Пустота. Исповедь психопатки

Суть концепции сводилась к простой механике: домашний питомец, это легальный, бесправный раб.

Человек покупает живое существо, запирает в четырех стенах и с этого момента единолично управляет его биологией. Когда жрать, где спать, куда мочиться, лишать ли репродуктивных органов. Хозяин, по сути, для животного - верховное божество. А само животное заложник. Собака даже если очень сильно захочет, физически не может выйти на улицу, пока божество не соблаговолит оторвать задницу от дивана и повернуть ключ в замке. А потом это же божество умиляется в соцсетях: «посмотрите, какая преданность, как она меня любит!».

Еще бы ей тебя не любить, милый. У тебя в руках монополия на миску с кормом и дверную ручку.

С живыми людьми такой фокус не прокатывает. Человек имеет наглость претендовать на паритет, заводить свои дела, иметь свои интересы, хлопать дверью и даже уходить в туман. У него, видите ли, есть собственный дубликат ключей от квартиры. Вот это вообще огромный недостаток человеческих отношений! Сколько драм и разбитых сердец удалось бы избежать, если бы партнеров можно было просто запирать в квартире до вечера.

В моей старой парадигме собака была идеальным суррогатом для тех, кто провалил экзамен на нормальные отношения. Не умеешь договариваться с равными — заведи существо, которое будет встречать тебя с работы как национального героя, даже если ты просто выходила выбросить мусорный пакет. Безусловное обожание по оптовой цене. А если живая игрушка надоест, великая любовь ликвидируется росчерком пера: приют, улица, укол в ветклинике. Субъект права из четвероногого никакой.

Теория мне страшно нравилась. Она так красиво и безжалостно сдирала позолоту со всех этих слюнявых хозяев с фотографиями лабрадоров. Любовь препарировалась как жажда тотального контроля, преданность — как стокгольмский синдром чистой воды.

А потом мне подарили щенка. С тех пор я отношусь к собственным монументальным теориям с заметной осторожностью.

Я отбивалась до последнего. Не из благородных опасений «справлюсь ли я с ответственностью», а из трезвого понимания масштабов надвигающегося геморроя. Собака жрет ресурсы. С ней надо таскаться под дождем и снегом. Спонтанный образ жизни летит к чертям: нельзя просто сунуть паспорт в карман и улететь в Стамбул на неделю, изволь сначала пристроить живой хвост. Прощай автономия, здравствуй подъем в семь утра.

К тому же я была железобетонно убеждена, что никакой нежности и тем более любви к этому существу никогда не испытаю. И зачем тогда добровольно вешать себе на шею этот хомут? Смысл сделки?

Но даритель оказался чертовски упрямым типом. И, надо отдать должное, первоклассным психологом — во всяком случае, он явно понимал, какую партию разыгрывает. Оборону мою продавили, и на моем ковре материализовалась Пеппи — мелкая, пятнистая девочка породы джек-рассел-терьер.

Первые недели две я всерьез прикидывала маршруты отступления. Как бы аккуратно, без лишнего шума сдать ее обратно или передарить в надежные руки, пока биологический объект не пустил корни в моем расписании. Жалости во мне не ночевало, так что моральные терзания сделку не тормозили.

И все-таки я ее не отдала. Никакого киношного перелома не случилось: я не просыпалась в слезах умиления, глядя, как солнечный зайчик играет на ее ушах. Музыка за кадром не заиграла. Пеппи просто путалась под ногами, грела мне ступни, нагло лезла лизаться, встречала у порога таким бешеным вилянием хвоста, как будто я воскресла из мертвых, и незаметно стала деталью пейзажа.

А в один прекрасный день я с досадой зафиксировала факт: если она исчезнет, мне будет ее не хватать. Система выдала критическую ошибку. Все аргументы «против» оставались в силе: шерсть на одежде, прогулки по слякоти, сорванные графики. Пеппи не умела нажимать кнопку «пауза», когда у меня садилась социальная батарейка. Но вышвырнуть ее из жизни я больше не могла.

Мне просто хотелось, чтобы эта собака была рядом. Слово «любовь» я сюда клеить не стану — не потому, что трясусь над репутацией социопатки (этот фасад и без того трещит по швам), а потому что я понятия не имею, что вы вкладываете в этот термин. Привычка? Да. Привязанность? Пожалуй. Пусть непривычная, странная, но вполне осязаемая.

Когда обстоятельства вынудили меня уехать из страны на три месяца, Пеппи осталась в Москве у проверенных людей. Мыслей бросить ее насовсем не возникало ни на секунду. И ближе к концу поездки я вдруг поймала себя на том, что считаю дни до возвращения не только ради родных стен и привычной кухни. Я возвращалась к собаке.

Для меня это был нонсенс: раньше географическая точка определялась исключительно коэффициентом комфорта. Хорошо здесь - остаемся. Стало душно - меняем декорации. А тут в уравнение вмешался джек-рассел. Я сидела в аэропорту и в деталях представляла, как она с визгом влетит в меня в коридоре. Никаких слез над фотографиями в телефоне не было, врать не стану. Но место встречи было забронировано намертво.

Смешнее всего было поймать себя на мысли: «Она ведь рада мне просто потому, что я - это я».

Та самая Ксения, которая еще полгода назад под запись на диктофон доказывала, что собачья верность, это дрессировка желудка и отсутствие альтернатив. Браво. В отношении чужих питомцев я выставляла следственные стандарты уровня Нюрнбергского трибунала. А рядом со своим щенком внезапно растаяла от банальной возни у порога.

Может, я сама придумала это утешительное объяснение? Разумеется. Пеппи не подпишет протокол допроса, мотивы не изложит. Можно продолжать утверждать, что собака просто реагирует на привычный запах поставщика сухого корма.

Только раньше этой утилитарной формулы мне хватало с головой, чтобы закрыть вопрос. А теперь — не хватает. Вот в чем загвоздка.

Я искренне презирала людей, покупающих себе безусловную любовь за пакет собачьих консервов. Теперь у меня на поводке скачет ровно такое же зависимое существо, и я вынуждена признать: факт этой зависимости ни на йоту не отменяет того, что оно мне жизненно необходимо. Притом что я эту связь не планировала, считала обузой и вначале пыталась слить.

Списать все на химию и привычку? Отлично. Только другие привычки я вытряхиваю из графика одним движением, стоит им стать нерентабельными. А за эту держусь зубами, несмотря на все бытовые неудобства.

Если положить рядом эти две истории - дачные выходные и джек-рассела, получается прелестный парадокс. С людьми я вывернулась наизнанку: собрала, накормила, сыграла идеальную хозяйку, искренне пыталась проникнуться общим полем. Итог - глухая ненависть на исходе вторых суток и желание сбежать в тайгу. С собакой я не ставила никаких душевных задач, отбивалась руками и ногами, а в финале - искреннее желание лететь через полмира к ее коврику.

И кто после этого робот с безупречным самоконтролем? Именно после всей этой истории Пеппи в моей черепушке зашевелилась мысль, которую раньше я прибила бы тапком на старте: а может, и с ребенком все окажется не так ужасно и катастрофично? Не факт, что там автоматом включится этот хваленый материнский инстинкт и прочая святость из книжек, но сам факт появления такого вопроса стал для меня чем-то вроде удара под дых.

Раньше ведь все было кристально ясно. Я знала, что эмоциональные связи не мой профиль. Знала анатомию чужих привязанностей. Знала, где у вас кончается забота и начинается поводок. Уверенность - чертовски удобный диван: сидишь ровно, пока реальность не швыряет тебе на колени живого джек-рассела, перечеркивая чертежи.

Пеппи меня, конечно, не исцелила. Финал этой главы не спонсирован студией «Дисней», так что убирайте платочки. Чужие слезы по-прежнему вызывают у меня лишь зевоту, компании людей высаживают батарейку с прежней скоростью, а совесть признаков жизни не подает. Собака просто заняла свое конкретное место в моей жизни. И это место теперь неприкосновенно.

Поэтому меня так веселят комментарии в моем чате, примерно вот в таком духе: «Ксюша, научи быть такой же, как ты!». Люди читают про отсутствие вины, страха, совести, токсичных привязанностей и видят в этом бесплатный чит-код к счастливой жизни. Как перестать ревновать? Как отключить сострадание? Как стать неуязвимой? Они уверены, что я держу в секрете заводские настройки. Ага. Размечтались.

Ребята, я эту броню в магазине не покупала. Мне выдали этот комплект на старте, и я потратила годы, чтобы приспособить его к выживанию.

Да, холодный рассудок дает колоссальную фору. Отсутствие страха перед чужим мнением освобождает тонны энергии. То, что нормального человека пережевывает месяцами, от меня отскакивает как горох. Было бы верхом идиотизма выбрасывать инструмент только потому, что он не нравится моралистам.

Но если бы передо мной реально положили две пилюли из «Матрицы», одну с моей вечной ледяной автономией, а вторую с полным спектром нормальных человеческих чувств и эмоций, конечно, я бы не стала выбирать свою Пустоту.

Ни секунды не сомневаясь. Это не суперсила. Вы просто выдергиваете из моего описания красивую витрину. Да, вам хочется не реветь в подушку из-за предательства, не бояться косых взглядов и не платить за ошибки бессонными ночами. А изнанку вы предусмотрительно выбрасываете за скобки.

Удобный фокус: забрать себе мою непробиваемость, но сохранить способность искренне любить, плакать от красоты, находить покой в тишине и греться о чужое плечо. Превосходный райдер. Я бы сама под таким подписалась.

Вот только комплектации «социопатия-лайт» на этом складе не предусмотрено. Либо все сразу, либо ничего. Это примерно, как нельзя быть слегка беременной. Так и здесь. Нельзя вычеркнуть только то, что вам мешает и оставить все остальное.

Слово «починить» я использую просто для наглядности: если в машине не работает передача, механик вскрывает коробку и ищет, где там чего сломалось. С поведением это еще работает: я научилась не кидаться на людей с кулаками, не добивать упавшего, если это невыгодно, научилась вовремя захлопывать пасть в конфликтах, научилась не устраивать пожаров ради минутной вспышки искры. По сравнению с испуганным диким зверьком из Пензы я продвинулась на световые годы.

Но механическое повторение правильного действия не рождает эмоцию.

Можно сто раз промолчать в споре, но так и не проникнуться уважением к оппоненту. Можно идеально утешить плачущую подругу, оставаясь внутри холоднее мрамора. Можно организовать роскошный уикенд и втайне ненавидеть каждого, кто переступил твой порог.

И можно годами бегать от собаки, чтобы потом обнаружить себя покупающей ей дорогую шлейку.

Последнее до сих пор выбивает меня из колеи, потому что взламывает код.

С психотерапией у меня отношения ровно такие же шизофренические. Я перелопатила тонны специальной литературы, прекрасно вижу приемы манипуляций и всегда с брезгливым скепсисом смотрела на перспективу сесть в кресло напротив чужого дяди, который за мои же деньги начнет ковырять пальцем во «внутреннем ребенке» и советовать «принять свои чувства». Чтобы что-то принять, это «что-то» неплохо бы сначала нащупать на рентгене.

В ранних черновиках я безапелляционно утверждала: психопатов вылечить невозможно, разговорами душу не вырастишь, дрессировка работает исключительно через демонстрацию личной выгоды. Сейчас я бы такими абсолютами не разбрасывалась. Не потому, что уверовала во всемогущество психоанализа. Просто жизнь уже не раз щелкала меня по носу за фразы «со мной этого никогда не случится». Реальность обожает принимать такие заявления как личный вызов.

Тот самый мозгоправ, который фактически всучил мне Пеппи, тоже никуда из биографии не денется. Крайне неудобный персонаж для моей антипсихологической доктрины.

Конечно, он не вырастил во мне эмпатию и не вставил недостающие предохранители. Но он сумел аккуратно загнать меня в ситуацию, от которой я бы открещивалась руками и ногами, и результат перепахал мою жизнь там, где я держала круговую оборону. Сделал ли он это по гениальному расчету или просто ткнул пальцем в небо — не имеет значения. Факт налицо: я не хотела собаку, меня продавили, собака осталась, и теперь она мне нужна.

Меня вообще убеждают только материальные следы на грунте. Научилась держать агрессию — значит, меньше поломанных судеб и проблем со статьями УК. Перестала сжигать мосты из упрямства — меньше финансовых потерь. Если психологический костыль позволяет не расшибать лоб о знакомый косяк — берем в арсенал.

Но как замерить динамику там, где приборы показывают абсолютный ноль? По тому, насколько правдоподобно я научилась изображать участие? Паршивый критерий: притворяться я умела еще во втором классе.

Наверное, в этом и кроется главный тупик всех моих попыток внутреннего ремонта.

Я привыкла к формуле: усилие равно отдаче. Не знала — прочитала. Не умела — натренировала. Не вышло в лоб — обойдем с тыла. Мир вокруг можно разобрать по косточкам и подчинить задаче.

С собственной головой этот номер не проходит. Я умею моделировать чужое поведение, но не способна вызвать в себе искреннюю радость от чужого присутствия. Умею собрать вокруг себя преданных людей, чтобы через сутки задыхаться от их общества. Могу заранее объявить щенка бесполезным мусором, а потом мчаться к нему через таможни. Для человека, который кичится абсолютной прозрачностью собственного разума, новости так себе.

Поэтому я не берусь предсказывать, чем закончится эта пьеса. Может, действительно пора бросить попытки выжать из сухой губки каплю теплой воды? Жить одной, дозировать выходы в люди, захлопывать люк при первых признаках раздражения. Очень здравая стратегия.

Только теперь на коврике спит Пеппи. И каждый раз, когда я смотрю на нее, меня настигает один и тот же неприятный вопрос: если я так фатально ошиблась в собственном диагнозе по поводу собаки, сколько еще моих железобетонных выводов о самой себе просто пока не встретили своего джек-рассела?

От циничной теории зависимости я не отказываюсь. Поводок реален. Миска реальна. Зависимость очевидна. Я по-прежнему мысленно ухмыляюсь, когда слышу бредни про «безусловную любовь братьев меньших»: дайте вашей болонке ключи от квартиры и кредитку, посмотрим, на сколько минут ее хватит.

Просто раньше этой формулой я легко закрывала весь горизонт. А теперь она трещит по швам. Слово «фантомные» в заголовке мне нравится именно поэтому. Иногда я чувствую не сами эмоции, а сквозняк в том пустом месте, где они обязаны были находиться по чертежу. Я знаю их габариты по чужим крикам, вижу их следы на песке, умею копировать походку. А потом случается что-то непредусмотренное, вроде виляющего хвоста в прихожей, и я уже не понимаю: там действительно мертвая пустота или датчики просто не умеют считывать сигнал?

Хотя, возможно, я опять занимаюсь литературой. Привязанность к одной маленькой собаке слишком шаткий фундамент для строительства мифа о внезапно прорастающей душе. Пять девчонок на дачном газоне доказали это с предельной наглядностью. Я могу хотеть людей рядом, могу собрать их под своей крышей и через пару часов ненавидеть сам звук чужого дыхания. Никакого чуда не произошло. Исцеление отменяется.

Зато исчезла спесивая уверенность. И на данном этапе мне этого вполне достаточно.

Когда меня спрашивают, откуда вообще взялась такая Ксения, я не могу выложить на стол две аккуратные стопки: вот это заводской брак ДНК, а вот это мне доломали по ходу пьесы.

Я помню только декорации. Помню лица. И помню, как день за днем училась сканировать пространство на предмет смертельной опасности, примеряя одну маску за другой.

Сегодня я могу повернуть щеколду в собственной московской квартире. Могу не пускать никого на порог. Могу наслаждаться абсолютной тишиной.

Когда-то такой опции не существовало в природе.

И чтобы понять, из какого именно железа собраны мои стоп-краны и зачем мне понадобились эти километры маскировочной сетки, придется вернуться назад. В ту самую пензенскую панельку, где мать на старом, бугристом диване, с жирными пятнами, давилась сигаретным дымом под монотонный бубнеж телевизора.

Там тоже была комната без света. Только у нее имелись железная дверь и тяжелый амбарный замок. Подвал.

Глава 5. Подвал и телевизор

Моя мать выросла в детдоме. Когда ей и ее сестре-двойняшке стукнуло по двенадцать, их родители погибли. Дальняя родня благополучно умыла руки, девчонок сдали государству, и в казенных стенах мать времени зря не теряла. По рассказам тетки, она довольно быстро принялась методично изводить собственную сестру — гнобила, подставляла, вытирала ноги и вообще превращала ее жизнь в персональный ад всеми подручными средствами.

Иногда я ловлю себя на мысли, что у нее в голове стояла ровно та же кривая прошивка, которую позже диагностировали у меня. Вполне возможно. Официальных справок ей никто не выписывал, так что натягивать сову на глобус и лепить красивую легенду о родовой психопатии я не стану. Но факт остается фактом: с живыми людьми она обращалась так, что любой цензурный словарь выдыхался на первой минуте.

Меня она родила в девятнадцать. От кого — тайна за семью печатями. Спрашивать мать о вещах, которые она не собиралась обсуждать, было занятием с крайне скверным соотношением риска и профита: гарантированно огребешь по шее, а информации получишь ноль целых, ноль десятых.

Она меня ненавидела. Во всяком случае, в детстве я другого объяснения нашему быту найти не могла. Сейчас, если начистоту, тоже не нахожу.

Картинка из прошлого въелась намертво. Пенза, старая панельная хрущевка, бугристый продавленный диван, вечная вонючая сигарета в зубах. Мать обожала Задорнова и постоянно смотрела по ящику его концерты, ну и мне волей-неволей приходилось потреблять этот шедевр за компанию. Выбора особо не было. Попробуй уйди, если жизнь не дорога.

В восемь лет большая часть сатирических тонкостей до меня попросту не доходила. Зато дежурную мантру «ну тупы-ы-ые!» про американцев я выучила дословно. Зал на экране по щелчку заходился в экстазе, и мамаша на диване заливалась ровно тем же победным лаем: «Гы-гы-гы!».

Очень довольная рожа. Еще бы: какая восхитительная халява! Оказывается, ты автоматически рождаешься умнее сотен миллионов людей на планете просто по факту прописки с правильной стороны государственной границы. Напрягаться не надо, читать книги не надо, учиться и зарабатывать не надо. Мозгами шевелить - боже упаси, еще заболят. В телевизоре дядя с микрофоном авторитетно пояснил, что они там за океаном клинические идиоты, а значит, мы здесь цвет мировой цивилизации. Сиди на тощей заднице посреди ободранной кухни и гордись.

Спустя годы, когда я сама пожила в Штатах, это воспоминание вызывало у меня гомерический хохот. Но в восемь лет альтернативной оптики не существовало. Твой горизонт — это комната, грязный двор, школа, экран телевизора и взрослые, которые априори считаются носителями абсолютной истины. Мать могла орать и распускать руки, но с чего бы второкласснице сомневаться в ее словах про погоду, детдом или устройство мира? Если единственный доступный тебе взрослый с апломбом выдает факт, детский мозг жрет его без соли и встраивает в картину реальности.

А руки она распускала бесперебойно. Прилететь могло буквально за каждый вздох. Слишком громко скрипнула дверью, разревелась, криво вымыла кружку, «не так посмотрела». Последний пункт был моим любимым: критерии правильного взгляда не регламентировались никакими ГОСТами, поэтому правила игры мать переписывала прямо в процессе избиения.

В первом классе в меню добавились оценки. За четверку меня могли отходить ремнем или шнуром от кипятильника так, что мысль о пятерке на следующий день становилась вопросом базового выживания безо всяких педагогических ухищрений. О тройках я даже не заикаюсь. Жить захочешь, станешь круглой отличницей, как минимум из инстинкта самосохранения.

Именно тогда я намертво усвоила практическую пользу хорошей учебы. Никакой романтики, никакого престижа, никакой радости познания. Дневник с круглыми пятерками был охранной грамотой. Он гарантировал, что конкретно по этому поводу тебя сегодня убивать не станут. Повод, разумеется, все равно находился, но вычеркнуть из списка хотя бы один фатальный триггер уже считалось грандиозной тактической победой.

Потом мать начала глушить водку в промышленных масштабах, и воспитательный процесс заиграл новыми красками. В ход шло все, что попадалось под руку: шнуры, скакалки, палки, пустые бутылки. А зимой её любимым развлечением было окатить меня ледяной водой из ведра и выставить на балкон - постоять босиком на морозе и «подумать над своим поведением». Как раз именно в таком состоянии лучше всего и думается. Конечно.

Нет, иногда я действительно могла крупно накосячить и тогда в ее воплях еще можно было найти повод, но гораздо чаще формулировка вины рождалась прямо на ходу, и логику там искать было занятием совершенно бессмысленным. Недостаточно быстро сказала «спасибо» и без той необходимой собачьей благодарности во взгляде? Получай, неблагодарная тварь! Моя задача сводилась к простейшей биомеханике: сжаться в комок и ждать, пока у стихийного бедствия иссякнут силы.

Мать иногда подрабатывала – мыла полы в нашем же подъезде, поэтому у нее водилась связка ключей от подвала. Неплохой бонус для разнообразия педагогических методик! Туда она меня и отправляла. Регулярно. На всю ночь. А за какие-то более серьезные косяки могла продержать и дольше. Как-то раз засунула меня туда на все выходные, без еды и воды.

Тяжелая железная дверь со скрежетом захлопывалась, снаружи лязгал амбарный замок, а внутри меня ждали ржавые толстые трубы отопления, запах гнили, крысиная возня в углах и ледяной шершавый бетон. Плюс абсолютная, черная тьма. Минимализм высшей пробы.

Сколько часов я орала в первые разы, не помню. Наверное, долго. Захлебывалась слезами, срывала связки, колотила кулаками в железо, умоляла простить и судорожно вслушивалась в темноту: не слышны ли шаги?

Никто не шел. Вот это врезалось в память куда глубже, чем первобытный детский ужас: абсолютное, глухое отсутствие отклика. Ты можешь сорвать напрочь голос, да так, что потом несколько дней разговаривать исключительно шепотом, вывернуться наизнанку от рыданий, раздать любые обещания, но запертая дверь от этого даже не шелохнется. Мир за ней оставался совершенно глух.

В какой-то момент я просто перестала выть. Что-то во мне сломалось. Я осознала одну простую вещь. Сидеть в темноте до утра придется при любом раскладе, только если орать, наутро раскалывается голова, саднит горло и нет сил даже пошевелиться. Чистый расход энергии при нулевом результате.

Постепенно темнота перестала давить. Я не помню какой-то конкретной переломной ночи: просто подвалы повторялись с завидной регулярностью, и организм рассудил, что тратить дефицитный ресурс на одну и ту же панику глупо.

К тому же внизу, если рассуждать здраво, было куда спокойнее, чем наверху. Трубы не меняли правил игры каждые пять минут. Местным крысам было глубоко до лампочки, какую оценку я притащила по русскому и с каким выражением лица посмотрела на хозяйку квартиры. Бетон оставался стабильно холодным и сегодня, и завтра, и через месяц. Никаких внезапных истерик и претензий к качеству моей души.

Наверху было хуже. Мать обожала с порога объявлять, что я монстр. Что внутри меня с рождения окопалось инфернальное зло и всему человечеству станет неизмеримо легче, если я прямо сейчас сдохну. Выдав эту тираду, она закуривала и снисходительно добавляла: «Скажи спасибо, что я тебя вообще терплю».

Потрясающая картина - второклашка сидит в подвале с крысами и обязана источать благоговейную благодарность к гражданке, держащей ключ от навесного замка.

Я не стану чертить здесь красивую прямую стрелочку: вот, допустим, был жизнерадостный, открытый миру ребенок, вот его заперли в темном углу, щелк-бряк и на выходе получаем хладнокровную, бесчувственную социопатку. Это так не работает. Увы. Такие приемчики хороши для дешевых сериалов, а не для реальности. Я вообще, если честно, не помню себя «нормальной» настолько, чтобы с линейкой в руках замерять, что именно сломали подвалы, а что досталось мне в заводских настройках с рождения. До четырех лет память стерта, как ластиком, а с четырех вроде бы всегда была такая. В подвал мать меня стала определять попозже, лет с пяти. Здесь сложно определить причинно-следственную связь. Или она во мне что-то сломала, и стала ломать, чтобы таким образом починить криво работающий, по ее мнению, механизм.

Зато я отлично помню другое. Мать научила меня главному: на предсказуемость правил рассчитывать нельзя. Сегодня за одно и то же действие дают конфетку, завтра бьют железной палкой. Значит, ориентироваться нужно не на свод законов, а на источник угрозы.

Интонация шагов на лестнице. Звяканье ключей. Тяжесть взгляда. Градус опьянения по звуку дыхания. Что лежит на тумбочке у входа - газета или скалка? Подать голос или мгновенно раствориться в воздухе?