Полная версия
— Это плохо.
— Знаю.
Парень поднял глаза. И в них было не сумасшествие, нет. Что-то даже хуже. Человек, который слишком хочет, чтобы ему не верили, потому что правда, которую он носит в голове, ему самому противна.
— Мы были у мойки. В старой. Там стекло. Половина двери. Я туда посветил. И увидел нас. А потом понял, что нас не столько.
— Что это значит?
— Ну... - он сглотнул. - Нас было трое. А в стекле как будто много. Как если бы темнота между нами тоже стояла. И у нее были руки. Не как руки. Длиннее. И они цеплялись за дверь изнутри.
— Лица видел?
Леха замер.
— Откуда вы знаете?
— Просто отвечай.
— Видел. Но не сразу. Сначала там было мое лицо. Потом рядом еще одно. А потом я понял, что оно не рядом. Оно как будто из двери выглядывает. И улыбается мне, хотя рот не двигается.
Мать громко выдохнула.
— Я же говорю, он после этого сам не свой. Может, хватит уже?
— Где эта мойка?
Леха назвал место. Детектив его уже примерно понял. Все та же южная зона, ближе к оврагу.
— Еще что-нибудь было?
— Через два дня Лера пришла ко мне. Просто так. Хотя мы почти не общались.
— О чем говорили?
— Она спросила, видел ли я "полного". Я не понял. Тогда она сказала, что пока он не полный, он только просит смотреть. А когда станет полный, он начнет приходить сам.
На кухне стало слышно, как мать дышит через рот.
— Что за "он"?
Леха медленно покачал головой.
— Она не объяснила. Только сказала, что под землей теперь кто-то учится ходить.
Мать встала резко, с таким звуком, будто стул ударили о плитку.
— Все. Хватит. Это уже ненормально.
— Это уже давно ненормально, - сказал детектив, поднимаясь.
Он вышел на улицу и почти сразу увидел, что фигура у церкви приблизилась. Теперь мужчина стоял уже не под фонарем, а у ограды, и лицо было видно.
Священник оказался моложе, чем он ожидал. Лет тридцать пять, может чуть больше. Резкие скулы, темные волосы, короткая борода, слишком прямой взгляд. Красивым его нельзя было назвать. Слишком неприятный рот. Слишком спокойное выражение, как у человека, который умеет не моргать тогда, когда другим этого уже хочется.
— Вы новый следователь, - сказал он..
— Вы местный аттракцион?
— Временно.
Губы священника едва заметно дернулись. То ли почти улыбка, то ли презрение к самой идее улыбаться.
— Отец Михаил.
— Поздравляю.
— Вам стоит завесить зеркало в комнате, где будете спать.
Детектив даже не вздрогнул. Только усталость в голове как будто стала плотнее.
— Это местная форма гостеприимства?
— Это совет.
— А если не завешу?
— Тогда, возможно, к утру у вас будет меньше поводов сомневаться в местных рассказах.
Некоторое время они просто смотрели друг на друга. И вот тут он понял, что Софья имела в виду. Первое ощущение от этого человека было почти физическим. Будто тебе в ладонь кладут холодную железку и предлагают держать. Никакой мягкости. Никакой попытки понравиться. Но при этом в нем не было фальши. И именно это раздражало сильнее всего.
— Вы давно в городе? - спросил детектив.
— Достаточно.
— Это сколько?
— Три дня.
— И уже даете советы следствию?
— Я даю советы человеку, который выглядит так, будто уже однажды смотрел туда, куда не следовало.
Это было сказано тихо, без нажима. И потому прошло глубже, чем хотелось.
— Кто вас сюда прислал?
Священник помолчал.
— Женщина.
— Имя?
— В письмах она пишет только букву "А".
— А вы всех женщин, пишущих вам буквы, слушаетесь?
— Только тех, кто присылает их до того, как что-то начинается.
Ветер тронул ветки над оградой. На секунду в окне церкви мелькнул отсвет лампады.
— Вы знали про детей?
— Я знал, что начнется с детей и животных.
— Откуда?
— Из письма.
— Покажете?
— Нет.
— Почему?
— Потому что вы пока не готовы прочитать его правильно.
Детектив коротко усмехнулся.
— Мои любимые люди. Те, кто знает больше, но ведет себя как загадочная язва.
— Мои любимые люди, - в тон ответил священник, - те, кто видел достаточно, чтобы перестать смеяться, но все равно цепляется за профессиональное высокомерие, будто оно его спасет.
На это уже нечего было ответить без перехода к банальной агрессии. А банальная агрессия всегда выглядела в таких разговорах жалко.
— Что вы знаете о шахтах?
— Что под городом кто-то обретает форму.
— Сколько раз вы это репетировали перед зеркалом?
Лицо священника не изменилось.
— Зеркала лучше не использовать без необходимости.
Вот тут он бы с удовольствием ударил его. Не из ярости. Из чистой эстетики. Чтобы нарушить этот слишком ровный тон.
— Вы понимаете, как это звучит?
— Лучше, чем вы понимаете, как звучат слова мальчика, который закрыл окно полотенцем.
Детектив шагнул ближе.
— Тогда говорите ясно.
— Ясно? Хорошо. Под городом нечто, что пока не имеет устойчивой формы. Оно собирает ее из того, что легче всего взять. Из мелкого. Из живого. Из того, что еще не закрепилось. Оно любит взгляд. Оно учится появляться сначала в отражениях. Если его не остановить, дальше отражения ему будут не нужны.
Некоторое время они смотрели друг на друга в полной тишине.
— И вы ожидаете, что я это приму?
— Нет. Я ожидаю, что вы вспомните, как однажды уже не приняли невозможное вовремя.
Это попало точно. Почти ювелирно.
Он почувствовал, как челюсть сжалась сама собой.
— Осторожнее.
— Вы не в том состоянии, чтобы меня пугать, - сказал священник. - Вы в том состоянии, когда любое новое зло либо добьет вас, либо наконец придаст вам цель.
И это, возможно, было самой оскорбительной правдой за день.
— Завесьте зеркало, - повторил он. - И не стойте ночью над водой дольше, чем нужно.
— Я похож на человека, который выполняет приказы по первой же лекции?
— Нет. Вы похожи на человека, который сначала ошибется, а потом начнет думать.
Священник развернулся и пошел к храму.
— Эй.
Он остановился, не оглядываясь.
— Если вы знаете что-то конкретное по детям, а не это религиозно-подвальное словоблудие, лучше скажите сейчас.
— Конкретно? - Священник все же повернул голову вполоборота. - Девочка еще жива. Мальчик, скорее всего, тоже. Но если вы найдете их не скоро, радости это не добавит.
— Откуда вы...
— Потому что если бы оно уже закончилось, в городе было бы гораздо тише.
Он ушел.
Детектив еще несколько секунд стоял у ограды, чувствуя, как внутри медленно поднимается то самое, давно знакомое сочетание злости и заинтересованности. Самая мерзкая смесь в его профессии. Именно она всегда вела его туда, куда не стоило.
Он вернулся в отдел почти в девять. В коридорах было полупусто. Где-то в дежурке работал телевизор без звука. Софья уже собиралась домой, но, увидев его лицо, остановилась.
— Что-то нашли?
— Адрес старой мойки.
— Это у оврага?
— Да.
— Туда ночью лучше не ехать.
— Вы тоже вступили в клуб фанатов местного духовенства?
Она моргнула.
— Вы его уже видели…
— К сожалению.
— И?
— И он отлично подошел бы на роль человека, которого первым подозревают в любой мерзости.
— Да, - неожиданно согласилась она. - Но он, кажется, не врет.
— Это не плюс. Лучшие психи редко врут.
Она помолчала, потом все же спросила:
— Вы правда завесите зеркало?
Он посмотрел на нее.
— Софья, скажите честно. У вас в городе вообще кто-нибудь еще остался с базовой когнитивной гигиеной?
— Нет, наверное, - ответила она слишком серьезно. - Поэтому я и спросила.
В архивной все осталось как было. Стол. Папки. Муха на подоконнике. За окном темный двор и слабый отсвет лампы над входом. Он закрыл дверь, сел и открыл блокнот.
Техникум. Лужа. Телефон.
Шахты. Свежая надпись. Клей, волос.
Подростки. Леха. Отражение, лишние руки.
Лера знала больше.
Священник. Либо полезный псих, либо полезный лжец.
Он поставил точку и впервые за весь день почувствовал настоящее утомление. Не нервное. Физическое. Такое, когда тело вдруг вспоминает, сколько часов провело в дороге, в разговоре, на ногах, в сыром тоннеле.
В отделе ему выделили служебную комнату на втором этаже бывшего общежития через квартал. Ключи лежали у дежурного. Он забрал их, прошел пешком и по дороге дважды поймал себя на том, что смотрит не по сторонам, а на стекла. Темные витрины закрытых магазинов. Окна. Машины. Лужицы под фонарями.
Ничего.
И именно это раздражало.
Комната оказалась тесной, но чистой. Кровать. Шкаф. Стол. Раковина. Одно окно во двор. Над столом зеркало в деревянной раме. Старое, с темными точками по краям.
Он поставил сумку у стены и несколько секунд молча смотрел на зеркало.
Потом взял полотенце из ванной и повесил поверх.
На всякий случай. Не потому что поверил. Просто потому что ему было плевать, насколько жалко это выглядит со стороны. Опыт учит не путать гордость с идиотизмом.
Он умылся ледяной водой, сел на кровать, снял ботинки и только тогда заметил, что телефон мигает уведомлением. Неизвестный номер. Сообщение пришло пятнадцать минут назад.
"Не ходите к мойке один".
Он перечитал.
Без подписи.
Номер местный.
Он набрал сразу. Абонент недоступен.
Секунд через десять пришло второе сообщение.
"И не смотрите, если услышите, что вас зовут снизу".
Он уставился на экран, потом резко поднял голову.
Тишина в комнате была полной. За окном едва слышно прошла машина. Где-то далеко хлопнула дверь.
Он подошел к окну. Отдернул занавеску.
Во дворе никого.
На мокром асфальте под желтым фонарем блестели тонкие полосы воды после вечерней сырости. Свет дробился в них, вытягивался и дрожал.
И тут снизу, почти прямо под окном, кто-то тихо сказал:
— Посмотри.
Голос был детский.
Совсем близко.
Детектив застыл.
Сердце ударило один раз, тяжело и глухо, будто его кулаком толкнули изнутри.
Голос повторил, уже тише:
— Посмотри вниз.
Он медленно отступил от окна.
Не потому что испугался. Хотя испугался тоже.
А потому что страх в его жизни давно стал вторичной реакцией. Первая была другой.
Память.
Он слишком хорошо помнил, как звучит момент, когда невозможное решает впервые обратиться к тебе лично.
Голос больше не повторялся.
Он простоял у стены, слушая тишину, еще минуту, потом аккуратно подошел обратно. Не к самому стеклу. Сбоку. Так, чтобы видеть двор краем зрения, не наклоняясь.
Никого.
Под окном только вода, пятна света и кривой силуэт дерева.
Он открыл телефон и быстро написал Софье: "Кто знает мой номер?"
Ответ пришел почти сразу.
"Только отдел. И Старостин. А что?"
Он не стал отвечать.
Сел на кровать, не раздеваясь, и достал из кармана пистолет. Положил рядом. Потом выключил свет, оставив только лампу у стола. И только тогда понял, что усталость ушла полностью.
Ее смыло. Начисто. Как всегда бывало в те моменты, когда действительность начинала подавать признаки жизни не по правилам.
Он сидел в полумраке и смотрел на полотенце, закрывающее зеркало.
Сначала ему казалось, что ткань слегка колышется. Но потом он понял, что это просто дрожит свет лампы.
Потом ему показалось, что за тканью будто бы есть объем, которого быть не должно. Не плоская поверхность. Что-то чуть выпирающее изнутри, словно зеркало стало глубже.
Он моргнул.
Полотенце висело неподвижно.
Почти.
В нижнем углу, где ткань не доходила до рамы, осталась узкая полоска стекла. И в ней что-то было.
Не движение.
Не фигура.
Слишком много темноты для обычного отражения.
Он не встал.
Просто сидел, очень медленно переводя взгляд выше, на складку ткани, на гвоздь в стене, на край стола. Не на эту полосу.
Тишина.
Потом из коридора донеслись шаги. Обычные, тяжелые, человеческие. Кто-то прошел мимо его двери. Скрипнули половицы. Кашель. Щелкнул выключатель в общей кухне.
Мир снова стал миром.
Он выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание.
Через минуту поднялся, подошел к зеркалу, не глядя вниз, и полностью закрыл стекло вторым полотенцем.
Когда он лег, сон пришел не сразу. И все это время ему казалось, что где-то под полом, очень глубоко, медленно и терпеливо что-то перебирает множеством мелких конечностей по сырой каменной стене.
Не пытаясь выбраться.
Пока нет.
Просто обучаясь ритму.
Уже почти на границе сна он понял, что именно тревожит его больше всего.
Не голос под окном.
Не сообщение.
Не надпись в шахте.
Даже не священник с его отвратительно уверенным лицом.
Хуже было другое.
За весь день никто, кроме мальчика в записке, не сказал одной вещи прямо. Но все крутились вокруг нее, даже не замечая.
Смотреть.
Лера запретила смотреть в лужу.
Леха увидел лишние руки в стекле.
Священник велел завесить зеркало.
Неизвестный написал не смотреть вниз.
Как будто в этом городе взгляд был уже не просто взглядом.
А чем-то, что всегда стоит чуть дороже, чем кажется.
И где-то под этой мыслью, на самом дне сознания, шевельнулась совсем мерзкая догадка.
Если оно хочет, чтобы на него смотрели,
то, возможно, оно уже знает, кто именно приехал в город.
И, возможно, уже смотрит в ответ.
На этом он все же уснул.
А ночью ему снился тоннель.
Мокрый, низкий, бесконечный.
По его стенам были приклеены лица. Детские, птичьи, человеческие, почти человеческие. Некоторые смотрели прямо. Некоторые вниз. Некоторые с закрытыми глазами. И пока он шел, все они медленно, с почти нежной синхронностью поворачивались в его сторону.
В конце тоннеля кто-то стоял на множестве рук.
Еще не человек.
Но уже пытающийся держать осанку.
А когда существо подняло голову, он увидел, что лица у него пока нет.
Только гладкая, влажная пустота, в которой отражался он сам.
.Глава 2. Отсутствие
Утром он проснулся не сразу.
Сначала услышал воду. Не дождь. Не кран. Что-то среднее. Редкие, тяжелые капли, падающие с одинаковым промежутком, как если бы где-то за стеной протекала труба и кто-то очень терпеливо считал время по ее неисправности.
Потом почувствовал затекшую шею, холод в ступнях и сухую ломоту в глазах. Только после этого открыл их.
Лампа у стола все еще горела. Полотенца на зеркале висели на месте. Пистолет лежал рядом, где он его и оставил. За окном было серо. Не утро в привычном смысле, а просто более светлый вариант вчерашней хмурой пустоты.
Он сел на кровати и несколько секунд смотрел на занавешенное зеркало.
Ничего не произошло. Ночью никто не стучал, не шептал, не тянулся из стекла. И все же он не испытал облегчения. Его вообще редко приносило отсутствие событий. Опыт давно научил: иногда молчание не опровергает угрозу, а просто отмеряет ей расстояние.
Он встал, подошел к окну и, прежде чем отдернуть занавеску, поймал себя на том, что прислушивается.
Во дворе было тихо. На мокром асфальте лежали клочья прошлогодней листвы. Под фонарем блестела тонкая полоска воды. Под самым окном никого.
Ни следов. Ни игрушки, которую мог бы оставить ребенок. Ни чего-то настолько театрального, чтобы мозг получил право сказать: вот, смотри, теперь у тебя есть подтверждение.
Только асфальт, трава у бордюра и ржавый бак у сарая.
Он открыл створку.
Холодный воздух вошел в комнату и принес с собой запах сырости, металла и далекого дыма. Где-то в соседнем дворе завели машину. Двигатель несколько раз кашлянул, будто не решался окончательно проснуться.
Он перегнулся ровно настолько, чтобы увидеть землю у стены здания.
Грязь там была разбита множеством старых следов. Накануне моросило, потом подмерзло, потом снова отпустило. К утру все расползлось в безликую кашу, где различить можно было только одно: ночью под окном кто-то ходил. Не один раз. И не обязательно один человек.
Это его не устроило.
Он оделся быстро, сунул телефон в карман, забрал ключ и вышел в общий коридор. Там пахло вареной капустой, мокрой шерстью и старыми обоями. На кухне кто-то гремел посудой. Из соседней комнаты доносился мужской кашель, глубже и тяжелее обычного, как будто легкие пытались не выдохнуть воздух, а вернуть его обратно.
На лестнице он столкнулся с женщиной в махровом халате. Та несла пустое ведро и, увидев его, прижалась к перилам так, словно он был не человеком, а выдвинутым в проход шкафом.
— Доброе утро, - сказал он.
Она посмотрела мимо его лица, на плечо, потом на ступени.
— У нас тут ночью кто-то под окном стоял? - спросил он.
Женщина моргнула.
— Где?
— Под моим. Второй этаж, со двора.
— Не знаю, - ответила она слишком быстро. - Я сплю крепко.
И пошла вниз, не прибавляя шага, но как-то сразу оказываясь дальше, чем должна была.
Отдел встретил его так же, как и накануне: лампами, которые горели безо всякой охоты, пылью в щелях и ощущением, что здесь давно привыкли работать на износ, но никогда не привыкали к самой работе.
Софья уже была на месте. Сидела за столом в дежурной комнате, обложившись бумагами, и ела что-то из пластикового контейнера. Увидев его, быстро закрыла крышку, словно ее застали за чем-то неприличным.
— Вы рано, - сказала она.
— Вы тоже.
— Я тут всегда рано.
— Полезная травма.
Он прошел в архивную, повесил пальто на спинку стула и сразу спросил:
— Кто из отдела мог дать мой номер кому-то со стороны?
Софья замерла в дверях.
— Со стороны кому?
— Это я у вас спрашиваю.
Она вошла, закрыла дверь и поставила на стол две папки.
— Старостин, дежурный, кадровик. Если сильно захотеть, еще пол-отдела. У нас тут не секретный объект.
— Отлично. Значит, кто угодно.
— Что случилось?
Он показал ей телефон. Сообщения она прочитала молча. Потом подняла взгляд.
— Это не я.
— Я не настолько плохо разбираюсь в людях.
— Некоторые бы поспорили, - буркнула она и тут же, видимо, сама пожалела о тоне. - Простите.
— Не прощу. Дальше.
Софья села напротив.
— Номер могли взять из карточки на вахте. Или из бумаги на заселение. Или просто кто-то услышал и передал. Город маленький. Здесь информация течет быстрее воды и почему-то воняет примерно так же.
— А голос под окном тоже у вас так течет?
Она нахмурилась.
— Какой голос?
Он не ответил сразу. Посмотрел на нее, пытаясь понять, играет она или действительно не понимает. В молодом лице было слишком мало навыка для хорошей лжи.
— Ночью кто-то сказал мне посмотреть вниз, - произнес он наконец. - Детский голос. Почти под окном. После двух сообщений с предупреждением.
Софья побледнела не театрально, а неприятно быстро, как люди бледнеют от внезапно найденной внутри себя чужой мысли.
— Вы выглянули?
— Нет.
— Правильно.
— Спасибо, отец Михаил.
Она коротко дернула губой. Не обиделась. Просто не до того было.
— У нас... - она запнулась. - У нас иногда дети так шутят. Ну, раньше. До всего этого. Сейчас уже нет.
— До всего этого?
Софья опустила глаза в бумаги.
— После исчезновений родители начали таскать мелких домой до темноты. Во дворах пусто. Вечером никого. Даже подростки теперь держатся кучей. По одному редко ходят.
— Значит, детский голос под окном не вписывается.
— Значит, не вписывается.
Он кивнул.
— Хорошо. Что у нас по третьему ребенку, который объявился?
Софья оживилась неохотно, как человек, которому предлагают перейти от дурного сна к обычной бюрократии.
— Мальчик. Князев Артем, одиннадцать лет. Пропадал сутки. Нашли утром в промзоне, за автомойкой. Сам дошел до дома, если верить матери. Но...
— Но?
— Он почти не разговаривает. И руку не поднимает. Левую. Врачи сказали, травмы нет. Нервного тоже вроде ничего. Как будто просто... перестала работать.
— Где он сейчас?
— Дома. Старостин хотел еще раз опросить, но мать уперлась. Сказала, вы ночью ребенка не забрали, теперь днем тоже не трогайте.
— Правильно сказала.
Он поднялся, взял карту города и снова положил на стол. Провел ногтем по южной части.
— Автомойка вот здесь?
— Да. Чуть ниже оврага.
— Рынок, гаражи, техникум, старая мойка, спуск к выработкам. Слишком много детей для одного сектора.
— Я тоже так подумала.
— И никого это не смущает?
Софья пожала плечами.
— Здесь людей проще смущает священник, чем статистика.
Дверь распахнулась без стука. Старостин вошел с той усталой поспешностью, которая бывает у людей, вынужденных с утра решать что-то мелкое и стыдное.
— Уже работаете, - сказал он, будто это было слегка подозрительно.
— Иногда случается, - ответил детектив.
Старостин перевел взгляд на Софью и на телефон у него в руках.
— Что-то не так?
— Все так. Кто дал мой номер по заселению?
Старостин моргнул.
— А зачем?
— Потому что мне ночью писали предупреждения.
Лицо у него не дрогнуло. Слишком гладко для человека, которого новость застала врасплох.
— Я никому не давал, - сказал он.
— А кто мог?
— Да кто угодно. Вахта, дежурка, бухгалтерия, если им совсем делать нечего. А что за предупреждения?
— Не ходить к мойке одному. И не смотреть вниз, если позовут снизу.
Старостин криво хмыкнул, будто услышал нечто среднее между сплетней и дурной шуткой.
— Ну вот. Уже началось.
— Что именно?
— Местное. Как только кто-то новый появляется, его сначала пугают. Особенно если это человек не отсюда. Проверяют, проще говоря.
— Проверяют на что?
— На вменяемость. На понты. На то, сколько в нем город выдержит.
— Очаровательно.
Старостин развел руками.
— Периферия. Люди здесь странные.
— Люди везде странные, - сказал детектив. - Здесь просто хуже притворяются.
Он пододвинул к себе папку с материалами по Артему Князеву.
— Машину дадите?
— Куда?
— К мальчику. Потом к автомойке. Потом в школу.
— В школу зачем?
— Потому что у нас уже есть записка про "под школой кто-то ходит на руках", дети, которые что-то видят, и город, в котором взрослые последовательно выкидывают из дел все, что не лезет в их тухлый реализм. Мне интересно, насколько это системно.
Старостин шумно выдохнул, но спорить не стал.
— Возьмите серую. Только там печка барахлит.
— Прекрасно. Люблю, когда техника отражает уровень расследования.
Когда он вышел во двор, небо все еще висело низко, как мокрый потолок. Ветер шевелил флаг на здании отдела, но так лениво, словно ткань тоже не видела смысла стараться. Машина завелась со второго раза. Печка действительно работала через унижение: либо молчала, либо вдруг выдавала в салон такой поток горячего воздуха, будто пыталась компенсировать годы бездействия.
Дом Князевых стоял почти на самом выезде из старой части города. Деревянный, перекошенный, с пристроенной позже верандой, которую кто-то красил зелёной краской лет десять назад и с тех пор больше не трогал. Во дворе висело белье. Детские футболки, мужские майки, две наволочки с выцветшими медведями. На веревке они колыхались ровно и безжизненно, как флаги маленькой капитулировавшей страны.
Ему открыла женщина в шерстяной кофте, застиранной так, что цвет нельзя было определить даже при желании. Лицо у нее было молодое, но уже с тем типом усталости, который делает возраст бессмысленным.
— Из полиции? - спросила она сразу.
— Да.
— По Артему?
— По нему.
Она не стала его впускать. Сначала оглянулась вглубь дома, потом вернулась взглядом к нему.
— Мы уже все сказали.
— Значит, повторите мне.
— Ему плохо.
— Поэтому я и пришел.
Она поджала губы.
— От вас ему лучше не станет.
— От меня и не требуется лечебный эффект.
Только после этого она отступила.
Внутри пахло супом, йодом и сырым деревом. В маленькой комнате у окна на диване сидел мальчик. Худой, стриженый неровно, в спортивных штанах и толстовке с облезшей надписью. Левая рука лежала у него на коленях так, как иногда кладут чужую вещь, временно не зная, куда ее деть. Не согнута, не напряжена, просто почти не участвовала в нем.
— Артем, - сказала мать, - поговори.
Мальчик поднял глаза на детектива. Не испуганные. Не сонные. Пустые было бы слишком просто. Скорее утомленные, как у человека, которому за последние сутки слишком много раз пришлось смотреть на лица, ожидающие от него нормальности.
