Пустота. Исповедь психопатки

Беда в том, что граждане с тонкой душевной организацией упорно слышат в моем извинении нечто большее: как будто бы я обязалась теперь страдать синхронно с ними. Этого пункта в моей оферте не было. Хотя я понимаю, откуда растут ноги у этой надежды.

Я всегда считала: одного искреннего «извини» за один конкретный косяк более чем достаточно. Один инцидент - одна транзакция. Чек выбит, долг списан, разошлись.

Но люди почему-то наотрез отказываются играть по моим правилам бухгалтерского учета. Человек может с маниакальным упорством продолжать кривить губы, демонстративно вздыхать, урезать паек доверия и вычеркивать меня из контактов, хотя вся положенная ритуальная словесная шелуха уже была произнесена с безупречным выражением лица.

Вот эта привычка выкручивает мне нервы сильнее всего. В моей системе координат файл закрыт и сдан в архив. Но партнер снова достает папку, швыряет ее на стол и предлагает переиграть весь квест с первого уровня. Я могу повторить реплику. Могу добавить слезы в голос. Могу еще раз сдать норматив по публичному сокрушению. Единственное, чего я не способна сделать - это заставить себя почувствовать эту проклятую вину на самом деле. И чем дольше из меня выбивают несуществующую эмоцию, тем быстрее на месте вежливой улыбки проступает глухое, при этом совершенно искреннее раздражение.

Зато у окружающих это чувство включается так легко, будто там стоит автоматический тумблер. Смотреть на это - сплошное удовольствие, смешанное с легкой исследовательской завистью.

«После всего, что я для тебя сделала...» «Я от тебя такого никак не ожидал...» «Ну конечно, тебе же абсолютно наплевать...»

Красота! Человек секунду назад собирался жестко отстаивать свои позиции, захлопнуть дверь или сделать по-своему, а теперь уже суетится, оправдывается и лезет из кожи вон, лишь бы доказать стае, что он хороший. Кнопка нажата точно, дальше объект движется по инерции.

Причем манипулятор вовсе не обязан быть гением интриги с блокнотом ядовитых цитат. Чаще всего он абсолютно искренен. Ему реально обидно, реально больно, и он свято убежден, что прошлые заслуги автоматически дают ему право на пожизненную ренту с чужой совести. Искренность ни капли не мешает человеку быть первоклассным домашним паразитом. Скорее наоборот: добавляет поводку стальной прочности.

Больше всего в этой схеме меня поражает бессрочность долгового обязательства.

Ошибся? Признал. Закрыл ущерб. Почему же старая история продолжает работать как кредитка с бесконечным овердрафтом? Спустя полгода достал ее из кармана, приложил к терминалу, и должник снова послушно опускает плечи. С тем, кто держит карту, все ясно: отказываться от такого рычага дураков нет. Но почему вторая сторона добровольно продолжает оплачивать воздух - выше моего понимания.

Впрочем, если быть до конца честной, моя красивая циничная схема иногда дает сбой. Люди способны возвращаться к старым грехам вообще без внешнего пинка. Сами идут сдаваться туда, где никто ничего не заподозрил. Пытаются возместить ущерб, за который им не грозило даже косого взгляда. Годами лишают себя радостей просто потому, что однажды оступились на пустой дороге.

Списать все на паранойю и страх разоблачения не выходит: для этого пришлось бы поселить в каждый шкаф по невидимому майору ФСБ. Даже для моей оптики это чересчур натянуто.

Выходит, им действительно жизненно мало того, что преступление сошло с рук. Им непременно нужно сожрать себя самостоятельно. Вот этого фокуса я не понимаю наглухо. Не в смысле «ну и придурки», а буквально: у меня нет для этого входного порта. Я вижу механику, регистрирую факт, но в точке, где человек заявляет: «Я больше не могу с этим жить», мой процессор выдает критическую ошибку.

Потому что мне живется. Совершенно нормально живется. Со стыдом расклад еще комичнее. Его обожают сваливать в одну корзину с виной и совестью, хотя природа у них абсолютно разная.

Вина - это когда ты сломал чужую вещь и тебе не по себе. Стыд - это когда ты вообще никому зла не желал, просто натянул нелепый свитер, споткнулся на ровном месте, брякнул не что-то совершенно кринжовое в приличном обществе и теперь готов заживо провалиться сквозь паркет. Земля, разумеется, раскрываться под ногами отказывается, заставляя стоять и обтекать под софитами.

Нежелание выглядеть клинической идиоткой мне как раз предельно близко. Фасад, одежда, пластика, тембр голоса — все это элементы маскировки, они стоят дорого. Если мне необходимо обаять человека, начинать раунд с хамства или нелепых ужимок — выстрел себе в колено. Если задача пройти невидимкой — глупо надевать неоновый жилет. Мнение окружения я считаю до десятых долей процента, пока оно конвертируется в конкретный результат.

И попытка публичного унижения вызывает у меня ярость. Плотную, острую.

Только вектор у нее совсем другой: если гражданин решил самоутвердиться за мой счет, мне хочется приложить его головой о кафель, а не сворачиваться эмбрионом под плинтусом. И в этом ключевая развилка. Мне отвратителен источник угрозы, а не факт собственного существования. Он совершил агрессию — он враг. С какого перепугу я должна решать, будто со мной фундаментально что-то не так?

Когда меня ловят за руку на скрытом маневре, реакция тоже присутствует. «Черт, спалилась».

Лишняя утечка данных. Придется перестраивать график, переписывать смету, придумывать новые ходы и гасить пожар. Я могу качественно материться сквозь зубы на собственную криворукость. Но если бы никто не заметил пропажи — поступок ни на йоту не стал бы в моих глазах хуже или лучше. Изменились вводные задачи, только и всего.

Нормальный же обыватель способен устроить себе персональную инквизицию вообще без свидетелей. Сидит в пустой кухне, пьет чай, вдруг вспоминает, какую ахинею сморозил на пьяном корпоративе в две тысячи семнадцатом году — и багровеет до корней волос. Участники банкета давно развелись, облысели, разъехались по другим городам или благополучно легли в землю, забыв и ту вечеринку, и ее свидетелей. Но внутренний кинозал открывается по расписанию: добро пожаловать на бесплатный повтор личного позора в формате высокой четкости!

Стыд — это тотальное рабство перед взглядом чужой стаи. Человек выбирает профессию, вступает в брак, носит дурацкие ботинки и гробит жизнь не потому, что ему так в кайф, а из панического ужаса: «Господи, а что скажут люди?!».

Люди, милый мой, заняты перевариванием собственного обеда и на твой позор им плевать с высокой колокольни. Но страх сидит в печенке.

Особенно дико, когда этот поводок накидывают на чистую физиологию. Пацан разбил колено в кровь, ему больно до потемнения в глазах, а взрослые дяди уже шипят: «Терпи, мужики не плачут!». Гениально: к физической боли прикручивают обязательство скрывать естественную реакцию тела, чтобы не опозорить род. Кто в плюсе? Папаша, которому лестно растить несгибаемого робота без слезных желез.

А правила игры при этом меняются со скоростью флюгера. То, за что сто лет назад женщину забивали камнями у забора, сегодня считается признаком независимости и собирает тысячи лайков. То, чем гордились в девяностые, сегодня вызывает брезгливую мину. Человечеству было стыдно за внебрачных детей, за благородное происхождение при советах, за бедность при капитализме, за развод, за чужую веру. Удивительной точности навигационный прибор: калибровка слетает каждые двадцать лет, но стрелка упорно требует расшибиться в лепешку.

Можно вообще застрять между взаимоисключающими параграфами: попросила помощи - слабачка, решила проблему сама - высокомерная стерва, слушаешь мать – размазня, послала родственников - неблагодарная дрянь. Куда ни шагни - везде позор.

Поэтому меня всегда занимал не сам жест, а пружина, которая за ним стоит. Представьте вагон метро в час пик. Сидит вымотанный парень, рядом встает пожилая женщина с тяжелыми сумками. Парень встает и уступает место.

Почему он это сделал? Вариант первый: искренне посочувствовал чужой усталости. Вариант второй: сработала дрессировка из начальной школы. Вариант третий: спинным мозгом почувствовал, как пассажиры вокруг уже наливаются праведным гневом и готовы испепелить его взглядом.

Результат абсолютно одинаков: сиденье свободно, бабушка сидит. Но по пустому креслу мотив не считывается. И когда кто-то гордо бьет себя пяткой в грудь: «Я бы в жизни так не поступил!», это не говорит мне ровным счетом ничего. Не поступил - почему? Рука дрогнула от жалости? Сам потом не уснешь? Или просто зассал, что соседи увидят из окна?

Со мной в этом плане и проще, и куда неуютнее.

Если максимум, на что вы способны, это плохо обо мне подумать в тишине своей квартиры, вам придется пережить эту трагедию без моей помощи. Я не побегу взламывать вашу черепную коробку, чтобы срочно навести там порядок. Но если ваше мнение напрямую конвертируется в мой профит, декорации меняются мгновенно. Я умею быть чуткой, милой, безупречно воспитанной девочкой, которую профессора ставят в пример первокурсницам.

Внешние признаки усваиваются отлично. Когда промолчать, когда улыбнуться, какую фразу человек хочет услышать, где лучше показать скромность. Я вообще значительную часть времени живу на этой разнице между тем, что происходит внутри, и тем, что видит человек напротив. Маска сидит как влитая. Просто не нужно путать краску на фасаде с несущими конструкциями дома.

С жалостью все еще прозаичнее. Я вижу, когда человеку хреново. Причину вычисляю в секунды, порой задолго до того, как пострадавший сам сообразит, где промокло. Понимаю, какие рычаги способны вытащить его из ямы. Но между фактом «ему больно» и командой «Ксения обязана сжечь свое время и деньги ради его спасения» у меня нет автоматического мостика.

Если вам этот мост перекидывает сострадание, завидую, жизнь полна открытий. Мне для включения требуется конкретная причина.

Человек входит в мою стаю? Задача бросает вызов мозгам? Проще решить вопрос за пять минут, чем два часа слушать унылое нытье? Или услуга мне ничего не стоит, а баланс отношений качнется в мою пользу?

Да, бывали случаи, когда я впрягалась в чужие проблемы без прямой материальной выгоды: рисковала, ломала планы, тратила ресурсы. Потом садилась и хладнокровно вскрывала подоплеку: азарт, сложность комбинации, упоение властью от осознания, что чужая судьба прямо сейчас висит на кончике моего пальца. Можно было наклеить сверху ярлык «христианского милосердия», но врать самой себе плохая привычка.

Хотя с точки зрения спасенного разницы нет никакой. Помощь состоялась. Но социум почему-то требует выдавать медали строго при наличии правильной скорбной физиономии.

Работает и обратное правило: то, что я вижу чужую боль, ни на секунду не обязывает меня ее прекращать. Вот эту аксиому люди переваривают с огромным скрипом. В их картине мира понимание обязано порождать действие. С какой стати? Я зафиксировала сигнал. Что делать с ним дальше, вопрос тактики, а не морального долга.

Поэтому чужие слезы меня чаще всего утомляют. Особенно когда их используют как таран: человек рыдает, заглядывает в глаза, набрасывает новые трагические подробности и снова сверлит меня взглядом. Я с первой секунды поняла расклад и оценила запрос. Зачем продолжать крутить шарманку? Чувствуешь себя как перед экраном, на котором в десятый раз крутят длинную видеоинструкцию к утюгу, который ты уже включил в розетку.

Хотя на большинство эта сирена действует безотказно. Граждане бросают работу, сливают бюджеты, забывают о собственных детях лишь бы заткнуть чужой фонтан и снять зуд в собственной груди. Идеальный инструмент давления. Просить прямо даже не обязательно: достаточно качественно, со вкусом страдать на видном месте.

В одном черновике я назвала таких персонажей эмоциональными попрошайками. Зло, конечно, зато хирургически точно. «Пойми меня, пожалей, раздели, побудь рядом, не смей уходить...». Стоит намекнуть, что приемные часы окончены, как ты моментально превращаешься в ледяное чудовище.

Моя реакция на фразу «мне плохо» проста: принято к сведению. Но переход к выводу «значит, ты должна» неизменно вызывает вопрос: где заверенная копия контракта? Подписи нет? Свободны.

Впрочем, и здесь не стоит лепить из меня неуязвимого снайпера, отстреливающего дешевых манипуляторов. Мой предохранитель не имеет тонкой калибровки. Жалость молчит и тогда, когда человек абсолютно чист, когда беда реальна, а страдание заслужено по всем меркам вселенной. Проверка пройдена, манипуляций ноль, а волшебная теплая волна внутри все равно не поднимается. Механизм отсутствует целиком.

И жалость в свой адрес я переношу скверно. Стоит кому-то узнать обрывки пензенского детства или диагноз, как интонации мгновенно теплеют: «бедная девочка, сколько же тебе пришлось вынести...». Я могу разыграть эту карту, если на кону стоит профит. Но иллюзии близости не возникает ни на секунду. В такие моменты человек разговаривает не с живой Ксенией, а с удобным, слезливым призраком из своей головы. Тот призрак ему куда милее.

На этом месте чертовски легко состряпать рекламный буклет об идеальном сверхчеловеке. Никаких ночных кошмаров, ноль рефлексий, стыд перед соседками отключен, жалостью не прошибешь. Чистый КПД, идеальная машина для движения вперед. Я и сама когда-то с удовольствием выкатывала манифесты в стиле Homo Mechanicus: сто процентов рациональности, ноль потерь на обогрев космоса.

Звучит броско. Вот только под звездочкой в договоре напечатан мелкий шрифт.

Нельзя вырезать из системы бессмысленную вину, оставив благородную. Нельзя ампутировать глупый стыд за дырявый носок, сохранив спасительный нравственный тормоз перед пропастью. Блок управления вырезан целиком, под корень.

Обычный человек может спорить со своими чувствами: понимать абсурдность вины, бороться с навязанным стыдом, но все-таки ощущать границу кожей. У меня остается только голый расчет: цена вопроса, риски, активы, баланс сил.

И когда мне чего-то дико, до дрожи в пальцах хочется, то интеллект мгновенно переквалифицируется из беспристрастного судьи в первоклассного, беспринципного адвоката. Неудобные факты объявляются несущественными, риски списываются на статистическую погрешность, а собственная гениальность раздувается до небес. Я способна виртуозно обосновать любую дичь.

А потом тем же самым мозгом приходится на живую собирать выбитые зубы и выяснять, где именно я сама себя так сказочно налюбила.

Отсутствие совести не делает меня неуязвимым терминатором. Оно просто отменяет один конкретный вид душевной боли. А законы физики никуда не деваются. Люди уходят, ощетиниваются, дают сдачи, ломают мои планы и захлопывают двери перед носом. Реальности глубоко начхать, каюсь я в углу или нет: счета за разбитую посуду она выставляет строго по прейскуранту.

Мои личные «стоп-краны» собраны вовсе не из божьих заповедей. Они сколочены из практического знания прейскуранта. Я не лезу в определенные авантюры исключительно потому, что разгребать последствия выйдет себе дороже. Никакой поэзии. Чистая математика.

И когда вы гордо заявляете, что не способны на подлость, мне всегда хочется заглянуть под обшивку: что именно держит вас на поводке? Страх огласки? Ужас перед зеркалом? Боязнь вылететь с работы? По внешнему красивому поступку правды не узнать.

Совесть принято считать компасом. Я умею ориентироваться по чужим картам, знаю азимуты, помню, где мох на деревьях и куда дует социальный ветер. Могу даже уверенно вести за собой тех, кто заблудился в трех соснах.

Вот только на моем собственном приборе под круглым стеклом нет стрелки. Сколько ни тряси корпус, как ни всматривайся в темноту, пустота внутри не покажет, где север.

Глава 4. Фантомные боли: попытки починить механизм

В конце мая, едва вернувшись в Москву, я решила одним махом закрыть накопившиеся социальные долги.

Меня не было три месяца. Подруги и знакомые девчонки закономерно требовали личных аудиенций, а мотаться по душному городу и выдавать каждой индивидуальную порцию дежурной улыбки мне было откровенно лень. Чистая логистика: оптимизируем затраты времени. Я собрала весь свой ближний круг на даче. Пять человек плюс я. План казался мне образцом управленческого гения.

Девчонки, разумеется, пришли в восторг. Природа, жаркая баня, угли в мангале, музыка, горы алкоголя — можно орать песни хоть до порванных связок, не оглядываясь на соседей по лестничной клетке. Сценарий в моей голове рисовался предельно аккуратным: шумно и на полную катушку гуляем вечер, утром народ трезвеет, упаковывает рюкзаки и дружно разъезжается по домам.

Я до сих пор не понимаю, какая системная ошибка заставляет меня после стольких лет жизни среди людей раз за разом верить, будто взрослые прямоходящие особи способны добровольно проснуться утром после тяжелой попойки.

Утром их разбудить не удалось ни криками, ни стуком сковородок. Затем на автомате начался второй день всеобщего праздника жизни, плавно перетекший во вторую ночь в том же составе, с тем же градусом и теми же пьяными откровениями.

Веселье, правда, происходило исключительно по ту сторону моих глазных яблок. Я к вечеру второго дня уже сидела на стуле и молча отсчитывала секунды до освобождения собственной жилплощади.

Хуже всего было то, что предъявить гостям по закону было нечего. Никто не брал дачу штурмом, не связывал меня скотчем и не требовал выкуп. Я сама разослала приглашения. Они делали ровно то, ради чего приезжают на загородные тусовки: пили вино, танцевали, вели задушевные разговоры на крыльце, парились в бане и искренне считали, что выходные удались на славу. Обычные молодые девчонки, абсолютно нормальное человеческое времяпрепровождение.

Мне внутри этого праздника тоже полагалось испытывать кайф. Хорошая компания, люди подобраны лично мной, ни единого косого взгляда или повода для драки.

А внутри вместо благостного «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались» поднималась тяжелая, мутная волна раздражения. Следом за ней привычно заскреб когтями зверь: темная, слепая агрессия, которую приходилось буквально за шиворот оттаскивать от горла окружающих. Отличный отдых, Ксюха. Пять баллов организатору. Сама зазвала людей в дом, сама теперь скрипишь эмалью от того, что они отказываются испариться по щелчку пальцев или по щучьему велению.

Я не пила. Ни капли. Алкоголь мне противопоказан даже в аптекарских дозах. Удерживать внутреннего хищника на коротком поводке — задача и на трезвую голову не из легких. Добавлять в эту систему этанол, добровольно отключая рациональные тормоза ради сомнительного удовольствия повизжать под попсу, сделка для клинических самоубийц. Свой мозг я ценю слишком высоко. Свободу - еще выше. Под градусом я точно не стала бы душой компании. Зато перспектива проснуться на полу рядом с чьим-то трупом и на долгие годы уехать за казенный счет шить рукавицы приобретала пугающую реалистичность.

Поэтому за всем этим балаганом я наблюдала почти что с хирургической трезвостью.

И вот этот контраст выкручивал нервы до предела. Сделай кто-то из девчонок откровенную пакость, было бы в разы проще: вот точка удара, вот враг, достаем инструментарий и зачищаем периметр. А тут люди просто счастливы. Они беззлобны, расслаблены, искренне меня любят. И единственный неадекватный персонаж в этом цветущем саду — сама хозяйка, которая сидит в углу и мысленно примеряет лопату к чужим затылкам. Чувствуешь себя профессиональной, законченной душнилой, и самое противное — диагноз оспорить нечем.

На второе утро, пока этот штабной лазарет тяжело досыпал на диванах, я вышла на веранду. На часах было около восьми утра. Над дачным поселком висел сизый, прохладный туман, а в низких облаках монотонно и тяжело гудели моторы: всю ночь над нами с мерным рокотом кружили военные вертолеты и тяжелые транспортники. Звуковой фон подходящий. Я открыла ноутбук и начала набрасывать пост для канала.

Когда солнце пригрело и мне все-таки удалось вытряхнуть народ из одеял, я молча вручила девчонкам старую электрическую газонокосилку. Хватит спать, добро пожаловать в реальный мир.

Трава на участке за три месяца моего отсутствия вымахала знатная: нормальному человеку — по пояс, а такой мелочи, как я — аккурат по нижние ребра. Косилка выла на высоких нотах, захлебывалась зеленым силосом, нож заклинивало через каждые пять метров, а пластиковый травосборник наполнялся за пару минут. В какой-то момент я с руганью отстегнула эту корзину и швырнула ее в крапиву — пусть летит куда попало, сил таскать мешки уже не оставалось.

И знаете, с этой бешеными темпами прущей травой мне было в сотни раз комфортнее, чем с живыми людьми.

Вот запущенный участок. Вот ревущий железный мотор. Вот тупой нож, который нужно прочищать щепкой. Понятная физическая работа. Задача, усилие, результат. И никакой душевной мути: трава не требует от меня эмоциональной близости и не обижается, если я смотрю на нее без должного восхищения.

К вечеру я наконец выпроводила гостей и вернулась в Москву. Выжатая досуха, пустая, злая, как черт. Клининг я так и не вызвала, квартира встретила пылью и раскиданными вещами, но даже этот неубранный угол показался мне раем. Там стояла тишина. Никто не открывал рот.

Логический вывод напрашивался сам собой: он был настолько элементарным, что до него без труда додумался бы любой первокурсник. Дорогая Ксения, прекрати эксперименты. Не привози людей к себе на двое суток. Встречайся в кафе, в баре, на нейтральной полосе: устала - вызвала такси и растворилась в ночи. Вот и вся наука.

Проблема заключалась в другом: в ту минуту, когда я набирала сообщения в общий чат, я действительно, совершенно искренне хотела, чтобы они приехали.

У меня есть знакомые, с которыми я общаюсь без всякой корысти. Не для того, чтобы выбить скидку, забрать чужие базы данных или перехватить нужный контакт. Я не планирую вербовку. Я просто открываю диалог и зову человека выпить кофе. А через два часа живого трепа внутри загораются красные буквы: «Лимит исчерпан. Пожалуйста, выйдите из вагона».

И эта нестыковка бесит меня до белого каления. Не люди раздражают, с людьми-то как раз все в порядке. Раздражает собственный процессор, который переписывает техническое задание прямо во время выполнения проекта, забыв уведомить подрядчиков. Вчера мне позарез требовалось человеческое тепло, а сегодня я не знаю, куда спрятаться от чужого дыхания. Притом что гости вели себя безупречно.

Наверное, я раз за разом устраиваю эти социальные испытания из чистого исследовательского упрямства: мне любопытно ваше «просто вместе».

Как это работает? Люди могут сидеть часами, молоть чепуху, смеяться над старыми шутками, не решать мировых проблем, не подписывать контрактов — и расходиться сытыми и довольными. Никто не заработал миллион, никто не взломал чужую волю, но вечер признан великолепным. Им хватило самого факта чужого присутствия.

Я вижу этот феномен со стороны. Умею безупречно в него встраиваться. Мимика, своевременный смех, подача реплик, вид искренней заинтересованности в истории, которую я слышу в пятый раз - все отработано до рефлексов. Иногда маска сидит настолько плотно, что я почти забываю о ее существовании.

И в такие минуты просыпается идиотская, наивная надежда: а вдруг? Вдруг если механически повторять правильный алгоритм достаточно долго, проводка внутри замкнется сама собой и система заработает на штатных частотах? Я ведь способна освоить любую дисциплину, которую можно разложить на схему. Почему именно эта конкретная человеческая программа упорно отказывается инсталлироваться в мою операционку?

На даче это особенно раздражало. Я собрала идеальные вводные: достаточно близкие люди, отличное место, безопасность. Оставалось выполнить простейшее базовое действие, то есть поймать кайф от нормального человеческого общения. Вроде бы никаких сверхусилий не требуется. А на выходе, что? Скрипение зубами и мечта о бронированной двери, которая отрежет меня от всего этого безобразия.

В том утреннем посте на веранде я со злости назвала себя бракованным роботом, который из последних сил пытается имитировать человека, а получается нелепая пародия на жалкое недоразумение. Сейчас формулировка кажется мне дешевой подростковой драмой, но вот тогда, в тот момент, раздражение было неподдельным. И вопрос никуда не делся: может, пора завязать с этими гастролями?

Жить в автономном бункере куда гигиеничнее. Впустила контакт, сняла информацию, закрыла люк. Одиночество мне подходит идеально, в нем нет трагедии.

Но проходит пара месяцев, тишина начинает звенеть в ушах, и исследовательский зуд возвращается на круги своя: а вдруг в этот раз сработает? Вдруг дело было в погоде, в людях, в давлении? Очень похоже на дурака, который тычет пальцем в сломанный выключатель: лампочка не горит, он отходит, ждет полчаса и нажимает снова. Вдруг электричество одумалось?

С животными у меня когда-то была ровно такая же абсолютная ясность. Я искренне не понимала, зачем взрослые люди тащат в квартиры шерстяных четвероногих нахлебников, но была свято уверена, что мотивы хозяев мне ясны до долей процента. У меня в архиве до сих пор пылится старая диктофонная запись — монолог юной циничной Ксении об анатомии собачников. Блестящая была теория. Строгая, логичная. Я обожаю свои теории — ровно до тех пор, пока реальность не начинает топтаться по ним в грязных ботинках.