Полная версия
У самых ступеней лежала белая птица, домашняя, почти наверняка чья-то. И у нее между перьями торчала узкая синяя ленточка. Такая же, как обрывок у техникума.
Софья увидела это тоже.
— Это не случайный сброс, - тихо сказала она.
— Нет.
Он выпрямился и посмотрел на вход в церковь.
— Оно сюда пришло? - спросил он у священника.
— Нет. Оно проверяет границы.
— Какие именно?
— Те, через которые пока не может пройти так, как хочет.
— И вы, конечно, это знали.
Священник перевел взгляд с птиц на него.
— Я знал, что станет больше.
— После чего?
Короткая пауза.
— После того как девочка вернулась.
Вот тут он очень медленно повернул голову.
— Объясните.
— Оно ее потеряло. А потеря в таких случаях ускоряет рост.
— Вы сейчас импровизируете или действительно понимаете, что несете?
— Я понимаю достаточно.
— Тогда говорите нормально.
Священник выдержал его взгляд.
— Пока оно собирает себя неудачно, ему нужно много материала. Птицы были дешевой формой. Дети лучше. Но если добыча уходит, оно начинает нервничать. И повторяет попытки чаще.
Софья стояла чуть позади, бледная и молчаливая.
— Почему церковь? - спросила она.
— Потому что здесь много отражающих поверхностей, - ответил священник. - Витражи, лампады, стекло. И потому что раньше здесь уже пытались от него закрываться.
— Кто пытался?
— Те, кто помнил прошлый раз.
В толпе кто-то крестился. Кто-то быстро увел ребенка. Старухи шептались, явно уже сплетая происходящее с полузабытой аварией и всем тем, что город десятилетиями держал под языком как незаживающую язву.
Детектив наклонился к одной из птиц еще раз.
Дуга.
Не просто дуга. Если достроить мысленно, получится не круг и не полумесяц. Что-то вытянутое. Сегментированное. Как пробный набросок очень длинного тела.
Ему стало физически холодно.
Не от страха. От внезапной четкости.
Птицы не просто умирали.
Их каждый раз располагали в сторону формы, которую оно пыталось понять.
Он выпрямился.
— Всем разойтись, - сказал он громче. - Быстро.
Толпа не сразу, но подчинилась. Город вообще хорошо умел пятиться, если с ним говорили достаточно уверенно.
Они остались втроем во дворе: он, Софья и священник.
— Вы спускались в шахты за чем-то конкретным? - спросил детектив.
На этот раз вопрос был уже не из раздражения. Из почти усталой уверенности, что еще одна ложь просто сдвинет время в нужную тварям сторону.
Священник долго молчал.
Слишком долго.
Потом сказал:
— Да.
— За чем?
— Не важно.
— Врете.
— Нет. Не важно именно сейчас.
— Для меня важно все, что заставляет вас полезть первым туда, где потом начинают исчезать дети.
Софья резко перевела взгляд с одного на другого. Вот теперь разговор выходил из привычной дурной мистики в нормальную, человеческую область подозрения.
— Я был там до детей, - сказал священник.
— Тем хуже для вас.
— И тем лучше для вас, потому что я хотя бы знаю, куда не нужно идти вслепую.
Детектив подошел ближе.
— Тогда ведите.
Это слово изменило выражение лица священника впервые за все время. Не сильно. Но достаточно. В нем мелькнуло что-то похожее не на страх даже, а на расчет, которому пришлось пересобраться на ходу.
— Не сегодня, - сказал он.
— Сегодня.
— Нет.
— Я не спрашивал.
— А я не подчиняюсь вам.
— Тогда подчинитесь количеству трупов, - сказал детектив тихо и показал на дугу из птиц. - Потому что если Лера сказала правду хотя бы наполовину, следующей попытке уже не хватит воробьев.
Священник посмотрел на птиц. Потом на него. Потом, очень коротко, куда-то вниз, в мокрую плитку между ними.
И этого было достаточно, чтобы понять: да, он уже видел внизу что-то такое, после чего нормальные люди не выбирают тон и формулировки. Они просто уходят. А этот не ушел. Этот вернулся. И именно поэтому он был опаснее любой провинциальной экзотики в рясе.
— После заката нельзя, - сказал священник.
— Почему?
— Потому что в темноте оно уже не путает отражение и проход.
Вот теперь даже Софья ничего не сказала. Потому что некоторые фразы слишком отвратительны своей логикой, чтобы спорить с ними сразу.
Он посмотрел на часы. День клонился к вечеру.
— Хорошо, - сказал он. - Тогда завтра на рассвете.
Священник кивнул.
Слишком быстро.
И это тоже было плохим знаком.
Когда они уезжали, по крыше церкви что-то тихо скатилось и ударилось о водосток. Они одновременно подняли головы.
Еще одна птица.
Она лежала на краю, слабо дергая крылом, будто не понимала, что уже опоздала к собственной смерти.
Софья отвернулась первой.
А он смотрел, пока птица не перестала двигаться.
Не потому что хотел.
Потому что начинал понимать, как работает этот город.
Здесь все повторялось до тех пор, пока ты либо не замечал рисунок, либо не становился его частью.
Глава 5. Свидетель
К ночи город стал тише не потому, что успокоился, а потому, что начал прислушиваться.
Это было почти физическое ощущение. Как если бы улицы, дворы, крыши, все эти облезлые фасады и мокрые провода внезапно собрались вокруг одной мысли и теперь ждали, кто сорвется первым. После церкви, после дуги из мертвых птиц, после Леры с ее тихим, не по возрасту уставшим голосом даже обычные фонари казались включенными не для людей, а для чего-то другого. Для того, что уже давно училось различать свет не как помеху, а как способ точнее видеть добычу.
В отдел они вернулись, когда во дворе уже горела желтая лампа над входом и на мокром бетоне дрожала ломаная тень флагштока. Старостин стоял под козырьком и курил с той сосредоточенной ненавистью, с какой курят люди, которым сигарета давно не нравится, но еще помогает не бить кулаком стены.
Увидев их, он бросил окурок в лужу.
— Ну?
— Птицы не случайность, - сказал детектив.
— Это я уже понял по вашим лицам. Еще что?
— Завтра на рассвете идем в шахты.
Старостин молчал несколько секунд. Достаточно долго, чтобы стало ясно: сейчас будет либо крик, либо честность. Крик был бы проще. Честность всегда выходила из людей хуже.
— Нет, - сказал он.
— Да.
— Нет.
— У вас маленький словарь.
— У меня нормальный инстинкт самосохранения. В отличие от вас.
Детектив снял пальто, не торопясь, как будто разговор вообще не заслуживал скорости.
— Вы не идете.
— Я не пускаю.
— На каком основании?
— На основании того, что у меня и так дети пропадают, люди в истерике и слухи про чертовщину поползли уже быстрее официальных бумаг. Мне только вашей героической смерти под завалом не хватает.
Софья стояла чуть в стороне и делала вид, что ищет что-то в сумке. На самом деле просто не хотела оказаться между ними в тот момент, когда оба начнут говорить не то, что положено, а то, что уже давно накопилось.
— Вы прекрасно знаете, - сказал детектив, - что мы идем не за героизмом.
— А за чем? За доказательством того, что вам снова повезло угодить в правильный ад?
Это прозвучало злее, чем, возможно, сам Старостин планировал. Но поздно. Фраза уже легла в пространство и стала частью комнаты.
Детектив посмотрел на него почти с интересом.
— Вы меня сейчас оскорбить хотели или понять?
— Я хотел, чтобы вы хоть раз за день остановились.
— Поздно.
— Не поздно. Пока еще нет.
— Для Дани, возможно, уже да.
Старостин отвел взгляд первым. Именно это и выдало его больше всего. Не злость, не усталость, не привычную административную скользкость. А короткое, почти невидимое отступление глаз. Как у человека, который и сам слишком часто думал о том же самом и уже заранее ненавидел любого, кто скажет это вслух.
— Завтра, - повторил детектив. - На рассвете.
— Я людей не дам.
— И не надо.
— Тогда вы никуда не пойдете.
— Посмотрим.
Он прошел мимо, толкнув плечом дверь в архивную. Софья проскользнула следом и закрыла за собой.
В комнате пахло мокрой бумагой, чернилами и железом от батареи. На столе лежали карты, вырезки, списки адресов, фотографии птиц, школьные журналы, блокнот с его короткими записями. Все это уже перестало быть делом. Начало становиться средой.
Софья села напротив, провела ладонями по лицу и сказала:
— Я не уверена, что хочу это говорить.
— Тогда не говорите.
— Но если не скажу сейчас, потом будет глупо.
Он поднял голову.
— Говорите.
Она помолчала, как будто подбирая не слова, а безопасную степень точности.
— Мне кажется, у нас есть еще кто-то. Не тот, кто пишет сообщения. Другой.
— Почему?
— Потому что Леру кто-то все-таки увидел бы, если бы она просто вышла сама и ушла. Даню кто-то точно увидел бы, если бы его тащили. Артем вернулся с промзоны, но его никто не встретил по дороге. И еще. Все это время слишком много людей говорят "я почти видел", "мне показалось", "был какой-то длинный", "кто-то стоял". Как будто кто-то постоянно оказывается рядом до того, как случится главное, и все равно остается вне фокуса.
Он слушал и не перебивал.
Софья это заметила и продолжила увереннее:
— Если монстр, или кто оно там, пока не может нормально далеко выходить, значит, кто-то должен быть ближе. Кто-то человеческий. Или выглядящий достаточно человеческим. Кто-то, кто знает места, видит детей, может вести их не силой, а словами.
— Посредник.
— Да. Или свидетель, который все время оказывается рядом слишком вовремя.
Он постучал ручкой по столу.
Это была не новая мысль. Просто до сих пор она у него крутилась боком, как что-то не очень приятное, но пока не собранное в форму. А теперь форма появилась.
— Кого вы имеете в виду? - спросил он.
Софья посмотрела на него с выражением, в котором раздражение и неловкость сошлись почти идеально.
— Вы и сами знаете.
— Священник?
— Он слишком очевиден, - ответила она. - И это меня бесит. Потому что я почти хочу, чтобы дело было в нем. Было бы красиво, просто и отвратительно по канону. Но он либо действительно знает что-то раньше нас, либо очень талантливо делает вид. И еще... - она замялась. - У него нет этого ощущения.
— Какого?
— Бытовой липкости. Понимаете?
Он усмехнулся.
— Почти.
— У нас в городе есть люди, которые могут сделать гадость, а потом идти за хлебом. Есть те, кто сплетничает у калитки, пока у соседей горе. Есть те, кто засыпает яму и молчит. У священника другое. Он неприятный, да. Но не мелкий. А мне кажется, здесь есть кто-то мелкий. Кто-то, кто носит это рядом с собой, не понимая масштаба. Или понимая слишком по-человечески.
Это было сказано хорошо. Не красиво, а именно хорошо. Потому что он сам думал примерно о том же, только грубее.
— Кто? - спросил он.
— Пока не знаю.
— Тогда будем искать тех, кто слишком близко стоял к детям до исчезновений. Учителя, подростки, соседи, родственники, продавцы, кто угодно.
— И тех, кто первым говорил про лужи, подвалы, стекла, - добавила Софья. - Не как слух. А как будто уже видел.
Он кивнул.
— Завтра с утра шахты. Потом возвращаемся и поднимаем весь круг вокруг Леры и Дани. Отдельно тех, кто видел Леру у школы, у техникума и возле ливневки. И еще мне нужен Леха. Нормально, без матери над душой.
— Хорошо.
Она уже встала, когда он вдруг спросил:
— Вы боитесь?
Софья остановилась у двери, не оборачиваясь.
— Очень.
— Тогда почему остаетесь?
Теперь она все-таки повернула голову.
— Потому что, если сейчас отойти, потом всю жизнь придется делать вид, что я просто из тех, кто ничего не заметил. А я уже заметила.
После ее ухода он еще минут десять сидел один и смотрел в карту.
Южный сектор лежал под лампой, как вскрытая кожа. Все линии, отметки, провалы, старая промзона, школа, техникум, мойка, котельная, ливневки, старые дома, церковь, линия бывших выработок. Слишком много связей для случайности, слишком мало ясности для уверенности. Его больше всего раздражало, что рисунок уже почти собрался, но продолжал ускользать на последнем шаге, как бывает с лицом во сне. Ты знаешь, что видишь его. Но стоит захотеть рассмотреть, и черты расползаются.
Телефон лежал рядом.
Молчал.
И это было хуже новых сообщений.
Около девяти он поехал к дому, где жила Лера. Не потому что ожидал застать ее там, понятно. Девочку увезли в районную больницу. Но место, где ребенок жил до исчезновения, часто говорило больше родителей. Тем более таких родителей, у которых в показаниях все рассыпается уже к третьему вопросу.
Дом стоял на тихой улице, где грязь на дороге успела стать постоянной географией. Три окна, узкий двор, коричневый забор, скамейка у калитки. Свет горел только в кухне. Остальные комнаты тонули в темноте.
Ему открыла тетка Леры, как она сама представилась. Не мать. Крупная, с сухими руками и лицом, которое привыкло быть практичным. Именно такие женщины потом держат дома на себе и не позволяют никому называть это подвигом.
— Она в больнице, - сказала тетка сразу.
— Я знаю.
— Тогда что вам нужно?
— Комната Леры.
Она не удивилась. Только посмотрела на него слишком долго, потом отступила.
— Пять минут.
В доме пахло стиральным порошком, кошачьим кормом и чем-то сладким, оставшимся от дешевого шампуня. Девичья комната оказалась маленькой, угловой. Кровать у стены, стол, зеркало на шкафу, полка с книгами, тетради, дешевые браслеты, наушники, два плаката и странная, почти взрослая нелюбовь к лишним вещам. Здесь не было хаоса, но и аккуратностью это не выглядело. Скорее как будто девочка давно жила в режиме внутреннего отъезда.
Он вошел, не касаясь ничего сразу.
— Она в последнее время странная была, - сказала тетка у него за спиной. - Не как в фильмах, если вы про это. Без истерик. Наоборот. Слишком тихая. Смотрела иногда в одну точку и как будто кого-то слушала.
— С кем дружила?
— Со всеми понемногу и ни с кем нормально. Такая уж. Характер был мерзкий, если честно.
— Мерзкий как?
— Умная слишком. Не по-детски. Все видела, всех насквозь. Таких или любят, или ненавидят. А обычно и то, и другое.
Он открыл тетрадь на столе.
На полях рисунки. Не цветочки, не сердечки, не банальная дребедень. Схемы. Линии. Кружки. Длинные сегменты, соединенные между собой. Некоторые были похожи на карту метро, если бы человек рисовал ее в лихорадке. Некоторые на позвоночник, который кто-то пытался вспомнить по памяти, не имея перед глазами тела.
— Она это рисовала давно?
Тетка подошла ближе, глянула.
— Да черт ее знает. Видела иногда. Думала, ерунда подростковая.
Он перелистнул дальше.
На одной странице мелко, почти в столбик, было написано одно и то же слово.
смотри
смотри
смотри
смотри
Потом почерк сбивался, буквы вытягивались, будто рука устала или стала не до конца своей.
Ниже карандашом:
если долго не смотреть, оно злится
если долго смотреть, оно думает, что ты согласен
Он почувствовал, как внутри что-то холодно встает на место.
— Вы это читали?
— Нет, - сказала тетка. - Я в ее тетради не лезу. Не лезла.
— Зря.
Он подошел к зеркалу на шкафу.
Обычное дешевое зеркало. По краю наклейки. Стертая от времени царапина в нижнем углу. Вроде бы ничего. Но на раме, с обратной стороны, где не видно с первого взгляда, был повязан темный шнурок. Не как украшение. Как если бы его завязали специально, чтобы что-то отметить.
Он снял шнурок.
На узле висела маленькая птичья косточка.
Тетка выдохнула у него за спиной так шумно, что это почти прозвучало как плач.
— Это не ее, - сказала она сразу.
— Конечно.
На подоконнике стояла банка с дождевой водой. Грязной, с листьями на дне.
— Зачем это?
— Не знаю, - ответила тетка. - Недавно принесла. Я хотела вылить, она не дала. Сказала, это "не просто вода".
Он уже хотел спросить что-то еще, когда заметил под кроватью коробку. Вытащил.
Внутри лежали всякие подростковые мелочи, но среди них было и другое: мертвое птичье крыло, высохшее до легкости бумаги. Несколько цветных колец. Бусина. Билет на автобус. Обломок зеркальца. Фотография. И клочок бумаги с одним адресом.
Старая мойка.
Без номера дома, без пояснений. Просто два слова, написанные быстро и зло.
— Кто-нибудь знал, что она туда ходит?
— Я нет.
Он убрал бумажку в карман, остальные вещи сфотографировал телефоном и снова посмотрел на тетрадь.
— У Леры был кто-то старше? Кто-то, кому она доверяла?
Тетка усмехнулась без радости.
— Она никому не доверяла. Но слушала одного человека.
— Кого?
— Соседа. Пожилой. Через два дома. Он раньше в техникуме сторожем был, потом пил, потом бросил, потом опять начал. С детьми иногда разговаривал, не как извращенец, если вы об этом, а как сумасшедший, который считает себя умнее города. Она к нему заходила иногда.
— Имя?
— Кузьмич. Все его так зовут.
Это уже было что-то.
Он вышел из дома в начале десятого. Дождь почти прекратился, но воздух стал еще сытее влагой. Лужи под фонарями блестели, как глазные яблоки, и он снова поймал себя на том, что не хочет смотреть в них слишком долго.
Кузьмич жил действительно через два дома. Калитка была открыта. Во дворе росла дикая сирень, давно потерявшая всякий вид, у сарая стоял велосипед без переднего колеса, а под навесом горел тусклый свет.
Детектив постучал в дверь.
Открыл ему старик, высокий, сутулый, с лицом, которое алкоголь не успел испортить до конца именно потому, что там и без него было чем заняться: резкие кости, тяжелые веки, впалые щеки. Глаза, впрочем, были трезвыми. И очень внимательными.
— Вы Кузьмич?
— Для чужих да.
— Полиция.
— Вижу. Заходите.
Внутри пахло табаком, металлом и чем-то горячим, не супом даже, а просто едой, которую готовят для того, чтобы не умереть, а не для удовольствия. На столе лежала раскрытая книга по горному делу, рядом стакан и нож.
— Лера к вам ходила, - сказал детектив без вступления.
Старик не стал делать вид, что удивлен.
— Ходила.
— Зачем?
— Слушать.
— Что именно?
Кузьмич сел, не приглашая его. И это почему-то выглядело не хамством, а равенством.
— Истории. Про шахты. Про город. Про то, что здесь раньше было.
— И что же здесь было?
— Все то же самое, только люди моложе и глупее.
— Конкретнее.
Старик долго смотрел на него.
— Вы ведь не местный. Это видно.
— Уже слышал.
— Тогда поймете не сразу. Здесь под землей всегда было что-то не так. Не потому что черти, проклятия или мертвецы. Это для пьяных. Нет. Просто есть места, которые долго лежат под человеком и запоминают слишком многое. А потом начинают обратно.
— Обратно что?
— Отвечать.
Он говорил не как сумасшедший и не как мистик. Хуже. Как человек, который давным-давно выбрал для своих выводов точную, спокойную интонацию, чтобы иметь шанс не выглядеть окончательным идиотом.
— Лера что-то видела? - спросил детектив.
Кузьмич кивнул.
— Да.
— Что?
— Сначала лужу. Потом стекло в старом классе техникума. Потом, кажется, уже живое.
— "Живое" это очень удобное слово.
— А у вас есть точнее?
— Нет. Пока нет.
Старик налил себе воды, не спрашивая его.
— Она пришла ко мне недели за две до исчезновения. Спросила, правда ли, что под техникумом есть старый ход к выработкам. Я сказал, правда. Тогда она спросила, может ли что-то сначала показаться в воде, а потом уже выйти в стену. Я сказал, может что угодно, если долго на это смотреть. На следующий день она принесла мертвую птицу.
— Зачем?
— Хотела, чтобы я объяснил, почему крыло вывернуто как у человека локоть.
Он почувствовал, как зубы сами собой сжались.
— И что вы сделали?
— Сжег птицу.
— А ей что сказали?
— Сказал, чтобы не ходила одна.
— Послушала?
— Нет.
Старик посмотрел на него очень сухо и очень трезво.
— Такие дети редко слушают вовремя. Они думают, что взрослые просто опоздали в понимании.
— И были правы?
Кузьмич чуть пожал плечом.
— Часто.
— Почему вы не пришли в полицию раньше?
На этот вопрос старик усмехнулся уже почти беззлобно.
— Потому что я здесь родился. И знаю, что полиция у нас приходит либо слишком рано и мешает, либо слишком поздно и оформляет. А в промежутке ей обычно не до того.
Это было сказано настолько спокойно, что спорить стало бы мелко.
— Что еще Лера вам говорила?
— Что оно пытается стать длиннее, чем уже получилось. Что птицы были плохой памятью для формы. Что дети лучше, потому что у них больше "мягких мест". Это ее слова, не мои.
В комнате стало тесно.
— Она говорила, куда собиралась идти в тот день?
— К мойке. Сказала, там "слышнее". Я спросил, кого именно. Она ответила: "того, кто еще не умеет, но очень старается".
Вот теперь картина окончательно начала сворачиваться в мерзкую, но узнаваемую спираль.
— Вы сами спускались в шахты в молодости? - спросил он.
— Конечно.
— И что видели?
Кузьмич помолчал.
— Всякое. Но один раз, после аварии, я видел в боковом ходе много дохлых птиц. Они лежали не кучей. Будто кто-то пытался из них сделать одну длинную штуку. Тогда я думал, шахтеры спятили от газа и развлекаются. Потом понял, что никто из шахтеров к тому ходу и близко не подходил.
— Почему не рассказали это раньше?
— Кому? Газете? Участковому? Вашему Старостину, когда он еще бегал в коротких штанах? - старик криво усмехнулся. - Города вроде нашего живут так долго только потому, что умеют договариваться о забвении. Иначе бы каждый второй здесь пил без остановки, а каждый первый уже бы повесился от общего знания.
Это было, к сожалению, умно.
— Последнее, - сказал детектив. - Лера кому-то еще доверяла?
— Доверяла? Нет. Но за ней кто-то ходил.
— Кто?
— Мужик.
— Какой мужик?
— Не знаю. Не местный. Или просто один из тех, кто умеет не запоминаться. Я видел его дважды. Один раз у техникума. Один раз у школы. Стоит и как будто вообще не про девочку. Но все время в нужной близости.
— Почему не сказали об этом сразу?
— Потому что вы сначала должны были спросить правильно.
Убить его сейчас было бы непродуктивно, хоть и почти приятно.
— Опишите.
Старик закрыл глаза на секунду, будто собирая лицо из обрывков.
— Средний рост. Куртка темная. Шапка серая. Обычный. Слишком обычный. И походка... не знаю. Не местная.
— Это как?
— Как будто не боится грязи здесь. Наши идут по этой улице и заранее знают, куда нога провалится. А этот шел слишком ровно.
Вот это было уже полезно.
Когда он вышел от Кузьмича, часы показывали почти одиннадцать. Город к этому времени не уснул, а просто погрузился глубже в собственную настороженность. На одной улице лаяла собака, но коротко, неуверенно. На другой подростки курили у забора и говорили шепотом, как будто громкий голос уже мог кого-то заинтересовать.
Он не пошел сразу в комнату. Вернулся в отдел. Там горел свет только в дежурке и у Старостина.
Софья, к его удивлению, тоже была там. Сидела в архивной, поджав под себя одну ногу, и листала школьные фотографии старых выпусков.
— Вы еще здесь?
Она подняла голову.
— А вы?
— Справедливый вопрос.
Он рассказал ей про Лерину комнату, тетрадь, птичью косточку, адрес мойки и Кузьмича. Про мужика, который дважды мелькал рядом с девочкой, но не запомнился.
Софья слушала, не перебивая, только один раз поднесла руку ко рту, когда он упомянул фразу про "мягкие места".
— Значит, я была права, - сказала она тихо. - Есть кто-то еще.
— Похоже.
— И он обычный.
— Настолько, что это почти выглядит как навык.
Она подвинула к нему старую школьную фотографию класса. Черно-белую, с датой внизу.
— Смотрите.
Он посмотрел.
Дети, учительница, задний ряд мальчишек, типичный школьный мертвый парад. Сначала ничего. Потом глаз зацепился.
В углу кадра, чуть в стороне, за стеклом двери, стоял человек.
Не учитель. Не ученик. Взрослый. Лицо расплыто, будто движение, но поза очень спокойная.
— Это кто?
— Никто не подписан, - сказала Софья. - Я нашла еще три снимка того периода. И он там тоже есть. Всегда с краю, всегда будто случайно.
Он медленно выдохнул.
Повтор.
Не только по шахтам, птицам и детям. По свидетелю тоже.
— Завтра после шахт, - сказал он, - мы будем искать не только Даню. Мы будем искать того, кто всегда оказывается рядом, пока никто еще не понял, что главное уже началось.
