Полная версия
У стены действительно что-то было.
Сначала ему показалось, что пакет. Потом подошел ближе и понял: птица.
Большая. Ворон или грач. Черные перья намокли и склеились, поэтому тушка казалась меньше, чем должна была, но клюв оставался тяжелым, внятным, деловито злым. Птица лежала на боку в неестественной позе, с вывернутой шеей и расправленным наполовину крылом.
— Была здесь вчера? - спросила Софья.
— Нет.
Он присел.
Труп был свежий. Не теплый, конечно, но еще не успевший ни распухнуть, ни одеревенеть до конца. Под клювом на бетоне виднелась маленькая темная лужица. Крови было мало. Неприлично мало для такой шеи.
Он осторожно коснулся пера кончиком ручки.
Птица словно распалась на взгляд еще до прикосновения. Не в буквальном смысле. Просто становилось ясно, что это уже не цельное существо. Что в ней давно кто-то покопался. Внутри шеи виднелась тонкая щель. Не рваная. Скорее как если бы кто-то с интересом разъединил части и не до конца понял, как они сходились изначально.
— Господи, - выдохнула Софья.
— Не приплетайте лишних специалистов.
Он посветил глубже, туда, где под перьями темнела кожа.
Несколько маленьких косточек в области плечевого пояса лежали не так. Словно кто-то пытался отвести крыло дальше, чем это позволяло строение птицы, и для этого немного помог ему изнутри.
— Это кто сделал? - спросила Софья.
— Тот, кто не голоден.
Она посмотрела на него резко.
— В смысле?
— Если бы жрали, жрали бы проще.
Он выпрямился и отошел на шаг.
Еще две птицы лежали дальше, у сливного желоба. Маленькие, серые, почти слипшиеся с бетонной грязью. Одной не хватало головы. У другой грудная клетка была раскрыта так аккуратно, что выглядела не разорванной, а расстегнутой.
Софья закрыла нос ладонью.
— Я сейчас очень не хочу сказать что-нибудь тупое.
— Поздно. Все уже тупое.
Он медленно пошел вдоль стены. Птиц становилось больше. Не россыпь. Не свалка. Скорее маршрут. Как будто их клали или роняли по ходу движения. Мелкие, крупные, почти целые и разъятые так, будто кто-то учился на них.
В дальнем углу, возле старого компрессора, он остановился окончательно.
Там, на листе ржавого железа, лежала конструкция.
Иного слова не было.
Не куча и не останки. Именно конструкция. Из трех птичьих тел, соединенных между собой так, как не мог соединить ни хищник, ни человек в здравом уме. Лапки одной птицы были вдавлены под ребра другой. Крыло третьей тянулось вверх под неправильным углом, как пробная конечность. Шеи переплетались, но не в борьбе, а в попытке дать чему-то одно направление.
И среди черных перьев блестело маленькое человеческое украшение: дешевое кольцо из цветного пластика, будто случайно застрявшее в этом месиве.
Софья тихо сказала:
— Это не может быть детским.
Он не сразу понял, о чем она. Потом проследил за ее взглядом.
Между перьями и сухожилиями действительно торчал фрагмент кожи. Не птичьей. Светлой. Слишком гладкой.
Он наклонился ниже. Очень медленно.
Это оказался кусок не кожи, а резиновой перчатки. Тонкой, телесного цвета, обрезанной и запутавшейся в птичьих лапках.
Напряжение не спало, просто стало другим. Человеческим. Более грязным и менее объяснимым.
— Кто-то игрался? - спросила Софья.
— Кто-то был рядом.
Он достал пакет, убрал туда кольцо и кусок перчатки.
Потом еще раз посмотрел на конструкцию из птиц.
Больше всего раздражало именно направление. Как будто все эти тела не просто раздергивали, а подчиняли одной мысли. Неудачной, но настойчивой.
— Птицы сначала, - пробормотал он.
— Что?
— Ничего.
Но это было не ничто. Слова мальчика в школе, слова Артема, даже ремарка рыжей девочки о том, что птицы исчезнут первыми. Все это болталось в голове отдельно, а теперь начало тянуться друг к другу тонкими, склизкими нитями.
Он вышел наружу, закуривать по-прежнему не мог, поэтому просто стоял у ворот и смотрел на серое небо, где не было почти ни одной птицы.
Это заметила и Софья.
— Странно, - сказала она.
— Что именно?
— Что их нет.
Он тоже запрокинул голову. Обычно даже над самым бедным городом есть кто-то. Вороны над мусоркой. Голуби у крыш. Сороки на проводах. Здесь не было почти никого. Вдалеке, над промзоной, пролетела одна одинокая птица, и то так низко, словно боялась неба сильнее земли.
— Сколько я уже здесь? - спросил он.
— Третий день пошел.
— А вы?
— Всю жизнь.
— Когда в последний раз было столько мертвых птиц?
Софья долго молчала.
— Никогда.
Он снова посмотрел внутрь мойки.
— Нужна лаборатория. Фотографии, пробы, все по-человечески.
— По-человечески у нас не будет.
— Тогда хотя бы по ублюдочно-провинциальному. Но быстро.
Они вернулись в отдел к обеду. Старостин встретил их выражением лица человека, который уже устал от еще не озвученной проблемы.
— Только не говорите, что у нас теперь и птичий апокалипсис в повестке.
— У вас в повестке уже давно дерьмо, просто вы его называете местной спецификой, - сказал детектив. - Дайте мешки, фотоаппарат и кого-нибудь, кто не падает в обморок от вида трупов.
— У нас почти все падают.
— Тогда возьмите самого тощего. Они обычно держатся из злости.
Старостин прищурился.
— Вы решили серьезно этим заниматься?
— Нет, я таскаю дохлых птиц по городу для интерьерного вдохновения.
Старостин хотел что-то ответить, но, видимо, передумал. Только протер лицо ладонью и кивнул в сторону коридора.
— Возьмите Пашку. Он сегодня дежурный по выездам.
Пашка оказался тем самым типом, которого города вроде этого штампуют пачками. Двадцать с чем-то, высокий, костлявый, с лицом, на котором еще не решили, что вырастет раньше: усы или усталость. Увидев, куда его отправляют, он явно пожалел обо всех грехах сразу.
Но к мойке съездил, птиц сфотографировал, пакеты держал и даже не блевал, что уже делало его полезнее половины отдела.
Пока они работали, снаружи стали собираться местные.
Всегда так. Стоит полиции чуть дольше задержаться в одном месте, как пространство вокруг начинает порождать свидетелей, наблюдателей, комментаторов и живые сосуды для слухов. Люди подходили не близко, но достаточно, чтобы мешать. Две старухи. Мужик в ватнике. Женщина с ребенком. Подростки, конечно, тоже.
Говорили они тихо. Но не настолько, чтобы он не слышал.
— Опять птицы.
— Это к морозу.
— Какой мороз, дура.
— А я тебе говорю, раньше тоже так было.
— Когда раньше?
— Ну... раньше.
— Не раньше, а когда шахту закрывали.
На этом он обернулся.
Старуха, сказавшая последнюю фразу, сразу сделала вид, что ничего не произносила.
Он подошел ближе.
— Когда закрывали?
Она смотрела куда угодно, только не на него.
— Да чего вы. Старое это.
— Мне как раз старое и нужно.
Вторая старуха, более сухая и злая лицом, фыркнула:
— Тут после аварии тоже птиц много дохло. Только тогда сказали, от газа.
— Какой аварии?
Мужик в ватнике вмешался раньше:
— На седьмой выработке, лет семьдесят назад. Завалило кого-то. Потом шахты прикрыли частично. А потом уже все остальное.
— Кого завалило?
— Да кто ж теперь помнит.
Первая старуха наконец посмотрела на него. И в этом взгляде, мутноватом, старом, вдруг мелькнуло очень конкретное чувство: нежелание, чтобы он копал туда.
— Не людей, - сказала она. - Птиц тогда тоже находили. На проводах. На дворах. Как тряпки.
— И что говорили?
— Что из земли что-то идет.
Мужик тут же недовольно дернул плечом.
— Тетя Клава, опять вас понесло.
— А тебя не понесло? Ты сам потом месяц свет не включал, пока по двору голуби валялись.
Он запомнил фамилии и лица. Не из уважения. Из необходимости. Люди иногда врут не потому, что хотят обмануть, а потому, что их собственная память давно уже состоит из зашитых дырок. Но в этих дырках нередко сидит полезное.
Когда они закончили, солнца так и не было. День держался на одной и той же серой ноте, как заевшая пластинка. По дороге назад Софья перебирала бумаги на коленях.
— У нас в архиве может быть что-то по шахтной аварии, - сказала она. - Старые газеты, может, протоколы.
— Достаньте.
— Старостин не даст просто так.
— Тогда не спрашивайте просто так.
Она кивнула, и в этом движении было больше готовности, чем он ожидал. Либо ей тоже уже надоела их общая местная слепота, либо она просто была достаточно молода, чтобы путать любопытство со смелостью.
В отделе его ждал новый сюрприз, от которого захотелось засмеяться и ударить что-нибудь одновременно.
В архивной сидел священник.
Не развалившись, не вольготно, не как человек, пришедший хозяйничать. Напротив. Он сидел слишком прямо, почти неподвижно, как если бы принадлежал комнате меньше, чем мебель. На столе перед ним лежала раскрытая папка, к которой он даже не прикасался в тот момент, когда детектив вошел.
— Это уже вторжение в профессиональную деградацию, - сказал он, закрывая дверь за собой. - Вы теперь и по кабинетам полиции бродите без приглашения?
Священник поднял взгляд.
— У меня было приглашение.
— От кого?
— От вашего замначальника.
— Прекрасно. Значит, в отделе есть два человека, которые раздражают меня с утра, и один из них носит рясу.
Священник закрыл папку. Медленно, без злости, что делало все происходящее еще более тошнотворным.
— Вы нашли птиц, - сказал он.
Это не было вопросом.
— А вы, значит, уже успели поговорить с воздухом?
— Нет. С мальчиком, который живет возле оврага. Он рассказал, куда вы утром поехали.
— И вы решили обогнать меня с выводами.
— Я решил предупредить.
— Вы не умеете предупреждать. Вы умеете только бесить.
Софья вошла за ним, увидела священника и сразу будто уменьшилась на полтона. Не испугалась. Просто напряглась так, как напрягаются люди рядом с холодной водой, в которую, возможно, придется лезть.
— Что вы тут делаете? - спросила она.
— То же, что и всегда, - ответил священник. - Пытаюсь, чтобы вы все дожили до вечера.
— Очень скромно.
Детектив бросил на стол пакет с уликами.
— Говорите.
Священник посмотрел на пакет.
— Оно учится.
— Я уже слышал пафосную версию.
— Это не пафос. Это стадия.
— Чья?
— Его.
Тишина между ними стала уже почти привычной. Как если бы каждый разговор со священником неизбежно доходил до точки, где один из них должен был либо засмеяться, либо признать, что слишком устал для нормального скепсиса.
Детектив облокотился о стол.
— Хорошо. Давайте еще раз. Только по-человечески. Без ваших красивых формулировок про форму, тьму и прочую религиозную гастрономию. У нас дети. У нас шахты. У нас мертвые птицы, которых не жрали, а будто разбирали. И у нас вы, появившийся ровно тогда, когда все началось. Почему?
Священник молчал достаточно долго, чтобы это стало похожим на проверку, а не на раздумье.
— Потому что меня позвали раньше, чем вас.
— Кто?
— Та же, кто писал мне.
— Женщина на букву А. Да, я помню. Мой любимый кружок анонимных истериков.
На этот раз священник чуть заметно улыбнулся. И именно это было в нем самым неприятным. Улыбка не делала его мягче. Наоборот. Только показывала, что все его резкие углы на месте и он это знает.
— Я не собираюсь убеждать вас верить мне, - сказал он. - Это было бы пустой тратой времени. Но я советую вам не относиться к птицам как к фону. Они не фон. Они первая проба.
Софья тихо спросила:
— Проба чего?
Священник перевел взгляд на нее.
— Сборки.
И вот это слово, произнесенное спокойно, без нажима, без попытки произвести эффект, прошло по комнате хуже любого шепота.
Детектив усмехнулся криво.
— Наконец-то. Хоть что-то новое.
— Нет, - сказал священник. - Ничего нового. Просто вы еще не видели достаточно.
— Тогда просветите.
— Не сейчас.
— Тогда зачем пришли?
— Сказать, что сегодня ночью вам лучше не ходить к шахтам.
— Еще один совет.
— Не совет. Ограничение.
— Простите, а вы с какой позиции запрещаете мне что-либо?
— С позиции человека, который уже спускался туда.
Эта фраза ударила точно.
Софья резко повернулась к нему.
— Вы были в шахтах?
Священник не ответил ей сразу. Смотрел на детектива.
— Были? - повторил тот.
— Да.
— Когда?
— До вашего приезда.
— И что нашли?
— Достаточно, чтобы уйти.
— Очень удобно.
— Совсем нет.
Детектив подошел ближе.
— Вы что-то вынесли оттуда?
Пауза длилась недопустимо долго.
— Нет, - сказал священник.
Это прозвучало почти безупречно. Почти. Но не совсем. Либо он лгал, либо в этом "нет" было слишком много других слов, которые он решил не произносить.
— Почему ушли? - спросил детектив.
— Потому что услышал, как оно двигается ближе, чем должно было.
— Как именно?
— Как будто кто-то учится играть на очень большом инструменте, не зная, что у него вместо клавиш суставы.
Софья отвернулась первой. Не потому, что испугалась. Просто образ оказался слишком хорошим, чтобы слушать его лицом.
— Вы ведь понимаете, что после такой фразы у меня выбор невелик, - сказал детектив. - Либо отправить вас на психиатрическую экспертизу, либо почему-то продолжить разговор.
— И вы продолжите.
— Да. К моему сожалению.
В этот момент в дверь постучали. Не робко, а торопливо. Старостин вошел, не дожидаясь ответа.
И сразу остановился, увидев их троих в архивной.
— Замечательно, - сказал он. - Я как раз думал, чего этому дню не хватает. Секты.
— Мы не секта, - тихо отозвался священник.
— Конечно. Еще хуже.
Старостин бросил на стол тонкую папку.
— По птицам и животным. То, что успели собрать за месяц. И по шахтной аварии нашлось немного. Газеты, вырезки, старые протоколы. Половина утонула в подвале в девяностых, так что не благодарите.
Детектив открыл папку сразу.
Внутри были заявления, написанные разными руками и в разной степени отчаяния. "Не вернулась собака". "Пять кур найдены во дворе мертвыми". "Кошка исчезла, на снегу кровь". "Во дворе лежали три вороны без голов". "Козы будто порваны, но мясо почти на месте". "Ребенок жалуется на стук под полом". "Птицы бьются в окно сарая ночью". "У старой котельной много мертвых голубей".
Он листал быстро, уже не читая каждое слово, а вбирая рисунок.
— Никто не связывал это между собой? - спросил он.
— Связывали, - ответил Старостин. - С весной, с собаками, с бомжами, с подростками, с чертом. Выбирайте.
— Отлично. Авария?
Старостин неохотно ткнул в другую часть папки.
Старая газетная вырезка была бледной, почти желтой. Заголовок: "На седьмой выработке ликвидированы последствия подземного обрушения". Дата едва читалась, но год проступал ясно. Семидесятые. Ниже шли сухие, убитые редактурой абзацы о героизме, оперативной работе и своевременной изоляции опасного участка.
В самой нижней строке, почти невидимой, упоминались "аномальное поведение шахтной фауны" и "случаи массовой гибели птиц в прилегающем секторе".
Он перечитал этот кусок дважды.
— Вот и ваш мороз, - сказал он тихо.
— Что? - не понял Старостин.
— Ничего.
Священник стоял у стены и читал через его плечо так спокойно, будто ждал именно этого.
— Вы знали? - спросил детектив, не поднимая глаз.
— Я предполагал, - ответил тот.
— На основании чего?
— На основании того, что некоторые вещи не приходят в город впервые. Они просто долго лежат ниже человеческой памяти.
— Опять поэзия.
— У вас мертвые птицы, дети и шахты. Вы можете сколько угодно требовать от этого протокольного языка, но оно все равно не станет протоколом.
Старостин с шумом сел на стул.
— Я вот одного не пойму. Почему вы оба говорите так, будто уже согласились, что это не человек?
Детектив закрыл папку.
— Я пока ни с чем не согласился.
— А звучит иначе.
— Это потому, что я умею держать в голове больше одного варианта, не падая в обморок от неопределенности.
Старостин устало посмотрел на священника.
— А вы?
— Я человек веры, - ответил тот.
— Вот уж ни хрена не успокаивает.
К вечеру дождь все-таки начался. Не ливень. Та самая мелкая, упрямая морось, которая не имеет драматизма, зато отлично умеет делать город старше. На стеклах отдела вода собиралась в тонкие дорожки. В коридорах потемнело еще сильнее.
Он остался в архивной один. Софья ушла копаться в школьных журналах и старых бумагах по техперсоналу. Старостин заперся у себя с отчетами и, судя по звукам, еще одной банкой огурцов. Священник исчез так же тихо, как появился.
Детектив сидел над фотографиями птиц.
Смотрел на них дольше, чем следовало.
Плечевые кости. Раскрытые грудные клетки. Сломанные шеи. Направление, которое не давало ему покоя. Как будто кто-то, не понимающий тела, все же пытался из нескольких неправильных вещей получить одну правильную.
Он перевел взгляд на доску, где уже висели фотокопии детей, карта, адреса, пометки, стрелки и его собственный мелкий злой почерк.
Лера. Даня. Артем. Шахты. Школа. Мойка. Котельная.
И птицы.
Сначала птицы.
Он встал и подошел к окну.
Во дворе под дождем стояли две машины. На проводе у забора сидела одна ворона. Черная, мокрая, неподвижная. Она смотрела не вниз и не в сторону. Прямо в окно архивной.
Он стоял и смотрел на нее тоже.
Прошла секунда.
Две.
Три.
Потом птица открыла клюв.
Не каркнула. Просто открыла его, будто собиралась что-то сказать, но не знала, как.
Он почувствовал, как по спине поднимается холод, тот самый, который не имеет отношения к температуре. Ворона закрыла клюв, качнулась и вдруг сорвалась вниз, ударившись о мокрый асфальт так тяжело, что звук дошел до него даже сквозь стекло.
Он выскочил из комнаты сразу. По коридору, вниз, во двор. Дождь ударил в лицо холодной пылью. Птица лежала у самой лужи, дергаясь еще секунду, потом замерла.
Старостин выглянул из дверей:
— Что теперь?
Он не ответил. Присел рядом с вороной.
Шея.
Снова шея. Снова слишком мало крови. И взгляд стеклянного птичьего глаза, в котором до последнего оставалась какая-то нелепая попытка удержать мир фокусом.
В луже рядом что-то дрогнуло.
Он поднял голову резко.
Там, в отражении серого неба, на долю секунды мелькнула длинная темная линия, будто под поверхностью воды что-то медленно повернулось.
Он отступил сразу.
Не потому, что поверил. А потому, что слишком хорошо помнил записку мальчика: не смотреть в лужу у забора. Там шевелится небо.
Старостин стоял под козырьком и смотрел на него так, словно еще чуть-чуть, и он вызовет санитаров не ради злобы, а ради рабочего комфорта.
— Видели? - спросил детектив.
— Птица упала, - ответил тот. - Да. Видел.
— До этого.
— Ничего до этого я не видел.
И тут же отвел взгляд.
Вечером, уже в комнате, он снова завесил зеркало, хотя с утра и не снимал полотенца.
Телефон лежал на столе. Молчал.
Это раздражало сильнее новых сообщений.
Снаружи капала вода. В коридоре смеялись чужие люди. Кто-то уронил кастрюлю. Дверь хлопнула. Обычная жизнь старалась изо всех сил, как плохой актер, которому велели играть убедительно.
Он сел на край кровати и достал блокнот.
Сегодня:
птицы не как фон.
первая проба.
авария в семидесятых.
массовая гибель птиц уже была.
сборка.
священник был в шахтах.
священник лжет.
Старостин тоже.
Он поставил точку.
Потом ниже дописал:
что именно пытается собрать себя из птиц, прежде чем перейти на большее?
Некоторое время смотрел на эту фразу.
Потом зачеркнул "что" и написал сверху:
кто.
Ночью сон пришел быстро, как бывает после дней, когда усталость успевает перегнить в напряжение.
И почти сразу он оказался в том же тоннеле, что и прошлой ночью.
Только теперь по стенам были не лица.
Птицы.
Сотни. Прибитые, впечатанные, вросшие в камень крыльями. Некоторые почти целые. Некоторые вскрытые. Некоторые будто начатые и брошенные на середине работы. Когда он шел мимо, они не оживали, не кричали, не били крыльями. Они просто медленно поворачивали головы вслед за ним.
В конце тоннеля снова стояло оно.
На этот раз выше.
Длиннее.
Уже не на множестве рук, а на чем-то, что только пыталось стать ногами и все еще забывало, как ими пользоваться. Птичьи шеи торчали из его боков, как неудачные мысли. Вместо спины тянулась дрожащая линия суставов. И все это держалось на одном упрямом усилии, как будто тварь очень хотела впечатлить саму себя тем, что почти научилась быть телом.
Когда оно двинулось, сначала двинулись не те части.
Левая сторона опоздала. Верхний сегмент дернулся слишком рано. Что-то, похожее на крыло, попыталось раскрыться и тут же втянулось обратно. Оно злилось не по-человечески. Не яростью. Раздражением неудачного механизма, снова собранного неверно.
Потом оно подняло то, что, вероятно, должно было быть головой.
И он увидел, что лицо у него все еще не одно.
Пустота посередине, как вчера, исчезла.
Теперь там было несколько птичьих клювов, вставленных вокруг человеческого рта.
Рот открылся.
И из него детским голосом прозвучало только одно слово:
— Смотри.
Он проснулся резко, с болью в челюсти оттого, как сильно сжал зубы во сне.
В комнате было темно. Лампа погасла. За окном стучал дождь.
Телефон на столе светился.
Новое сообщение пришло две минуты назад.
Он потянулся к нему уже зная, что не понравится ни одно слово.
На экране было написано:
"Птиц больше не хватит".
Глава 4. Повтор
Сообщение висело на экране несколько секунд, пока он просто смотрел на него, не двигаясь.
"Птиц больше не хватит".
Без подписи. С того же типа местного номера или с другого, он проверил не сразу. В первый момент важнее было не это. Важнее было само построение фразы. Не угроза. Не предупреждение. Не истерика подростка. Констатация. Почти хозяйственная. Как если бы ему сообщали, что в складе закончились ящики и дальше придется грузить товар вручную.
Он взял телефон, проверил номер.
Другой.
Конечно.
На секунду захотелось ударить устройством об стену. Не потому что это что-то бы решило. Просто иногда предметы раздражают сильнее людей, когда становятся проводниками чужой воли. Но он только опустил руку и сел на кровати, глядя на полотенца, закрывавшие зеркало.
В комнате было тихо. Нормально тихо. За стеной кто-то кашлял, потом долго шуршал одеялом. Снизу по трубам прошел короткий стук. Снаружи дождь то усиливался, то почти стихал. Мир вел себя как мир.
Это всегда было самым удобным моментом для ошибки.
Он встал, подошел к столу, открыл блокнот и под вчерашней записью дописал:
"Птиц больше не хватит".
Значит, были первым материалом.
Значит, дальше нужно большее.
Потом рядом, почти машинально:
Кто пишет?
Кто знает, где я?
Кто хочет предупредить, а кто ведет?
Он поставил точку и сразу же понял, что не уснет.
Не по-настоящему.
Лег, закрыл глаза, пролежал десять минут, слушая дождь и коридорные шаги. Потом сел снова, взял сигареты, которые все еще не курил, достал одну, повертел в пальцах и опять убрал. В клинике ему говорили: замечайте импульс, не выполняйте его. Смешная, жалкая инструкция для людей, которым кажется, что жизнь состоит из управляемых движений. Иногда импульс не просит табака. Иногда он просит выехать ночью к шахтам, потому что если не выехать сейчас, мысль прогрызет тебя изнутри до утра.
Он дождался пяти, больше из принципа, а не из дисциплины. Потом умылся, не трогая полотенца на зеркале, оделся и поехал в отдел.
Город на рассвете выглядел не мертвым, а выцветшим. Дождь вымыл с улиц всякую попытку живости. Бетон, асфальт, лужи, редкие вывески, темные окна. На перекрестке возле булочной стоял фургон с хлебом, и двое мужчин в мокрых куртках молча таскали ящики так сосредоточенно, будто это был единственный ритуал, удерживающий место от распада. Над проводами по-прежнему почти не было птиц.
В отделе пахло вчерашним кофе, бумагой и влажной формой. Дежурный спал полусидя, положив голову на руку. Увидев детектива, вздрогнул, будто его поймали не на сне, а на преступлении.
— Утро, - сказал тот.
— Скорее уже да, - согласился дежурный.
— Кто ночью дежурил по связи?
