Пустота. Исповедь психопатки

Я не знаю точного возраста, когда начала сканировать окружающих как потенциальные огневые точки. Подозреваю, это произошло задолго до того, как я выучила термины вроде «профайлинга» и «манипуляций».

Самое забавное, что сбежать или позвать на помощь мне казалось смертным приговором. У матери в арсенале имелся абсолютный козырь: детский дом. Она ведь сама хлебнула этой баланды и живописала казенные порядки с такой кинематографичной достоверностью, что волосы вставали дыбом.

В ее версии детдом был помесью концлагеря со скотобойней. Детей там непрерывно пытали, морили голодом, разбирали на органы для богатых иностранцев и неделями держали в каменных мешках, где нельзя даже выпрямиться во весь рост. Сейчас, с высоты взрослого опыта, я представляю тетку, втирающую эту дичь маленькому ребенку, и криво усмехаюсь: уровень психиатрической заботы в семье зашкаливал.

Но тогда, когда мать после очередной порки буднично роняла: «Это я тебя еще жалею, в детдоме тебя бы раздели догола, привязали к столбу и пороли бы кнутом на глазах у всех», я верила каждому слову.

А почему я должна была не верить? Взрослый может счесть это второсортным хоррором, но дошкольница Ксюша уже на собственной шкуре знала базовый постулат: взрослые способны вытворять с детьми абсолютно любые зверства. Полигон работал прямо в квартире. С какой стати чужие тетки в каком-то казенном заведении должны оказаться добрее матери?

Жаловаться учителям или полиции? Ага, разбежалась. Чтобы добрые дяди спасли меня из дома и сдали профессиональным палачам с кнутами? Превосходная многоходовка. Дома был хотя бы один знакомый хищник и изученная до щелей территория.

Мать шантажировала детдомом постоянно: «Не исправишься, сдам к чертовой матери». Исправиться означало стереть себя из пространства и материализоваться только тогда, когда это не мозолит ей глаза. И я старалась не доводить до греха. Проверять наличие столбов для порки на практике мне не улыбалось.

А потом я решила проверить совсем другое. Мне было около восьми лет. Мы шли с матерью по улице и почему-то зацепились языками за кошек. Мать между делом ляпнула, что кошка тварь живучая и всегда приземляется строго на четыре лапы, с какой бы верхотуры ни полетела.

Я зацепилась за фразу.

— С пятого этажа упадет — приземлится?

— Приземлится, — отмахнулась она.

— А с двенадцатого?

— И с двенадцатого приземлится.

— И не разобьется?

— Сказала же: нет! У них вестибулярный аппарат такой.

Она ляпнула это с непоколебимой уверенностью взрослого человека и забыла о разговоре через тридцать секунд.

А я - нет. Мне потребовалось экспериментальное подтверждение.

Во дворе жила Мурка. Совершенно рядовая, ничейная полосатая кошка. Теплая, сонная, ласковая. Все соседи ее подкармливали, я тоже часто таскала ей обрезки вареной колбасы, гладила за ухом, гоняла с ней шуршащие конфетные фантики. Мурка меня отлично знала, доверяла и без проблем шла на руки.

На следующий день после школы я выманила Мурку, взяла на руки и поднялась на крышу соседней двенадцатиэтажки. Дверь на чердак, как назло, оказалась открыта.

Этот момент помнится короткими слайдами. Жара. Черный, размякший под солнцем битум липнет к сандалиям. Горячий ветер треплет волосы.

Пока мы шли по лестнице, Мурка тихо урчала на моих руках. Но когда я подошла к самому краю парапета, животное моментально почуяло неладное. Кошка занервничала, подобралась, начала отчаянно выдираться, выпустила когти и глубоко, до крови полоснула меня по предплечью.

Я прекрасно понимала, что ей страшно. Тут не требовалось докторской степени по зоопсихологии: зверь паниковал и боролся за свою жизнь.

Но мне нужно было увидеть ответ. Я разжала пальцы.

Мурка кувыркнулась в воздухе. Я помню, как отчаянно она пыталась выкрутить тело, выставить лапы навстречу ветру. Самого приземления видно не было: прямо под стеной дома буйно разрослись старые кусты сирени.

Донесся отчаянный, истошный визг. И резко оборвался.

Наверное, здесь по всем канонам исповедального жанра полагается завести шарманку: мол, бедная крошка не ведала, что творит, не понимала концепции смерти и стала жертвой трагического заблуждения.

Увольте. Это будет чистейшим враньем. Я не берусь измерять, насколько абстрактно восьмилетний ребенок осмысляет небытие, но одну вещь я знала наверняка: кошка не хотела лететь вниз. Ей было по-настоящему страшно. И я все равно ее сбросила.

При этом во мне не было ни грамма злости на Мурку. Она не гадила в мои тапочки, не шипела, я не сводила с ней счеты. Я не тащила ее наверх с мыслью: «Вот сейчас я помучаю мерзкую тварь и получу кайф». Мне было плевать на страдания. Мне было интересно: права мать или соврала?

Пока я поднималась по ступеням, в голове крутился исключительно результат опыта.

И вот это, пожалуй, самый интересный слой этой истории. Будь я садисткой, которая обиделась на царапину и в слепой ярости отомстила, получился бы понятный человеческий сюжет. Злой, искалеченный ребенок сорвал злость на слабом. Отвратительно, но в рамках привычной драматургии. Такое встречается сплошь и рядом.

Мне ненависть не понадобилась вовсе. Мурка была славной кошкой, мне нравилось ее гладить. Но тупого исследовательского любопытства оказалось вполне достаточно, чтобы ценность чужой жизни помножилась на абсолютный ноль. Требовалось проверить теорию.

Проверила. Мать, узнав о случившемся, избила меня буквально до полусмерти, а затем поволокла к частному психиатру. Огласки в районной поликлинике она панически боялась. Уж не знаю, какую бурю в Пензе могла поднять гибель дворовой кошки, но перспектива засветиться на учете ее пугала до судорог.

Кабинет доктора всплывает в памяти деталями: полированные темные шкафы, тяжелая смесь запахов дешевого табака и почему-то валерьянки. На стене мерно и оглушительно щелкали часы-ходики. Сам врач - лысеющий, в роговых очках с толстенными линзами, которые он непрерывно снимал и протирал фланелевой тряпочкой.

Он долго гонял меня по тестам. Задавал вкрадчивые вопросы, просил нарисовать дом, дерево, семью. Мне хотелось только одного: чтобы этот унылый допрос побыстрее свернулся.

К восьми годам я уже прекрасно усвоила: взрослые никогда не спрашивают просто так. За каждым вопросом прячется подвох и единственно правильный ответ, в который жизненно необходимо попасть. Поэтому на стандартных заданиях я старательно лепила из себя пай-девочку: домик с трубой, солнышко с лучиками, цветочки на полянке.

Сбой произошел на карточках. Много позже я узнала, что это был тест Роршаха. Тогда передо мной просто шлепали на стол картонки с уродливыми чернильными кляксами и ласково интересовались, на что это похоже.

Я и выдала. Без задней мысли. — Раздавленный жук. — Кишки вывалились. — Кровь на снегу.

Сейчас я бы без запинки наплела доктору про порхающих мотыльков, осенние листья и танцующих медвежат. В восемь лет система маскировки еще давала сбои. Конспиратор из меня был так себе.

Потом меня выставили в коридор, и психиатр долго шуршал бумагами с матерью за закрытой дверью. Именно тогда в нашу семейную жизнь впервые ворвались тяжелые слова: «психопатические черты», «диссоциальное развитие». Доктор, помнится, отдельно подчеркивал, что я еще мелкая и лепить окончательный взрослый диагноз рано.

Но мать услышала ровно то, что хотела. Она годами орала, что я выродок и монстр. Теперь напротив сидел солидный дядька в белом халате и научными терминами подтверждал: девочка бракованная. Осторожные ремарки врача полетели в помойку - индульгенция на ненависть была получена и заверена круглой печатью.

А меня эта сцена… заворожила. Не тем, что меня заклеймили чудовищем - этот статус я дома слушала бесплатно трижды в день. Меня до глубины души поразил другой факт: существует целая прикладная наука, которая может разложить человека на запчасти! Ты задаешь вопросы, подсовываешь картинки, замеряешь реакции и получаешь точный чертеж содержимого чужой черепной коробки.

Много позже, когда появился нормальный интернет и библиотеки, я перерыла горы специальной литературы. Но одним из первых открытий стала знаменитая триада Макдональда: три маркера детского поведения, якобы предсказывающие взрослую жестокость - зоосадизм, пиромания и энурез.

Я посмотрела на эту схему и остолбенела.

Один в один. Мурка - есть. Мокрые простыни по утрам, мерзкий запашок и побои за испорченное белье - в анамнезе почти до четвертого класса. К огню тянуло как магнитом: чиркнуть спичкой о коробок, поймать резкий запах вспыхнувшей серы, завороженно смотреть, как крошечный лепесток пламени жадно вгрызается в газету, пожирая строчку за строчкой. Причем, газета еще ладно, сожгла и не жалко. Куда эта страсть меня чуть не завела, я подробно описала в рассказе «Огонь. Будни пироманки». Здесь пересказывать не стану.

В тот момент я испытала странное, почти сладострастное облегчение - сошлось! Твоя личная, уродливая странность внезапно оказалась не случайным хаосом, а просто строчкой в классификаторе. Некие умные дяди еще лет сто назад всё изучили, систематизировали, защитили диссертации и отдали в печать. Значит, я не мутант, не какой-то там инопланетный пришелец, а просто модель определенной серии.

Сейчас-то я уже вся из себя такая умная и прекрасно понимаю, что триада Макдональда концепт сомнительный, критики там вагон, и прямой дорожки от подожженной спички и мокрых простыней к ножу маньяка нет. Но тогда меня грела не академическая строгость формулы. Меня грело узнавание себя.

С определением «садизм» все оказалось куда сложнее. Насколько я знаю значение этого слова и понимаю механику процесса, садист именно, что кайфует от чужой агонии, стонов и сломанной воли. Получает удовольствие. Чужая боль для него - первоклассный десерт.

Мне страдания Мурки десертом не показались. Я не стояла на крыше, зажмурившись от экстаза при виде разодранной руки и неподдельного страха животного. Мне было до чертиков интересно, сработает ли кошачья физиология именно так, как мне об этом рассказали. Я видела ужас в желтых глазах, чувствовала когти на своей коже и… просто перешагнула через это.

Разница между «наслаждаться чужой болью» и «наплевать на чужую боль ради своего интереса» кажется микроскопической. Для Мурки она не сыграла никакой роли: кошка разбилась насмерть в обоих случаях. И морализатор у монитора имеет полное право гаркнуть: «Какая к черту разница, что ты там себе думала?!».

Если вопрос в том, плохо ли сбрасывать животных с двенадцатиэтажек — разницы никакой. Паршиво. Точка.

Но если мы препарируем устройство конкретной Ксении — разница колоссальная. Мне не потребовалось распалять в себе злобу. Не потребовалось объявлять кошку врагом народа. Обычного исследовательского зуда хватило с головой, чтобы жизнь живого существа превратилась в погрешность вычислений.

И нет, раскаяния я не испытываю. История от этого признания лучше не становится, я в курсе. Гораздо удобнее для тиража было бы написать: «Прошли годы, и теперь по ночам мне слышится отчаянное кошачье мяуканье, подушка промокает от слез, и я отдала бы полжизни, лишь бы вернуться на ту крышу».

Слез не будет. Я отчетливо помню плавящийся гудрон, ободранную руку, полосатый ком в воздухе и глухой шлепок в кустах сирени. Понимаю, что кошка сдохла исключительно по моей прихоти. Трезво констатирую: сейчас я бы этого не сделала.

Но выжимать из себя покаянный сироп ради лайков в рецензиях — увольте. Начхать мне на Мурку. И если врать еще и здесь, то грош цена всей этой рукописи.

Кстати, эта давняя история с крышей неизбежно упирается в другой занятный тупик. Он сформировался в голове гораздо позже, разумеется, второклассницы не рассуждают о сравнительной этике.

Вот смотрите. Ребенок бросает кошку с крыши - он малолетний монстр, живодер и будущий потрошитель. А взрослый дядя покупает карабин за полмиллиона рублей, упаковывается в камуфляж, прыгает в японский внедорожник и едет в тайгу стрелять косулю ради удовольствия.

И общество радостно кивает: о, охотник! Добытчик! Настоящий мужик, респектабельный член общества, примерный семьянин и трогательный владелец породистого спаниеля.

Я сейчас говорю не о голодающем таежнике, которому нужно набить мяса на зиму, иначе дети перемрут. С ним все прозрачно. Я говорю про сытого городского борова, который едет убивать ради чистого адреналина.

И тут коллективный разум мгновенно заводит волынку: «Ну вы не понимаете, это другое! Тут азарт, единение с природой, мастерство следопыта, дух предков!».

Внезапно мотивы убийцы становятся невероятно благородными и требующими тонкого культурологического анализа! А в моем случае с Муркой достаточно констатации факта: труп есть, мотивы не волнуют.

Так имеет значение, зачем ты лишил тварь жизни, или нет?

Если имеет — извольте взвешивать и мой научный интерес на тех же весах. Если не имеет — почему вы тогда оправдываете мужиков с охотничьими билетами? Потому что у оленя рога красивее кошачьих? Или потому что государство выдало бланк с гербовой печатью? Мурке на Уголовный кодекс было плевать. Оленю в прицеле карабина, подозреваю, юридическая чистота выстрела тоже глубоко до фонаря.

С мясокомбинатами история та же, хотя там хотя бы фигурирует котлета на тарелке. Я не вегетарианка, мясо ем с аппетитом и строить из себя святую грету тунберг не нанималась. Но меня всегда восхищала шизофреническая легкость, с которой социум раскладывает фауну по полочкам.

Кошечки и собачки — пусики, члены семьи, целуем в мокрый нос. Свинки и коровы — безликий белок, спорим о прожарке стейка. Дичь — по настроению: сегодня любуемся грацией в передаче про животных, завтра вешаем чучело над диваном.

У них что, нервная система принципиально разная? Боль коровы на бойне экологичнее боли соседского пуделя? Забойщик на мясокомбинате ежедневно пускает под нож сотни голов — и он уважаемый пролетарий. Но если тот же мужик в выходной во дворе забьет молотком бродячую шавку — его с визгом потащат на освидетельствование.

И правильно сделают, кстати! Я не призываю легализовать расправу над котами и выдать дворовым хулиганам лицензии на отстрел. Я просто показываю пальцем на границу. Вы ее нарисовали мелом на асфальте и делаете вид, будто это фундаментальный закон мироздания.

Мое детское любопытство поступок не оправдывает. Принято. Но тогда не морочьте мне голову сказками про благородную охоту. Смерть остается смертью, независимо от стоимости оптики на винтовке.

Впрочем, тогда, летом после крыши, мне было совсем не до философии. Потому что мать наконец сорвала джекпот. Она получила железобетонный, освященный психиатром повод привести свою главную угрозу в исполнение.

Она сдала меня в детдом. И вот тут почва ушла из-под ног. Я помню казенное трехэтажное здание, крашенные мерзкой зеленой краской стены, въевшийся в штукатурку дух кислого рассольника и разваренной серой вермишели. И мерзкое, выматывающее нервы ожидание.

Я сидела на кровати и ждала, когда начнется. Картинка вокруг выглядела подозрительно прилично, но меня на мякине было не провести. Понятно же: новеньких сначала прикармливают, укладывают спать, а пыточные камеры, столбы для порки и продажу на органы включат позже, по расписанию. Надо держать ухо востро.

Прошел день. Второй. Третий. Меня кормили три раза в день, кстати вполне съедобно, без помоев. Выдали чистую казенную простыню. Ночью никто не волок меня за волосы в крысиный подвал.

Инвентаризация кнутов тоже с треском провалилась. Специально обученных палачей в штатном расписании детдома не обнаружилось.

Я пригляделась внимательнее. Обычные воспиталки — усталые, крикливые тетки. Обычные детдомовские пацаны — драчливые, матерящиеся, со своими волчьими понятиями. Куча дурацких правил. Санаторием это место, конечно, не назовешь, но, опять же, смотря с чем сравнивать.

Но это была обычная, понятная человеческая жизнь. Совершенно автономная, реальная система, не имевшая ничего общего с садистскими галлюцинациями моей родительницы.

Того ада, который мать так старательно и в красках мне годами расписывала, там и близко не было. А главное - этот миф разрушила она сама, своими собственными руками, приведя меня за руку на КПП.

А уже через неделю мать нарисовалась на пороге с сумкой и оформила документы на возврат «имущества».

Что именно у нее переклинило в черепе, я не знаю. Скорее всего, элементарно заело женское самолюбие. Соседки по хрущевке начали шипеть в спину: «Вон мать-кукушка пошла, родную дочь в детдом сбагрила!». Чужой базар ее бесил куда сильнее, чем перспектива снова терпеть меня на кухне. Спросить ее я уже не смогу, да и плевать, по большому счету.

Я вернулась в ту же берлогу. Те же прокуренные стены, продавленный диван, орущий Задорнов, звяканье рюмок. Семейная идиллия после недельной разлуки не наступила, мать по-прежнему могла огреть скалкой просто за то, что я попалась под горячую руку.

Но в фундаменте дома появилась серьезная такая трещина. Раньше, когда мать говорила про детдом, за ее словами не стояло ничего, кроме ее уверенности и моего страха. Теперь за ними стояла неделя моей собственной жизни.

Я была там и я видела. Никаких кнутов. И каждый раз, когда она снова угрожала меня отдать, я уже слышала эту фразу совсем иначе.

Наверное, это был один из первых случаев, когда личный опыт оказался сильнее взрослого, который абсолютно уверен в собственной правоте. Телевизор мог сколько угодно говорить про тупых американцев. Мать могла сколько угодно рассказывать про детдом. Мир внезапно оказался способен существовать не так, как мне объясняли.

Для восьмилетнего ребенка довольно полезное открытие. Особенно если взрослые вокруг не очень надежные. Мать сама, по собственной дурости, показала мне место, где без нее было неизмеримо лучше.

Глава 6. Инициация. Из детдома в Москву

За ту первую неделю в детдоме я намертво уяснила две вещи.

Во-первых, мать нагло врала про филиал ада с кнутами и столбами позора. Во-вторых, социальная гравитация среди людей устроена куда занятнее, чем мне казалось под кухонным столом в Пензе.

Я приехала туда в ожидании каких-то средневековых пыток, а уже на четвертый или даже на третий день, точно не помню, сколотила вокруг себя настоящую банду из девчонок, и с удивлением обнаружила, что они мне просто в рот глядят. Мать, когда сдавала меня в это заведение, в якобы воспитательных целях, явно рассчитывала на совершенно другой педагогический эффект. Думала, получит на выходе сломанного, дрожащего зверька, молящего на коленях о прощении. Если она, конечно, в начале этой истории вообще планировала забирать меня обратно.

Все вышло с точностью до наоборот. Мне там даже понравилось. Домой не хотелось совершенно. Если сравнивать, то пятизвездочный курорт по всем параметрам. А что? Если подумать. Меня там регулярно кормили. Пусть и не слишком вкусно, но дома-то пожрать вообще не каждый день удавалось. Если мать уходила в запой, какая там еда, о чем вы? Можно было спокойно спать по ночам, не боясь, что среди ночи в комнату ворвется пьяное чудище, сорвет одеяло, изобьет и отправит в подвал, только потому что ей что-то там с пьяных глаз показалось.

Что касается моего стремительного взлета в местной иерархии, то ничего сверхъестественного. Никакого мистического гипноза в этом не было, так, обычная полевая физика человеческого коллектива. Я просто сидела в углу и наблюдала.

Вот эта громкая девчонка, типичная заводила, командует ровно до тех пор, пока на нее не прикрикнет воспитательница, значит, какого-то особого стержня там нет, одни мыльные пузыри. А вот эта тихоня панически боится одиночества, боится остаться в пустоте и готова бегать на цыпочках за кем угодно и унижаться, лишь бы ее позвали играть. А вон та колючая девчонка расцветает и тает, стоит подойти к ней первой и подчеркнуто серьезно спросить ее мнения о какой-нибудь чепухе.

В восемь лет я, понятное дело, была всего лишь ребенком и даже близко не могла оперировать понятиями вроде «компенсации дефицита признания». Я действовала скорее интуитивно, как это еще можно назвать - методом тыка. Нажимала пальцем на кнопку и смотрела, какая же лампочка загорится на чужой приборной панели. Ошибалась, ловила недоуменные взгляды, пробовала зайти с другой стороны. Но сам факт! Сам вывод ошеломил - оказывается для того, чтобы люди тебе подчинялись и делали то, что ты хочешь, вовсе не обязательно быть здоровенным бугаем или истошно визжать. Есть способы гораздо проще, а главное – незаметнее.

Дома с матерью этот фокус не проходил в принципе. Начнем с того, что у нее в руках была абсолютная монополия на мою жизнь - еда, деньги, ключи от квартиры, замок от подвала и тяжелая рука, бившая без предупреждения и разбора. Плюс ко всему, любые попытки моих манипуляций она считывала на раз, и за это прилетало особенно больно. С ней можно было лишь непрерывно сканировать горизонт, вычислять амплитуду надвигающейся бури и вовремя прятать голову под корягу. Сценарий писала она, и жанр этого спектакля всегда оставался фильмом ужасов.

А среди ровесников я вдруг выяснила невероятную для себя вещь – оказывается и моё слово может стать для кого-то законом. Можно не просто сжиматься в комок, пережидая чужой припадок ярости, а самой решать, во что мы играем, кого принимаем в свой круг, а кого оставляем за бортом. И самое восхитительное — люди с этим соглашались добровольно. Это ощущение я запомнила.

Через неделю мать забрала меня обратно, и компания осталась там. Я вернулась в нашу квартиру, к телевизору, сигаретам, побоям и прочим семейным ценностям, но теперь уже знала две вещи, которые невозможно было развидеть: детдом не страшнее дома, а на людей иногда можно влиять так, что они сами начинают двигаться в нужную сторону.

Примерно тогда же меня всерьез заинтересовала психология.

Кабинет частного врача после истории с Муркой не выходил из головы. Он поговорил со мной, посмотрел рисунки, послушал ответы и увидел гораздо больше, чем я собиралась ему показывать. Мне это не понравилось. Но гораздо сильнее хотелось понять, как он это сделал. Я ведь старательно рисовала домики с лужайками и прикидывалась шлангом! А он посмотрел сквозь витрину, хмыкнул, достал бумагу и за закрытыми дверями выдал матери точный диагноз взрослыми научными словами.

Получалось, людей можно не только наблюдать наугад. Кто-то уже изучал все это раньше и даже написал инструкции. Вот это было интересно. Если существуют книги, в которых объясняется, почему человек реагирует определенным образом, как распознать его состояние, чего он хочет и почему внезапно меняет решение, такие книги мне точно нужны позарез. Жизненно необходимы. Когда живешь на минном поле рядом с непредсказуемым хищником, знание саперного дела перестает быть академической забавой. Это вопрос целости твоих собственных костей.

Правда, возникла чисто техническая сложность: Пенза середины десятых, нищета, отсутствие нормального телефона и компьютера. Денег не водилось от слова «совсем». Безлимитный интернет в те годы казался буржуазной сказкой из другой галактики - нам бы на хлеб наскрести.

Оставался проверенный веками источник: бумага.

Книги я добывала на охоте. Попросту говоря, воровала в магазинах и на уличных развалах. Детская логика отличалась безупречной практичностью: книга мне нужна, купить ее не на что, значит, ее надо увести из-под носа у сонной продавщицы.

Пару раз меня, разумеется, позорно ловили за руку. После второго залета мать устроила в комнате тотальный шмон, выгребла мои тайники из-под матраса и устроила показательное аутодафе. Книги полетели в жестяное ведро и запылали синим пламенем, а я огребла такую порцию ударов, что синяки сходили месяц. В финале прозвучала дежурная здравица: еще раз увидит — закопает живьем.

Культурного шока от зрелища горящей классики я не испытала. Слезы над уничтоженным знанием — это для романтичных гимназисток. У меня возникла сугубо инженерная досада: я на эту добычу потратила кучу нервов, не успела дочитать две последние главы, и теперь придется выстраивать логистику заново. Мать свято верила, что вместе с типографской краской пеплом развеется и мой дурной интерес. Наивная женщина. Сжечь бумагу несложно, а вот выскоблить из чужого черепа то, что туда уже успело загрузиться, не поможет ни одна кочерга.

Я стала присматриваться к людям с удвоенным вниманием. Раньше просто замечала, что один человек после определенной фразы злится, другой оправдывается, третий внезапно уступает. Теперь хотелось понять, почему именно. Почему человек начинает защищаться, хотя его еще толком ни в чем не обвинили? Почему еще минуту назад он упирался рогом, повторяя железобетонное «нет», а стоит сменить интонацию, приправить фразу легким сомнением и он уже смущенно бубнит: «ну, в принципе, можно попробовать»?

Или вот мой любимый цирковой номер: почему некоторые персонажи так отчаянно жаждут казаться хорошими, что добровольно вываливают первому встречному весь арсенал уязвимостей? Пытать никого не надо, утюг греть без надобности. Сядь напротив, сделай внимательное лицо, вовремя поддакни — и гражданин с упоением расскажет, чем гордится, чего стыдится по ночам, на какие слова исходит на говно и какую сказку о себе мечтает услышать от окружающих. Он уверен, что у вас «душевный разговор по душам». А на деле — просто аккуратно раскладывает свои болевые точки на столе и протягивает тебе молоток.