерой.

Дешёво.

Понятно.

Предсказуемо.

Она почти расслабилась.

— Ага. Вот теперь узнаю.

Подняла телефон.

На экране был пустой коридор.

Луиза замерла.

Опустила телефон.

Девочка стояла там.

Подняла.

Пусто.

Опустила.

Жёлтое платье.

Босые ноги.

Закрытые веки.

Луиза несколько секунд повторяла это совершенно бессмысленное движение, пока сама не почувствовала себя человеком, который проверяет лампочку, щёлкая выключателем пять раз подряд.

Телефон вверх.

Никого.

Телефон вниз.

Девочка.

— Нет.

На этот раз голос вышел тише.

Из нижнего этажа донёсся смех Теодора.

Он всё ещё разговаривал.

Реальный звук.

Нормальный.

В двух десятках шагов от неё находился человек, который мог подняться и посмотреть.

Луиза открыла рот.

Хотела позвать.

Девочка шагнула назад.

Не больше чем на полшага.

Пол под ней снова тихо скрипнул.

Луиза замолчала.

Ей потом будет особенно неприятно вспоминать именно этот момент.

Она не знала, почему не позвала Теодора.

Может быть, потому что хотела ещё несколько секунд оставить происходящее только себе.

Может быть, профессиональное любопытство оказалось сильнее страха.

А может быть, существовала ещё одна причина, которую она никогда не сможет нормально сформулировать.

Ей показалось, что если она позовёт кого-нибудь ещё, девочка обидится.

Это была абсолютно чужая мысль.

Настолько чужая, что Луиза сразу её заметила.

Она никогда не думала о своих чудовищах как о существах с чувствами.

Они были инструментами.

Образами.

Даже когда выглядели живыми.

А эта девочка почему-то могла обидеться.

— Кто ты? — спросила Луиза.

Вопрос прозвучал почти глупо.

Девочка не ответила.

— Ты Питера знаешь?

Никакой реакции.

— Уильяма?

Девочка слегка повернула голову.

Но не на имя.

Луиза вдруг поняла, что ребёнок смотрит куда-то мимо неё.

В кабинет.

На стол.

На открытый ноутбук.

Это было настолько неожиданно, что Луиза обернулась.

На экране оставался диалог двух людей после похорон.

Ничего больше.

Когда она повернулась обратно, девочка стояла ближе.

Теперь между ними было метра три.

Луиза отшатнулась.

Телефон чуть не выпал из руки.

Вот теперь сердце ударило тяжело.

Раз.

Второй.

— Так не делай.

Девочка продолжала смотреть на неё пустыми закрытыми глазами.

Луиза заметила ещё одну деталь.

Платье было сухим.

За окном моросил дождь с самого утра. Двор мокрый. Трава мокрая. Даже если ребёнок пришёл только от ближайшей дороги, подол должен был потемнеть.

Но ткань была сухой.

Кроме одного места.

У нижнего края справа виднелось маленькое тёмное пятно.

Не вода.

Луиза не могла понять что.

Кровь?

Нет.

Слишком коричневое.

Грязь?

Возможно.

Она почти автоматически захотела приблизиться и рассмотреть.

И остановила себя.

— Нет.

Девочка улыбнулась снова.

На этот раз обоими уголками губ.

Очень слабо.

Луиза почувствовала отвращение.

Не к пустым глазницам.

К улыбке.

Потому что ребёнок улыбался не как мёртвый ребёнок из её книг.

Не зловеще.

Не широко.

Не неправильно.

Просто вежливо.

Как будто Луиза наконец сделала что-то, чего от неё ждали.

Снизу хлопнула дверь.

— Лу! — крикнул Теодор. — Я поехал!

Луиза резко повернула голову.

— Что?

— За дровами! Тебе точно ничего не надо?

Она смотрела на лестницу.

— Нет!

— Сигареты?

— Есть!

— Буду часа через полтора!

Входная дверь закрылась.

Луиза сразу повернулась обратно.

Коридор был пуст.

Никого.

Она стояла с телефоном в руке.

Сначала просто смотрела.

Потом быстро вышла из кабинета.

— Эй.

Пустой коридор.

Она дошла до комнаты со стороны двора.

Открыла.

Никого.

Заглянула в ванную.

Спальню.

На лестницу.

— Девочка?

Собственный голос прозвучал идиотски.

Луиза спустилась на несколько ступеней.

Дом молчал.

Она остановилась.

И только тогда заметила, что держит телефон так сильно, что побелели пальцы.

— Отлично.

Вернулась наверх.

На скрипучей половице задержалась.

Нажала ногой ближе к стене.

Скрип.

Ещё раз.

Скрип.

— Я знала.

Конечно знала.

Поэтому мозг и использовал звук.

Рациональное объяснение находилось сразу.

Камера?

Здесь тоже ничего удивительного.

Телефон показывал пустой коридор, потому что девочки в коридоре не было.

Она существовала исключительно в голове Луизы.

Всё сходилось.

Кроме того, что Луиза никак не могла вспомнить момент, когда начала её придумывать.

Она не вернулась к рукописи.

Вместо этого открыла новый файл.

Написала:

ДЕВОЧКА

Потом:

6–7 лет.

Подумала.

Исправила:

Около шести.

Дальше:

Тёмные волосы до подбородка. Жёлтое платье. Белый воротник. Три пуговицы. Нижняя коричневая, пришита чёрной ниткой. Босая. Нет глаз.

Луиза перечитала.

Получился протокол.

Так было правильно.

Без художественных оборотов.

Без попытки сделать страшнее.

Она добавила:

Не удалось изменить образ.

Это выглядело уже совсем странно.

Луиза удалила строку.

Вернула.

Снова удалила.

Потом написала иначе:

Образ ощущался законченным до того, как я начала его рассматривать.

Лучше.

Ещё:

Не понимаю, откуда жёлтый цвет.

Она замерла.

Почему именно цвет её беспокоил?

Луиза открыла папку со старыми книгами.

В поиске по документам ввела «жёлтое платье».

Ничего.

«Желтое платье».

Ничего.

«Жёлтый».

Результатов оказалось немного.

Жёлтый свет.

Жёлтые зубы.

Жёлтая кожа синяка.

Старая жёлтая ванна.

Ни одного ребёнка.

Луиза открыла папку с черновиками.

То же самое.

Потом почувствовала раздражение.

— Это уже идиотизм.

Разумеется, она могла придумать жёлтое платье впервые сегодня.

Человек не обязан заранее использовать каждый цвет, чтобы иметь право представить его потом.

Она закрыла поиск.

Но файл с девочкой оставила.

Теодор вернулся через час сорок.

Луиза услышала машину и только тогда поняла, что всё это время сидела в кабинете, почти не двигаясь.

Он вошёл в дом, несколько раз прошёл туда-сюда, занося дрова, потом поднялся наверх.

Остановился в двери.

— Ты сидишь точно так же, как когда я уезжал.

— Неправда.

— Чашка на том же месте.

— Это ничего не доказывает.

Он посмотрел на монитор.

— Написала?

— Да.

— Хорошо?

Луиза задумалась.

— Не знаю.

Теодор снял куртку и бросил её на кресло.

— Можно?

Она обычно не позволяла ему читать сырой текст без приглашения.

Он всегда спрашивал.

Луиза развернула ноутбук.

Теодор прочитал несколько строк.

Чем дальше, тем меньше понимал.

— Это не сцена.

— Нет.

— Заметка?

— Да.

Он дошёл до строки про глаза.

Посмотрел на Луизу.

— Ты её видела?

Она кивнула.

Теодор не спросил, настоящую ли.

Это Луиза заметила сразу.

— Где?

— Здесь.

— Когда?

— Пока ты разговаривал внизу.

— Почему не позвала?

— Хотела посмотреть.

Его лицо слегка изменилось.

Не страх.

Раздражение.

Редкая эмоция для Теодора, особенно по отношению к ней.

— Луиза.

— Я знаю.

— Нет. Если ты видишь в доме ребёнка, которого здесь не должно быть, сначала зовёшь меня, потом удовлетворяешь профессиональное любопытство.

— Она не была настоящей.

— Ты сейчас уверена?

Луиза открыла рот.

Закрыла.

Теодор сел напротив.

— Расскажи.

— Я записала.

— Не текст. Мне.

Она посмотрела на него.

Это была ещё одна его привычка. Если Луиза начинала уходить в формулировки, он просил говорить, а не читать. Потому что в написанном она могла спрятаться лучше.

— Девочка лет шести. Может, семи. Жёлтое платье, босая. Глаз нет.

— Как нет?

— Просто нет.

— Раны?

— Нет.

— Кровь?

— Нет.

— Тогда...

— Тео, я знаю, как это звучит. Под веками пусто. Как будто глаз никогда не было или их удалили настолько давно, что всё давно зажило. Я не знаю.

Он помолчал.

— Это одна из твоих картинок?

— Должна быть.

— Но?

Луиза потёрла большим пальцем край стола.

— Я обычно знаю, что делаю.

— Когда представляешь такое?

— Да.

— Даже когда оно возникает само?

— Особенно тогда. «Само» не значит из ниоткуда. Я вижу форму и понимаю, как мозг её собрал. Например, та женщина без кожи. Я сначала увидела чехол в шкафу, потом мозг добавил человека. Я могу поменять детали. Могу убрать кровь. Могу переставить глаза. Иногда образ возвращается, но он всё равно мой.

— А девочка?

— Не двигалась.

— В смысле?

— Я пыталась изменить платье. Не смогла. Пыталась дать ей глаза. Не смогла. Я даже рот ей нормально испортить не смогла.

Теодор смотрел на неё молча.

Луиза усмехнулась.

— Очень профессиональная формулировка.

— Я пытаюсь понять.

— Вот и я.

— И ты решила, что это значит...

— Ничего я не решила.

Она ответила резче, чем хотела.

Теодор не отступил.

— Хорошо.

Луиза выдохнула.

— Прости.

— Не за что.

— Меня бесит, что у меня нет объяснения.

— Есть.

— Какое?

— Ты устала. Ты почти не спишь. Последние несколько дней только и делаешь, что думаешь о мёртвых детях и о том, что видела возле дома.

— Это не объясняет, почему картинка ощущалась иначе.

— Нет. Но объясняет, почему картинка вообще появилась.

— Возможно.

Он посмотрел на файл.

— Она что-нибудь делала?

— Стояла.

— Говорила?

— Нет.

— Подходила?

Луиза не ответила сразу.

— Да.

Теодор нахмурился.

— Насколько близко?

— Метра три.

— И ты всё равно меня не позвала.

— Ты был на звонке.

Он посмотрел на неё так, что Луиза сама услышала слабость аргумента.

— Да, знаю.

— Что ещё?

Она рассказала про телефон.

Про пустой экран.

Про скрип половиц.

Про то, как девочка поворачивала голову вслед за ней.

Про платье.

Не рассказала только одну вещь.

Мысль о том, что ребёнок мог обидеться, если Луиза позовёт Теодора.

Она не знала почему.

Просто оставила её себе.

Когда закончила, Теодор долго молчал.

— Ты мне не веришь, — сказала Луиза.

— Неправильно.

— Тогда что?

— Я верю, что ты это видела.

— Очень дипломатично.

— Потому что это единственное, что я знаю точно. Ты видела. Была ли она там, я не знаю.

Луиза кивнула.

Ответ ей понравился.

— И что будем делать? — спросил он.

— Ничего.

— Совсем?

— А что предлагаешь? Вызвать полицию и сообщить, что моя жена видела ребёнка, который не записался на камеру её телефона?

— Я не про полицию.

— Тогда?

— Сегодня ты не остаёшься одна.

Луиза сразу поморщилась.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это уже слишком.

— Что слишком?

— Начать перестраивать жизнь вокруг того, что существует только в моей голове.

— Мы пока не знаем, где оно существует.

Она посмотрела на него.

— Ты сейчас специально?

— Что?

— Говоришь так.

— Как?

— Будто допускаешь.

Теодор пожал плечами.

— Я допускаю много вещей. Это не значит, что считаю их вероятными.

— Например?

— Например, что ты действительно видела соседского ребёнка.

— Без глаз?

— Нет. Что увидела ребёнка, а остальное достроила.

— Камера была пустая.

— Она могла уйти из кадра.

— За четверть секунды?

— Не знаю.

— Вот.

— А ещё допускаю, что всё это было у тебя в голове. И допускаю, что мне сейчас важнее не выбрать правильную теорию, а убедиться, что ты не полезешь одна за девочкой в лес, подвал, вентиляцию или куда-нибудь ещё, что покажется тебе литературно перспективным.

Луиза почувствовала, как уголок рта всё-таки дёрнулся.

— В вентиляцию я физически не помещусь.

— Спасибо. Одной проблемой меньше.

— В подвал я и так хожу.

— Я имел в виду под люк.

— Он закрыт.

— Это меня пока и утешает.

Луиза посмотрела на мужа внимательнее.

— Ты боишься?

Он подумал.

— За тебя да.

— Не девочку?

— Я её не видел.

— А мальчиков?

— Тоже.

— А человека в окне?

— Тоже.

— Получается, пока единственный источник всей мистики в этом доме — твоя жена.

— Это я знал ещё до переезда.

Она улыбнулась.

— Скотина.

— Зато честно.

Теодор поднялся и протянул ей руку.

— Пойдём есть.

— Я не голодна.

— Поэтому пойдём есть.

— Это не логика.

— Ты сегодня обедала?

Луиза задумалась.

— Кофе считается?

— Нет.

— Тогда нет.

— Вот.

Она вложила ладонь в его руку и встала.

У двери Теодор остановился на той самой скрипучей половице.

Доска тихо простонала под его весом.

Луиза тоже остановилась.

— Здесь? — спросил он.

— Что?

— Она стояла здесь?

Луиза посмотрела вниз.

— Сначала чуть дальше. Потом здесь.

Он перенёс ногу.

Скрип прекратился.

— Значит, звук ты действительно знала.

— Спасибо.

— Я не пытаюсь тебя разоблачить.

— Звучит именно так.

— Пытаюсь понять, какие детали могли прийти из памяти.

Он снова наступил на доску.

Скрип.

— Эту могла.

— Да.

— Платье?

— Не знаю.

— Пуговица?

Луиза посмотрела на него.

— Я тебе не говорила про пуговицу.

Теодор замер.

— Какую пуговицу?

Холод вернулся мгновенно.

Луиза несколько секунд просто смотрела на мужа.

Потом поняла.

— В файле.

— Что?

Она выдохнула.

— Ты прочитал. Нижняя коричневая.

Теодор нахмурился, потом вспомнил.

— Да. Точно.

— Господи.

Она рассмеялась, но смех получился слишком резким.