Полная версия
— Я. И Исаев до трех.
— Поступало что-то по Южному сектору?
Тот полистал журнал.
— Шум у гаражей. Семейная ссора на Рабочей. Жалоба на свет в промзоне. Но там какой-то дед звонил, его все знают.
— Свет где именно?
— Возле старой котельной. Или мойки. Он путался.
— Номер деда.
Дежурный продиктовал.
Детектив записал и уже повернулся уходить, когда тот вдруг сказал:
— Вам ночью тоже писали?
Он остановился.
— Тоже?
Дежурный сразу пожалел, что открыл рот. Это было видно по тому, как он выпрямился, как отвел глаза к журналу.
— Да так. Просто.
— Говори.
— Мне не писали. Звонили. Два раза за неделю. Один и тот же голос. Детский. Просил не посылать никого под землю после заката.
— Почему не доложил?
Тот хмыкнул с почти болезненной неловкостью.
— Потому что если я доложу начальству, что мне звонит ребенок и просит не лезть под землю, меня начнут звать батюшкой раньше времени.
— Номер определился?
— Нет.
— Голос мальчика или девочки?
— Не понял. Слишком ровный.
— Что значит ровный?
— Без возраста. Как будто... - он замялся. - Как будто читает.
Вот это было уже ближе к делу, чем хотелось.
Он поднялся в архивную. Софья пришла минут через пятнадцать, мокрая, с красными от холода руками и пакетом документов, который прижимала к груди так, будто там внутри лежала не бумага, а что-то, способное сбежать.
— Вы здесь давно? - спросила она, увидев его.
— Достаточно, чтобы уже не уважать утро.
— Я кое-что нашла.
Она выложила на стол старые подшивки, вырезки, ученические журналы и две тонкие картонные папки с архивным штампом. Бумага пахла сыростью и пылью так сильно, что казалось, будто прошлое в этом городе хранится не в памяти, а в грибке.
— Что именно?
— По шахтной аварии почти ничего внятного. Все сухо, как советская смерть. Но в школьных бумагах нашлись списки детей, которых переводили или снимали с занятий в тот период. И там странная штука.
— Какая?
Она открыла журнал на заложенной странице.
— В течение месяца после аварии девять учеников перестали ходить в школу. Не навсегда. На две-три недели. Причины разные: "нервное истощение", "состояние после лихорадки", "семейные обстоятельства", "лечение в области". Но почти все из одного района. Южного.
Он наклонился ближе.
Фамилии ему ничего не говорили. Адреса уже больше.
— И что в этом странного, кроме советской любви к эвфемизмам?
— То, что четверо из них потом снова попали в журналы с пометками о нарушениях поведения. Страх темноты. Истерики. Нежелание смотреть в окна. У одной девочки в характеристике прямо написано: "боится отражающих поверхностей, просит завешивать стекло в классе". Для семидесятых это почти художественная литература.
Он перечитал характеристику.
Действительно. Очень редкий для такой бумаги нерв. Обычно там пишут "замкнута", "плохо участвует в общественной жизни", "неусидчива". А здесь кто-то позволил себе точность.
— Кто заполнял?
— Школьный врач и завуч. Обе давно умерли.
— Прекрасная дисциплина расследования.
Софья достала еще одну бумагу.
— А это интереснее. Из местной газеты. Маленькая заметка внизу страницы. Не про аварию даже. Про "участившиеся случаи детской лжи и суеверий". Тут пишут, что среди подростков распространились "вредные рассказы о существах в подземных ходах, использующих образы животных и погибших знакомых для запугивания".
Он поднял взгляд на нее.
— Это уже не сухая советская смерть. Это кто-то испугался текста и решил его задушить газетой.
— Я тоже так подумала.
— Значит, кто-то рассказывал достаточно похоже. Не просто про черта в шахте, а про подмену образов.
Он взял вырезку в руки.
Бумага была тонкая, с надрывом по краю. Слова расплывались от времени. Но сама структура заметки уже раздражала. Не опровержение суеверий, а заранее выданная инструкция: дети лгут, родители не поддавайтесь, подземные работы не представляют угрозы, распространителей паники ждет ответственность.
Когда властям приходится так настойчиво объяснять, что ничего нет, обычно это значит, что ничего уже очень мешает.
— По текущим детям что-нибудь? - спросил он.
— По Лере новый сосед всплыл. Говорит, видел ее не только у техникума, но и раньше, у школы. Она сидела на корточках возле ливневки и с кем-то разговаривала.
— С кем?
— Он не видел. Решил, что по телефону. Но телефона в руках у нее не было.
Он помолчал.
— Даня?
— Бабка вспомнила, что за день до исчезновения он притащил домой мертвую птицу.
Он поднял голову.
— Какую?
— Воробья. Хотел "показать, как у него внутри все устроено". Бабка решила, что мальчишки совсем озверели, отняла и выбросила.
Вот это уже было не случайное эхо. Уже повтор.
— Артем?
— Ночью температура поднялась. Мать никого не пускает. Говорит, он бредит.
— Чем?
— Не знаю. Не открывает.
Он постучал ручкой по столу.
Лера у ливневки.
Даня с птицей.
Артем с "лицом", которое он держал рукой.
Старые школьные журналы после аварии.
Дети, которые что-то видят быстрее взрослых и дольше не успевают сделать вид, что этого не было.
— Нам нужно понять, как именно оно повторяется, - сказал он.
— Оно?
— Не радуйтесь. Я не капитулировал перед мистикой. Я просто даю рабочее имя тому, что пока не укладывается в обычный мусорный маньяк.
— А если это все-таки человек?
— Тогда у него очень последовательная фантазия и доступ к большому количеству чужого ужаса. Тоже вариант.
В этот момент в дверь без стука просунулась голова Пашки.
— Там баба пришла. Говорит, к вам. По птицам.
— Какая баба?
— Обычная такая. В платке. Заплаканная. С клеткой.
— С какой еще клеткой?
— С птичьей, - мрачно сказал Пашка. - Очень атмосферно.
Во дворе под козырьком стояла женщина лет пятидесяти, крепкая, сутулая, с лицом, которое еще недавно могло быть суровым, но сейчас просто разваливалось от бессонницы. В руках у нее действительно была клетка, накрытая полотенцем.
Увидев детектива, она шагнула вперед так резко, будто боялась, что если задержится еще на секунду, то уйдет обратно и больше не решится.
— Это вы по детям? - спросила она.
— Я.
— И по птицам тоже?
— Уже да.
Она дернула полотенце.
В клетке лежала мертвая канарейка. Ярко-желтый, почти игрушечный, с запрокинутой головой и раскрытым клювом.
— Сегодня утром, - сказала женщина. - Я встала, а он такой. Но это не главное.
— А что главное?
— Он сначала начал биться о прутья. Ночью. Я думала, коты за окном. Включила свет, а он смотрит вниз клетки и орет, как резаный. Не на меня. Не на окно. Вниз. А потом как будто его кто-то рукой взял внутри и вывернул.
Последняя фраза была слишком точной для бытовой истерики.
— Где вы живете?
Она назвала улицу.
Южная часть. Почти у старой канализационной линии, отмеченной на карте тонким серым штрихом.
Конечно.
— Другие птицы дома есть?
— Нет. Только он был.
— Кошки, собаки?
— Кошка пропала неделю назад.
— Как?
— Да никак. Вышла во двор и не вернулась.
Он кивнул.
— Почему пришли именно сейчас?
Женщина посмотрела на клетку.
— Потому что у соседки попугай вчера тоже умер. А до этого у дочкиной свекрови голуби перестали садиться на крышу. И еще потому, что я всю ночь слышала, будто кто-то ходит под домом. Не во дворе. Под домом. А у нас там только сырой подпол.
Софья рядом еле заметно напряглась.
— Можно к вам? - спросил детектив.
— Сейчас?
— Сейчас.
Дом женщины оказался в старом квартале, где участки шли почти без просветов, а огороды упирались друг в друга, как спины уставших людей в очереди. Под ногами хлюпала глина. Заборы темнели от дождя. Почти в каждом дворе что-то скрипело или стучало, но этот микрорайон все равно казался слишком тихим. Не потому что беззвучным. Просто звуки здесь жили отдельно от людей.
Женщину звали Валентина. В доме пахло газом, яблоками и кошачьим кормом, хотя кошки уже не было. Она провела их на кухню, где на подоконнике стояла еще одна пустая клетка, побольше, и блюдце с неубранным кормом.
— Он бился вот тут, - сказала она, показывая на угол маленькой клетки. - А потом упал и все.
— Подпол где?
Она показала вниз.
Люк находился в коридоре, закрытый ковриком с надписью "добро пожаловать". Настолько пошло, что даже почти красиво.
Он отодвинул коврик, поднял крышку.
Снизу пахнуло сырой землей, гнилью и чем-то сладковатым. Не сильно. Но достаточно, чтобы тело успело узнать запах раньше мозга.
— Фонарь.
Софья молча подала.
Подпол был низким, с земляным полом и деревянными балками, почерневшими от времени. Банки, ящики, старая рама, обрубок детских санок. И перья.
Очень много перьев.
Они лежали в углу, будто их туда намело, но намести их было некому. Белые, серые, желтые. Мелкие. Крупные. Несколько прилипли к влажной доске, как если бы что-то снизу отряхнулось, не понимая, что оставляет след.
Он спустился первым.
Доски под ногами не скрипели, земля мягко пружинила. В дальнем углу, за банками с соленьями, виднелась темная дыра размером с кулак. Слишком ровная, чтобы быть случайной. И вокруг нее земля была разрыта.
— У вас тут мыши? - спросил он.
— Бывали.
— Такие?
Валентина сверху молчала.
Он присел у дыры.
Пальцы в перчатке коснулись края. Влажно. Мягко. Будто ход недавно расширяли. Не лопатой. Чем-то, что продиралось изнутри короткими усилиями.
Рядом, в комке перьев, блеснуло что-то темное. Он вытащил.
Глаз.
Птичий. Высохший, мутный, почти похожий на ягоду, если смотреть слишком быстро.
Он поднялся наверх не сразу. Несколько секунд просто стоял в полуприседе и прислушивался. Снизу, за пределами видимого подпола, тянулось продолжение сырости и пустоты. Дом старый. Таких соединений могло быть сколько угодно: дренаж, щели, прогнившие каналы, старые коммуникации. Но за всем этим было что-то еще. Не звук даже. Намек на постоянство. Как будто внизу есть маршрут, по которому уже не первый раз проходит что-то осторожное.
— Там можно пройти дальше? - спросил он, выбравшись наверх.
— Не знаю, - сказала Валентина. - Дед мой говорил, раньше все дома тут снизу были соединены. Еще до войны. То ли для труб, то ли просто так. А потом засыпали.
Конечно. Просто так. Все всегда что-то засыпают просто так.
Он попросил никого не подпускать к подполу, забрал клетку, мертвую птицу и перья в пакеты и уже у двери остановился.
— Ночью, когда птица билась, вы что-нибудь еще слышали?
Валентина задумалась.
— Да. Но я подумала, дождь.
— Что именно?
— Как будто кто-то быстро-быстро перебирает по дереву. Не ногтями. Мелко как-то. Много раз.
Это совпадало слишком красиво, чтобы радоваться.
В машине Софья долго молчала, потом спросила:
— Вы сейчас тоже думаете про повтор?
— Уже не думаю. Уже считаю.
— Что?
— Точки. Дети. Птицы. Подполы. Ливневки. Старые ходы. Канавы. Все, что связано с тем, что снизу. И все, что связано со взглядом сверху вниз.
— Оно подбирается через низ?
— Или просто там двигается проще.
Он развернул карту на коленях, когда они остановились у светофора.
— Смотри. Школа с подвалом. Ливневка возле школы. Техникум. Мойка. Котельная. Старые дома с подполами. Это не один тоннель, не один вход и не одно логово, как в дешевом кино. Это сеть. Рваная, старая, полузасыпанная, но сеть.
— И дети почему-то чувствуют ее раньше.
— Потому что дети еще не научились последовательно врать себе, - сказал он. - А взрослые очень талантливы именно в этом.
Она кивнула, глядя не на карту, а в окно, где вдоль обочины бежала мутная вода.
— Вы сказали "оно". Но если это существо, ему ведь нужно выходить. Есть же какие-то следы, нападения, что-то прямое.
— Есть. Просто не там, где все ждут. Животные. Отдельные дети. Отражения. Предупреждения. Паттерн пока не про открытую атаку. Он про наращивание.
— Наращивание чего?
Он вспомнил птиц в мойке. Неправильный вектор костей. Неудачную попытку одной мысли, повторенной разными телами.
— Формы, - сказал он. - По крайней мере пока.
Софья не ответила.
В отделе их уже ждал Старостин с видом человека, который весь день мечтал только об одном: чтобы кто-нибудь другой начал принимать решения.
— Нашли еще что-нибудь прекрасное? - спросил он.
— Подпол с перьями и птичьим глазом, - ответил детектив. - У вас тут прямо город возможностей.
— И что вы хотите?
— Все схемы старых коммуникаций. Подвалы, дренажи, школьные техподполья, законсервированные линии. Хоть что-нибудь.
— Этого нет в одном месте.
— Тогда собирайте в десяти.
— Вы понимаете, сколько это?
— Да. Меньше, чем количество пропавших детей, если мы продолжим изображать, что у вас только семейное и пьяные драки.
Старостин устало провел ладонью по лицу.
— Вы уже говорите, как человек, который нашел себе религию.
— А вы как человек, который давно нашел оправдание.
Старостин дернулся было ответить, но тут в коридоре поднялся шум. Не крик, а тот тип тревожного движения, когда сразу несколько людей начинают говорить на полтона быстрее. Софья первой выглянула за дверь.
— Что там?
Кто-то ответил из дежурки:
— Девочка нашлась.
Он уже шел по коридору, пока фраза еще не успела осесть как следует.
В дежурной сидела женщина, мокрая, заплаканная и почти в истерике. Рядом с ней, на стуле, сутулившись, сидела девочка лет двенадцати в чужой большой куртке. Темные волосы слиплись, пальцы грязные, на колене свежая царапина. Лицо серое, губы чуть синеватые.
Лера.
Фотография в папке не передавала главного. В жизни она выглядела не закрытой. Она выглядела так, будто давно поняла про людей нечто невыгодное и уже не ждет, что они когда-нибудь это догонят.
Теперь же от этого взгляда почти ничего не осталось. Она смотрела перед собой и моргала редко, с неохотой, как если бы веки были отдельной работой.
Мать рыдала:
— Я же говорила, я же говорила, она живая, я говорила вам...
Он присел перед девочкой, не касаясь.
— Лера.
Она перевела взгляд на него не сразу. Узнала. Не лично, а по функции.
— Меня зовут не так, как вы думаете, - сказала она.
Первая фраза была уже плохим знаком.
— Хорошо, - спокойно ответил он. - Как тебя сейчас зовут?
Она чуть пожала плечами.
— Пока можно Лера.
Старостин за его спиной тихо выругался.
— Где ты была? - спросил детектив.
— Внизу.
То же слово. Та же интонация почти отсутствия.
— Где именно?
— Там, где оно учится.
— Ты можешь показать?
— Не сейчас.
— Почему?
Она посмотрела на свои руки. Под ногтями была черная грязь.
— Потому что оно еще помнит, как я выгляжу.
Мать снова всхлипнула, но уже тише, с ужасом, который начинал побеждать радость.
— Что с тобой случилось? - спросил он.
Лера задумалась. Не над ответом, а как будто над тем, какую форму вообще можно дать произошедшему.
— Сначала ничего. Сначала оно просто смотрело через птиц. Потом через воду. Потом через других. А потом решило попробовать ближе.
Софья медленно опустилась на стул у стены.
— Ты видела Даню? - спросил он.
Лера моргнула.
— Да.
— Он жив?
Она не ответила сразу.
— Был.
Очень осторожное слово. От него запахло чем-то значительно хуже надежды.
— Где он?
— Не знаю.
Он смотрел на нее несколько секунд.
Она не врала. Или врала уже в какой-то другой системе координат, где ложь и правда больше не делились по привычным признакам.
— Ты можешь рассказать, как ушла?
— Сама.
— Почему?
— Потому что оно сначала просит.
— Как просит?
— По-разному.
— Тебя как?
На этом вопросе она впервые улыбнулась. Очень слабо. И от этой улыбки у него внутри все неприятно подобралось.
— Через лицо, - сказала она.
В дежурке стало так тихо, будто все присутствующие договорились не дышать одновременно.
— Чье лицо? - спросил он.
— Мое. Только не снаружи.
Старостин уже не скрывал, что ему хочется закончить этот разговор любым способом, хоть пожарной тревогой.
— Ей врача надо, - сказал он.
— Ей нужен допрос, - ответил детектив.
— Ей двенадцать.
— Тем более.
Лера вдруг резко повернула голову к окну. Не к стеклу даже, а вниз, туда, где под ним обычно была полоска подоконника и улица.
— Оно здесь, - сказала она тихо.
Мать закричала первой.
Не от нападения. От самой фразы.
Детектив шагнул к окну и тут же остановился.
Смотреть вниз сейчас было бы не просто глупо. Это было бы слишком послушно. Настолько, что даже тело это поняло раньше головы.
— Не подходите, - сказала Лера уже громче. - Оно радуется, когда вы делаете быстро.
Вот это было сказано слишком внятно, слишком по-взрослому и слишком не по ее возрасту.
Он медленно отошел от окна.
— Что оно хочет сейчас?
— Посмотреть, помню ли я его правильно.
— А ты помнишь?
Она закрыла глаза.
— Слишком много.
Он сел обратно напротив.
— Хорошо. Тогда не все сразу. Расскажи мне про птиц.
Лера долго молчала. Потом сказала:
— Сначала оно брало их, потому что они легкие. И потому что их никто не ищет как надо. Потом ему стало мало. Оно все время пыталось сделать из них что-то длиннее, чем они могут быть. Но птицы все портятся слишком быстро.
У Софьи на лице было то выражение, когда человек уже не может решить, слушать ли дальше или выйти, пока слова не успели въесться.
— Что значит "сделать длиннее"? - спросил он.
Лера шевельнула плечом.
— Как будто если что-то много раз соединять, оно однажды пойдет само.
Он почувствовал, как внутри очень холодно и очень спокойно встает на место очередной кусок картины.
Птицы. Первая проба.
— А потом? - спросил он.
— Потом дети.
Мать издала странный звук, больше похожий на всхлип, который захлебнулся на полпути.
— Почему дети?
Лера открыла глаза.
— Потому что у детей больше вариантов.
Вот это уже было настолько отвратительно, что даже Старостин перестал изображать административную невовлеченность.
— Все, хватит, - сказал он резко. - Больше ни слова без врача.
Но Лера как будто не услышала его. Она смотрела только на детектива.
— Оно вас тоже уже пробовало, - сказала она.
— Как?
— Через стекло. Через воду. Через сон. Оно пока еще не понимает, что у вас уже есть внутри место, которое нельзя пугать по-детски.
Это ударило слишком точно. И все это услышали.
Старостин отвел взгляд.
Софья побледнела.
А он просто сидел и думал о том, что двенадцатилетняя девочка сейчас описала его внутреннюю поломку лучше, чем целая клиника.
— Уведите мать, - сказал он, не сводя глаз с Леры.
Старостин сразу возразил:
— Нет.
— Да. И пусть кто-нибудь вызовет врача. Но сначала уведите мать.
К его удивлению, вмешалась сама Лера.
— Она пусть уйдет, - сказала она тихо. - Она все равно будет только плакать и мешать.
Это было жестоко, но честно. И мать, похоже, тоже это поняла. Ее вывели почти силой, потому что ноги у нее стали ватными. В дежурке остались они трое: он, Софья и Лера.
— Даня жив? - спросил он снова.
Теперь, без матери, вопрос звучал иначе.
Лера опустила голову.
— Не весь.
Вот здесь Софья встала и отвернулась к стене, прижав ладонь ко рту.
Он помолчал, давая словам осесть и не позволяя себе торопиться за их смыслом. Это могла быть метафора. Бред. Искаженная детская логика. Но могла быть и не она.
— Что это значит? - спросил он ровно.
— Оно не понимает, когда уже нельзя продолжать, - сказала Лера. - Оно думает, если что-то сложилось неправильно, можно просто взять другое и добавить.
Ни истерики. Ни слез. Ни желания, чтобы ей верили. Только усталый отчет человека, который слишком долго смотрел на то, что не должен был видеть вообще.
— Где ты его видела в последний раз?
— Там, где мокро и стены как зубы.
— Это где?
— Не знаю. Там внизу все не так.
Он подался вперед.
— Ты сможешь показать дорогу, если мы поедем?
— Не сегодня.
— Почему?
— Потому что оно еще голодное.
Она сказала это почти буднично.
И вот именно такая интонация была хуже всего.
Потому что истерик можно лечить. Панике можно не верить. А спокойные констатации обычно вырастают из опыта, который уже успел все сжечь и потому не нуждается в украшениях.
Врач приехал через сорок минут. Молодой, лысеющий, раздраженный своим участием в происходящем еще до входа в дежурку. Осмотрел Леру, задавал банальные вопросы, получал на них такие ответы, после которых даже его скепсис стал менее самодовольным. Девочку увезли в районную больницу на наблюдение. Мать поехала с ней.
Когда машина ушла, в отделе стало пусто и мерзко. Как после плохой сцены в театре, где никто не хотел быть зрителем, но все равно досмотрел.
Старостин закрыл дверь своего кабинета так, будто хотел отрезать ее звук от всего остального города.
Софья сидела в архивной и смотрела на стол.
Он вошел, поставил перед ней стакан воды.
— Пей.
Она послушалась, хотя по лицу было видно: не от жажды.
— "Не весь", - сказала она наконец. - Это же может быть бред. Да?
— Может.
— А если нет?
— Тогда у нас время стало гораздо дороже.
Она кивнула, стиснув стакан так, что побелели пальцы.
— Я не хочу в шахты.
— И правильно.
— Но мы же все равно пойдем.
— Да.
Некоторое время они молчали.
Потом он разложил на столе карту.
Южный сектор.
Школа.
Техникум.
Мойка.
Котельная.
Линия старых домов с подполами.
Законсервированные выработки.
И еще. Он взял красный карандаш и поставил кружки там, где по старым бумагам после аварии жили дети с "истериками" и страхом зеркал. Почти совпадение. Не идеальное, но слишком плотное, чтобы быть случайностью.
— Повтор, - сказал он вслух.
Софья подняла глаза.
— Что?
— Это не просто цепочка событий. Это повтор уже бывшего рисунка. Шахты. Птицы. Дети. Отражения. Взрослые, которые все списывают на чушь. И каждый раз сначала южный сектор.
— Вы думаете, тогда это тоже было?
— Я думаю, тогда это уже пыталось. Но либо не дошло до нужной стадии, либо его заткнули раньше. А теперь что-то разбудили снова.
Она смотрела на карту.
— И что изменилось?
Он вспомнил священника. Его спокойствие. Его первый спуск. Его ложь, слишком чисто сказанная. И еще странную убежденность, с которой тот говорил не о принципах вообще, а о конкретном процессе.
— Может быть, кто-то полез туда не вовремя, - сказал он. - А может, наоборот, слишком вовремя.
Телефон завибрировал.
На этот раз номер он узнал сразу.
Отец Михаил.
Он ответил после первой же секунды.
— Да.
Голос священника был ровным, как всегда. И именно поэтому от первых слов по спине пошел неприятный холод.
— Вам нужно приехать к церкви.
— Зачем?
— Потому что птицы начали падать на двор.
Он не задавал лишних вопросов. Уже по пути видел первое тело на дороге. Серый голубь у бордюра, мокрый, искривленный, с вывернутой шеей. Через квартал второй. У булочной воробей. На повороте к площади черная ворона прямо посреди лужи, как брошенная кем-то перчатка.
Софья сидела рядом молча.
Когда они подъехали к церкви, двор уже был полон людьми. Немного, но достаточно. Три старухи, мужик с велосипедом, пара подростков, женщина с ребенком на руках. И на мокрой плитке, между клумбами, под фонарем и у ступеней лежали птицы.
Много.
С десяток, не меньше.
Некоторые еще дергались. Большинство уже нет.
Священник стоял у ограды, не двигаясь. На этот раз его неподвижность выглядела не театральной, а сосредоточенной. Он слушал. Или ждал.
Детектив вышел из машины и сразу увидел главное.
Птицы лежали не хаотично.
Они образовывали дугу.
Не идеальную. Не геометрически выверенную. Но все же дугу, развернутую к входу в церковь.
— Вы их трогали? - спросил он.
— Нет, - ответил священник.
— Никто не подходите, - бросил детектив толпе.
Люди и так не подходили. Боялись не полиции. Боялись формы этого зрелища, которую еще не успели осознать, но уже успели почувствовать.
Он медленно пошел вдоль дуги.
Голуби, две вороны, мелкие городские птицы, которых никто обычно не называет по видам. Почти у всех одна и та же история: шея, грудная клетка, лапы. Не разорваны. Передвинуты. Подготовлены.
