Полная версия
— Привет, - сказал детектив.
Тот едва заметно кивнул.
Он сел на стул у стены, не приближаясь слишком сильно.
— Расскажешь, где тебя нашли?
— За мойкой, - тихо сказал мальчик.
Голос был хриплый, как после долгой болезни.
— Сам дошел?
— Да.
— Откуда?
Тишина.
Мать тут же вмешалась:
— Он не помнит. Я же говорила.
— Я не с вами разговариваю.
Она обиделась мгновенно, но замолчала.
— Артем, - повторил он мягче, - ты помнишь, где был ночью?
Мальчик посмотрел на свою левую руку, словно только сейчас вспомнил, что она существует.
— Внизу.
— Где внизу?
— Там.
— В шахтах?
Он не ответил. Только дернулся уголком рта.
— Там было темно?
— Сначала.
— А потом?
— Потом видно.
— За счет чего?
Артем впервые за весь разговор посмотрел на него почти осмысленно.
— За счет того, что если долго смотришь, оно тоже начинает.
Мать резко втянула воздух.
— Ты опять.
— Молчите, - сказал детектив, даже не повернув головы.
Он снова перевел взгляд на мальчика.
— Кто с тобой там был?
— Никто.
— Ты ушел один?
— Нет.
— С кем?
— Не знаю.
— Кто тебя привел?
Мальчик поджал губы.
— Оно не приводит.
— А что делает?
— Ждет, пока ты сам подойдешь.
Комната на секунду стала очень маленькой. Не страшной. Именно маленькой. Как будто все предметы чуть сдвинулись к центру, освобождая место для чужой фразы.
— Что ты видел? - спросил детектив.
Артем смотрел теперь не на него, а куда-то между столом и стеной.
— Сначала птиц.
— Каких птиц?
— Не знаю. Они там давно. Некоторые уже сухие.
— Потом?
— Потом руки.
Мать закрыла ладонью рот.
— Где руки?
— На стене. И на полу. И... - он зажмурился. - Не знаю. Они не отдельно были.
Детектив почувствовал, как что-то холодное и очень деловое внутри него начало раскладывать слова по местам, не давая себе права на образ.
— Покажи, как это выглядело.
Мальчик поднял здоровую правую руку и несколько раз неуверенно повел ею в воздухе, будто искал форму. Получилось коряво, бессмысленно и поэтому неприятно. Не жест. Не рисунок. Попытка собрать движение, для которого не хватает суставов.
— Оно ползло? - спросил детектив.
Артем открыл глаза.
— Пыталось.
— Почему рука не работает?
Мальчик помолчал. Потом сказал очень тихо:
— Потому что я ей держал.
— Что держал?
— Лицо.
На этот раз мать не просто ахнула. Ее буквально передернуло, как от рвотного спазма.
— Все. Все. Хватит. Уходите. Я не дам дальше.
Детектив встал. Он понимал, что если надавить еще сильнее, пользы не будет. Не сейчас.
— Врача вызывали?
— Вызывали.
— И?
— Сказали наблюдать. Нервное. Может пройти.
— А если не пройдет?
— Тогда поедем в область.
Он кивнул и снова посмотрел на мальчика.
— Артем. Последнее. Ты видел Леру или Даню внизу?
У мальчика вздрогнули ресницы.
— Девочку видел.
— Где?
— Она сидела.
— Где именно?
— Там, где оно смотрит.
— А Даню?
— Нет.
— Она была жива?
Мальчик медлил так долго, что мать уже открыла рот, чтобы прогнать его окончательно. Но тот все же ответил:
— Тогда да.
Когда он вышел на улицу, ему захотелось закурить с такой силой, что на несколько секунд он даже остановился посреди двора, будто тело рассчитывало найти сигарету в ладони само по себе. Потом это прошло, оставив после себя только злость.
Он сел в машину и не завел ее сразу. Открыл блокнот, лежавший на пассажирском сиденье.
Артем. "Внизу".
"Если долго смотришь, оно тоже начинает".
Птицы. Руки. Не отдельно.
Пыталось ползти.
Держал лицо.
Лера жива. "Там, где оно смотрит".
Он закрыл блокнот.
Эта глава расследования ему уже не нравилась. Слишком быстро в нее полезли вещи, которые либо являлись чистым бредом, либо были куда хуже бреда, потому что подтверждались повторением.
К автомойке он поехал один.
Мойка стояла на отшибе, как и положено местам, где давно не моют ничего, кроме времени. Старое кирпичное строение с проваленной крышей на одном углу, облезшими воротами и площадкой перед въездом, где бетон пошел трещинами, словно под ним что-то медленно шевелилось годами. В стороне ржавели каркасы двух машин без стекол. За ними начинался овраг, заросший голыми кустами и бурьяном.
Он заглушил мотор и посидел, глядя на здание.
Днем оно выглядело хуже, чем ночью. Ночь умеет давать хламу хоть какую-то дисциплину. Днем всё видно честно: трещины, мусор, нелепые граффити, разбросанные бутылки, мокрые матрасы и грязь, на которой отпечаталось слишком много случайной жизни.
Внутри пахло сыростью, плесенью и маслом. На полу в дальнем боксе валялся шланг, свернутый в толстую черную петлю, похожую на дохлую змею. У стены стояла та самая железная дверь с выбитой нижней панелью и мутным квадратом стекла в верхней части.
Он остановился в трех шагах от нее.
Подросток сказал: лишние руки в отражении.
Он не верил подросткам по умолчанию. И особенно не верил подросткам в заброшках. Но фраза застряла неприятно. Слишком предметно для пьяной выдумки.
Он не стал смотреть в стекло сразу. Обошел помещение, отметил следы обуви, старые банки из-под краски, кострище из мусора, лоскут грязной ткани на торчащем арматурном пруте. У дальней стены увидел пятна помета и серые комки перьев. Птицы действительно были. Когда-то.
Потом все же подошел к двери.
В стекле отражался бокс, его плечо, прямоугольник света за воротами, кусок крыши и темная полоса за спиной. Ничего.
Он сделал шаг влево. Потом вправо.
Отражение послушно повторило.
Он задержался чуть дольше, чем следовало.
Темная полоса за плечом не изменилась. Но мозг вдруг, сам собой, отметил одну мелочь: по логике пространства ее не должно было быть так много. Слишком широкий кусок темноты. Слишком плотный. Будто за ним стояло не пустое помещение, а что-то, что не помещается в перспективу и поэтому выглядит как ошибка чертежа.
Он моргнул и тут же разозлился на себя.
Опять.
Он отвернулся и пошел к заднему выходу. Там, за выбитой стенкой и кучей битого кирпича, открывался узкий проход к оврагу. Именно там, по словам матери, и нашли Артема.
На сырой земле еще сохранялись вмятые участки, но дождь и чужие ботинки сделали свое дело. Из читаемого осталось только одно: кого-то или что-то тащили здесь волоком. Не далеко. Пару метров. Потом след рвался.
Он присел.
В грязи блестело что-то белое. Кость? Пластик? Он подцепил палочкой. Оказалось, обломок детской заколки в форме бабочки, облезлой до безобразия.
Не доказательство. Но и не мусор.
Он убрал ее в пакет.
Из оврага тянуло холодом.
Там, под спуском, между кустами виднелась темная полоса воды. Не ручей, скорее сточная канава, куда стекало всё, что город не мог или не хотел удержать в себе. Над ней низко висели ветки. Влажные. Черные. И в их тени что-то белело.
Он спустился осторожно.
Белым оказался не пакет и не тряпка, а птичий скелет. Маленький, почти целый, обтянутый клочьями серой кожи. Лапки были целы. Череп тоже. А вот грудная клетка выглядела так, словно ее пытались раскрыть не для того, чтобы достать мясо, а чтобы понять, как она устроена.
Он долго смотрел на птицу.
Потом поднял голову.
Над оврагом, метрах в десяти, на краю бетонной плиты стоял мальчик.
Тот самый возраст, в котором в этом городе, видимо, уже нельзя доверять никому. Лет двенадцать, может тринадцать. Капюшон на голове, руки в карманах, лицо в тени.
— Давно смотришь? - спросил детектив.
Мальчик не ответил.
— Подойди.
— Не хочу.
Голос тонкий, но без страха.
— Тогда говори оттуда. Что ты здесь делаешь?
— То же, что и вы.
— И что же?
— Проверяю, остались ли вы нормальным.
Детектив коротко усмехнулся.
— Здесь все на этом помешаны?
— Здесь все знают, что это быстро проходит.
— Ты кто?
— Кирилл.
— Фамилия?
— Зачем вам.
— Чтобы я мог прийти к твоей матери и спросить, почему ее сын торчит у заброшенной мойки, где нашли пропавшего ребенка.
Мальчик помолчал. Потом сказал:
— А вы лучше спросите, почему ваш Старостин велел засыпать яму за котельной.
Это было сказано слишком быстро, почти на выдохе, как если бы он репетировал фразу и боялся не успеть.
— Какую яму?
— Ту, куда собаки сходились.
— Когда засыпали?
— Вчера утром. Землей и шлаком. Я видел.
— Почему сразу не сказал?
Мальчик посмотрел куда-то в сторону.
— Потому что если взрослые что-то засыпают, значит, не хотят, чтобы дети это видели. А значит, там было что-то интересное.
— Ты видел, что там было?
— Нет. Но Жук сказал, что оттуда воняло, как изнутри курицы.
— Жук у вас, я смотрю, тонкий натуралист.
Мальчик не улыбнулся.
— Не ходите туда один.
— Уже второй совет за сутки.
— Тогда слушайте хотя бы одного.
— Почему помогаешь?
— Потому что Лера мне нравилась.
Это прозвучало так буднично и безнадежно, что он сразу поверил.
— Она что-нибудь тебе говорила?
— Говорила, что под школой стучат.
— Все говорят разное. Шахты, техникум, мойка, школа.
— Это одно и то же, - ответил мальчик. - Вы просто еще не поняли, как тут снизу всё связано.
После этого он развернулся и пошел прочь, легко спрыгнув с плиты. Догонять его было бы бессмысленно. Такие дети убегают не ногами, а всей своей жизнью.
Он постоял еще немного, потом поднялся наверх и поехал обратно в отдел.
Котельную он нашел по карте. Старую, кирпичную, без окон на одной стороне. За ней действительно была свежая насыпь: глина, шлак, обломки бетона. Неровный кусок земли, наспех разровненный трактором. С виду ничего. Но над ним в холодном воздухе держался запах. Не сильный. Не явный. Просто тот самый сладковатый сбой, который мозг сначала пытается назвать чем угодно, лишь бы не тем, что приходит на ум первым.
Он обошел насыпь по кругу.
С одной стороны в земле виднелись следы собачьих лап. Много. Старых, размазанных. Как будто здесь и правда что-то вылизывали или вынюхивали.
У края насыпи лежал детский шнурок. Синий.
Он поднял его и убрал в карман пакета вместе с заколкой.
Когда он вернулся в отдел, Старостин сидел в своем кабинете и ел из банки маринованные огурцы, как человек, который давно уже перестал делить рабочее и пищевое пространство по моральным соображениям.
— Котельная, - сказал детектив с порога.
Старостин даже не поднял головы.
— И что котельная?
— Почему засыпали яму за ней?
Огурец в руке у него замер всего на секунду. Но этого хватило.
— Потому что туда бродячие собаки лазили. И дети. Обычная техника безопасности.
— И давно вы так любите технику безопасности?
— Когда доходит до детей, внезапно люблю.
— Что там было?
— Ничего.
— Врете.
Старостин наконец посмотрел на него.
— Слушайте. Вы приехали сюда вчера. А я здесь живу двадцать лет. Если я говорю, что там было ничего, значит, там было ничего, которое лучше не превращать в шоу. Пара старых костей, дохлятина, мусор. Хотите, я вам мешок падали покажу, вы из него тоже теорию соберете?
— Кости чьи?
— Собачьи. Птичьи. Может, кошачьи. Ветеринар сказал, свалка.
— Ветеринар много чего сказал.
— А вы у нас кто? Следователь или человек, который уже на второй день хочет раскопать каждую городскую помойку только потому, что ему скучно без личного кошмара?
Это было сказано неожиданно злобно. Даже не злобно, а с той точностью, которая возникает только у людей, долго державших внутри раздражение.
Он подошел ближе.
— Не путайте интерес к работе с ностальгией по аду.
— А вы не путайте провинциальный мусор с заговором вселенной, - отрезал Старостин. - Я видел таких, как вы. Приезжают с историей в глазах, потом начинают тянуть на себя всё подряд, потому что обычное зло кажется им недостаточно красивым.
На мгновение в кабинете стало очень тихо. Даже телевизор в дежурке как будто убрали подальше.
Детектив смотрел на него, и впервые за весь приезд ему пришла нормальная, земная, не мистическая мысль: Старостин либо что-то скрывает, либо слишком боится, что здесь правда окажется что-то не то. В любом случае полезного из него сейчас не выжать.
— Ладно, - сказал он. - Тогда давайте по обычному. Поднимите все заявления по пропавшим животным за последний месяц. Все. Даже если это "кошка не пришла домой" и "куры куда-то делись". И отдельно все жалобы с южного сектора на шумы, провалы, детей у шахт и любые ночные звонки, которые ваши сотрудники привычно отправляли в мусор.
— Это тонна хлама.
— Разбирайте. Вы же любите технику безопасности.
Он вышел, прежде чем Старостин успел ответить.
Софья догнала его в коридоре.
— Что вы ему сказали?
— Правду. Он расстроился.
— Это редкое событие.
— Что у нас со школой?
— Директор на месте. Но она не любит, когда приходят без предупреждения.
— Значит, день у нее испортится.
Школа стояла ближе к центру, но внутри казалась такой же окраиной, как и всё остальное в городе. Светлые стены, линолеум с пузырями, стенды про безопасность жизнедеятельности, детские рисунки, выцветшие быстрее самих детей. На первом этаже пахло хлоркой и кашей. Где-то далеко звенел звонок, но даже он звучал не как сигнал жизни, а как металлическая привычка.
Директор встретила его с тем типом вежливости, который сразу предупреждает о будущей пассивной враждебности. Полная женщина с идеально уложенными волосами и лицом, на котором любая эмоция выглядела бы как дисциплинарное нарушение.
— По какому поводу? - спросила она, не предлагая сесть.
— По поводу детей, которые пропадают, и записки, в которой упоминается ваша школа.
— Дети фантазируют.
— Взрослые тоже. Но мне сейчас интересны первые.
Он показал записку брата Леры.
Лицо директорши осталось почти прежним, только рот стал тоньше.
— Под школой нет ничего, кроме коммуникаций.
— Подвал есть?
— Техническое помещение.
— Доступ?
— Только персоналу.
— Подростки туда лазили?
— Нет.
Она ответила слишком быстро.
— У вас прекрасная интонация для слова "да", - сказал он.
— Вы меня в чем-то подозреваете?
— Пока только в любви к формальным ответам.
Софья стояла чуть сзади и делала вид, что рассматривает плакат о профилактике гриппа.
— Я хочу посмотреть подвал, - сказал он.
— Сейчас везде уроки.
— Вы учите чему-то в подвале?.
— Это нецелесообразно.
— А пропавшие дети целесообразны?
Она задержала взгляд на нем чуть дольше, чем требовал этикет, и наконец нажала кнопку на селекторе.
— Позовите завхоза.
Пока ждали, он прошелся взглядом по коридору. На стене висела доска почета. Девочки с бантиками, мальчики в пиджаках, одинаковая зубастая старательность. Под ними тянулась длинная батарея. Слишком горячая. От нее шел такой жар, будто школа не отапливалась, а пыталась что-то выжечь в себе изнутри.
Завхоз пришел с ключами, как приходят люди, которых уже давно перестало удивлять всё, кроме необходимости лишний раз спускаться по лестнице. Подвал находился в старом крыле. Дверь за спортзалом, покрашенная коричневой краской поверх десятков прошлых слоев.
Когда ее открыли, в лицо ударил теплый влажный воздух.
— Здесь трубы, склад и старая электрика, - буркнул завхоз. - Смотреть особо нечего.
Лестница вела вниз узко и неровно. Софья шла за детективом. Директор осталась наверху, сославшись на занятость. Правильнее было бы сказать: на естественное нежелание спускаться туда, где заканчиваются ее бумажные полномочия.
Внизу действительно был обычный школьный подвал. Трубы, побелка, швабры в углу, коробки со старыми плакатами, банки краски, запах сырости и пыли. Но обычность здесь держалась хуже, чем где-либо еще. Достаточно было сделать несколько шагов в дальний коридор, где лампа мигала раз в несколько секунд, и становилось ясно: место не любит, когда на него смотрят долго.
На стене у поворота что-то было нацарапано.
Он подошел ближе.
Не слова. Просто ряды коротких линий. Как если бы кто-то сидел и методично скреб кирпич ногтем или ключом, не рисуя ничего, кроме самого факта повторения.
— Это кто сделал? - спросил он.
Завхоз пожал плечами.
— Дети. Кто ж еще.
— И часто дети сидят в техническом подвале и царапают стену в темноте?
Тот ничего не ответил.
Софья посветила фонариком в угол.
— Тут перья.
Он присел. Действительно. Несколько серых перьев, прилипших к сырой пыли, и темное пятно, давно засохшее между плитами.
— Птица залетела, - сказал завхоз без уверенности.
— В подвал без окна.
— Через вентиляцию.
Детектив встал.
— Покажите дальнюю часть.
— Там тупик.
— Тем более.
За поворотом коридор сужался и заканчивался старой металлической дверью с навесным замком. Ничего особенного, если не считать того, что пол перед дверью был заметно чище, чем в остальных местах. Кто-то ходил здесь чаще. Или не давал пыли накапливаться.
— Что за дверью? - спросил он.
— Старый ход к соседнему корпусу. Закрыт.
— Давно?
— Еще до меня.
— Ключ.
— У меня только от замка сверху. Этот сменили.
— Кто менял?
Завхоз снова пожал плечами.
— Не помню.
В этот момент из-за двери донесся звук.
Не стук. Не шаги.
Короткий, сухой шорох, как будто по металлу провели чем-то легким и многоточечным.
Завхоз застыл.
Софья посмотрела на детектива.
Он не двигался несколько секунд, вслушиваясь.
Шорох не повторился.
— Крысы, - сказал завхоз слишком громко.
— С когтями по металлу? - спросил детектив.
— А вы у крыс интервью брали?
Он подошел вплотную к двери и приложил ладонь к холодному железу.
Ничего. Только слабая вибрация от труб где-то в стене. И все же ощущение было такое, будто за дверью не пространство, а чье-то терпение.
— Замок срезать можно? - спросил он.
Завхоз сразу посмотрел на Софью, как люди смотрят на младшего, когда надеются, что именно он отговорит старшего от дурной идеи.
— Сейчас нет, - сказала она до того, как он успел ответить. - Нужны бумаги. И вы сами потом убьете нас обоих, если там окажется труба и три дохлых голубя.
Он выпрямился.
— Верно. Убью.
Они поднялись наверх. Уже в коридоре, среди детских голосов и запаха столовской подливы, подвал казался почти приснившимся. Но только почти.
На выходе из школы он оглянулся.
На первом этаже, у лестницы в старое крыло, стояла девочка лет тринадцати. Рыжая, в черной кофте, с таким прозрачным лицом, будто его можно было стереть ладонью. Она смотрела на него без любопытства. Без страха. Просто оценивающе.
Он подошел.
— Как тебя зовут?
— Вика.
— Ты здесь учишься?
— К сожалению.
— Знаешь Леру Горину?
— Все знают Леру Горину.
— Что можешь сказать?
Девочка перевела взгляд на Софью, потом обратно.
— Она любила проверять, кто чего боится.
— И что проверила на себе?
— Что взрослые тупые.
Софья едва слышно вздохнула, но не вмешалась.
— Последний раз когда ты ее видела?
— За день до того как пропала.
— Где?
— В туалете.
— И?
— Она мыла руки и смотрела не в зеркало, а под раковину.
— Зачем?
— Сказала, что оттуда ночью иногда кто-то отвечает, если долго смотреть в слив.
Он ничего не сказал. Просто ждал.
— Я не шучу, - спокойно добавила девочка. - Она вообще уже почти не шутила в конце. Ходила как будто у нее в голове есть что-то интереснее людей. А это у двенадцатилетних обычно плохой знак.
— Про подвал она что-нибудь говорила?
— Говорила, что там снизу не темно, а просто кто-то все время лежит между светом.
Вот здесь даже Софья слегка повернула голову.
— И еще, - сказала девочка. - Она однажды сказала, что если оно когда-нибудь станет полным, город сразу поймет. Потому что птицы исчезнут совсем.
— Почему птицы?
Вика пожала плечами.
— Потому что сначала всегда они.
После этого она развернулась и ушла на урок так, словно разговор уже закончился еще до того, как начался.
На улице он долго не садился в машину.
Школа за спиной гудела обычной, раздражающе живой жизнью. Смех, крики, хлопки дверей. Всё как положено месту, где должно быть безопасно. И именно поэтому хотелось вырвать у здания фасад и проверить, что у него под ребрами.
Софья стояла рядом, засунув руки в карманы.
— Что думаете? - спросила она.
— Думаю, взрослые здесь либо безнадежно тупы, либо очень дисциплинированно слепы.
— Это почти одно и то же.
— Нет. Во втором случае они делают выбор.
Он посмотрел на часы. Полдень прошел, а день уже успел обрасти таким количеством дурных нитей, что к вечеру обещал превратиться в клубок.
— Едем к мойке еще раз, - сказал он. - Потом в церковь.
— Зачем?
— Потому что мне не нравится, когда в городе уже есть человек, который разговаривает так, будто успел опередить события. Это либо шарлатан, либо кто-то, кому письмо пришло раньше остальных. Оба варианта мне неприятны.
Софья кивнула.
Они сели в машину, и когда он завел двигатель, в кармане куртки тихо вибрировал телефон. Новый номер. Новое сообщение.
Он прочитал его не сразу. Сначала почему-то посмотрел в зеркало заднего вида. На пустую школьную площадку. На серое небо. На собственные глаза, в которых снова появилось то выражение, за которое его раньше одновременно уважали и старались обходить подальше.
Только потом открыл сообщение.
"Сегодня не ходите под землю. Оно уже слышало вас".
Он показал экран Софье.
Та прочитала и побледнела, но на этот раз не от страха. Скорее от того, что некоторые вещи, однажды начавшись, очень быстро привыкают к твоему номеру телефона.
Глава 3. Птицы
К мойке они поехали молча.
Не из той молчаливости, которая бывает между людьми, уже договорившими главное, а из другой, более неприятной. Когда слова еще возможны, но любое из них кажется либо преждевременным, либо слишком маленьким для того, что уже начало складываться вокруг.
Софья сидела, глядя в окно, и время от времени проверяла телефон, будто надеялась, что следующий сигнал все объяснит. Детектив держал руки на руле слишком спокойно. Это было у него старое. Когда внутри становилось хуже, снаружи все, наоборот, выравнивалось.
На перекрестке у хлебного киоска стояла женщина с пакетом и смотрела в одну сторону улицы так долго, что ее тело уже успело застыть в этой позе. Мимо нее шли люди, обходили, не задевая, как обходят столб или рекламный щит. Женщина не двигалась.
Он притормозил.
— Знакомая картина? - спросила Софья, не поворачивая головы.
— Пока нет.
— Здесь иногда зависают.
— В смысле?
— Просто стоят. Секунду. Две. Пять. Потом как будто вспоминают, что они люди, и идут дальше.
— И никого это не беспокоит?
— Беспокоит, - ответила она. - Но так, чтобы без последствий. Как плохой сон. Обсудили и забыли.
Женщина наконец моргнула, поправила пакет и пошла через дорогу, даже не оглянувшись по сторонам.
Он поехал дальше.
У мойки ветер гонял по бетону мокрую обертку и серые перья. Их стало больше. Вчера он видел в основном следы старой жизни: хлам, мусор, вымершую технику, следы подростков, въевшуюся в кирпич сырость. Сегодня место выглядело так, будто за ночь в нем что-то осторожно перетрясли. Не разнесли, не сломали, а именно подвинули внутри, как двигают предметы в чужой комнате люди, уверенные, что хозяин все равно ничего не докажет.
Он вышел из машины первым.
Софья догнала его у ворот.
— Мне не нравится, - сказала она тихо.
— Сильное наблюдение.
— Я серьезно. Здесь как-то... плотнее.
Он не стал спорить. Сам чувствовал то же самое. Воздух у мойки был гуще. Не физически, конечно. Просто взгляд цеплялся за предметы не так, как должен. Дольше. С трудом соскальзывал. Особенно со стеклянных поверхностей, даже самых маленьких.
Внутри бокса стало темнее, хотя небо снаружи было светлее, чем утром.
Он пошел сразу к той двери со стеклом.
Теперь отражение было хуже. Не страшнее, не явнее. Просто хуже. Мутное, как если бы стекло за ночь изнутри кто-то вытер грязной ладонью. Он увидел себя, Софью за плечом, квадрат света за воротами и что-то еще, слишком светлое, лежащее у дальней стены.
Он повернулся.
