Пустота. Исповедь психопатки

Сложнее, когда бьют прямой наводкой. Подруга сделала новую прическу, крутится перед зеркалом и заглядывает в глаза: «ну как тебе?».

А мне - никак. Точнее, откровенно убого.

Вариантов масса. Можно выдать правду-матку и испортить человеку вечер. Можно смазать угол, отметив удачный цвет. Можно цинично соврать: «потрясающе!», потому что у меня нет лишних сорока минут на ликвидацию последствий истерики.

Все эти ходы принципиально разные. Промолчать, пока не спрашивают, и глядя в глаза петь соловьем про «неземную красоту» - две разные статьи кодекса. Но и мое «выглядит как общипанный веник», это не вердикт Высшей аттестационной комиссии. Это просто субъективное мнение одной конкретной Ксении.

«Мне не нравится» - формула честная. У собеседника другой вкус, вселенная от этого расхождения не схлопнется. Но как же сладко иногда звучит безапелляционное: «Тебе не идет!». Словно ты не личную вкусовщину озвучила, а зачитала указ Президента. А потом стоишь и искренне недоумеваешь: почему подопытный не падает на колени с криками благодарности за спасительную хирургическую правду?

Я люблю прямоту, когда она реально экономит киловатты энергии. Хочешь попросить об одолжении, открой рот и скажи. Не хочешь идти в бар, откажись сразу. Не согласен со сделкой, выкатывай контраргументы.

Я физически не перевариваю классическое женское «ничего», произнесенное с такой погребальной миной, будто прямо сейчас в гостиной разгружают цинковый гроб, и расшифровка этого «ничего» обязана стать главной государственной задачей всего жилого квартала.

Я отлично вижу, когда от меня ждут танцев с бубном. Понимаю, какую именно кнопку требуется нажать. Но включаться в эту угадайку мне тупо лень. Особенно когда после третьего неправильного ответа экзаменатор поджимает губы: «ты меня совсем не чувствуешь!». Можно было потратить две калории и сказать ртом: «я устала, помой посуду». Но нет, тогда сломается священный ритуал драматического вымогательства.

Впрочем, прямота тоже умеет прикидываться невинной овечкой. Фраза: «Слушай, я сегодня не в ресурсе, давай не пойдем», закрывает вопрос начисто. А если добавить: «ты меня достал своим занудством, слушать твои сопли выше моих сил, и вообще отвали», это уже совсем другой жанр. Это не про честность. Это про желание с размаху приложить человека фейсом об тейбл и полюбоваться брызгами.

И вот тут дежурное: «Я просто человек прямой, говорю что думаю!» — звучит особенно паскудно. Правда — потрясающее холодное оружие. Можно с аптекарской точностью нащупать то, чего собеседник стыдится больше всего на свете, дождаться публики, всадить шило под ребро по самую рукоять, а потом захлопать ресницами: «А чё я такого сказала? Это же чистая правда!».

Мне этот кайф от точного удара знаком до миллиметра. Именно поэтому сопливые манифесты профессиональных правдорубов вызывают у меня лишь зевоту. Если я бью наотмашь словом, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что делаю и зачем выбрала именно этот калибр. И тот факт, что пуля отлита из реального факта, ни на йоту не отменяет умысла на поражение.

Хотя и обратная сторона медали не менее омерзительна. Человеку озвучиваешь сухую, конструктивную критику, а он тут же включает сирену: «ты жестокая, ты меня не любишь, близкие люди должны безусловно поддерживать!». Просит оценить текст или проект, а на деле жаждет исключительно восхищения и аплодисментов. Жалуется на жизнь, но готов обсуждать только ретроградный Меркурий, тупое начальство и завистливых коллег.

Стоит намекнуть, что корень проблемы уютно устроился между его собственными ушами, разговор моментально переключается на твою душевную черствость. Ты плохой друг, ты не умеешь сопереживать. Терпение в таких раскладах у меня горит за секунды. Если тебе требуется поглаживание по голове, так и скажи: «Ксюш, соври мне, что я гений, мне паршиво». Я, может, даже совру, если ты мне дорог. Но не надо заворачивать этот запрос в обертку серьезного разговора.

Правда, здесь у меня есть персональные грабли. Собеседник начинает жаловаться на адский завал на работе, и мой процессор моментально выплевывает директиву: не нравится — пиши по собственному. Чего ты сопли жуешь? Элементарно же!

А потом выясняется, что на этой зарплате висит ипотека, больная мать и кредит за машину. Он уже трижды искал другие варианты, но рынок стоит колом, и сорваться в никуда прямо сейчас означает пойти по миру с протянутой рукой.

Слово «просто» - самое лицемерное слово в русском языке. «Просто уволься», «просто скажи твердое нет», «просто похудей», «просто начни с понедельника». Оно виртуозно ампутирует из чужой жизни девяносто девять процентов вводных данных, с которыми мне лень разбираться. Зато как приятно потом любоваться собственной кристальной рациональностью на фоне чужой нерешительности!

Да и вообще: человеку порой не нужно твое дурацкое решение. Он не к инженеру пришел. Ему требуется слить пар. Мне эта потребность понятна слабо: если деталь сломана, ее надо чинить или выбрасывать на свалку, какой смысл полтора часа крутить ее в пальцах и причитать? Но люди устроены иначе. Им бывает жизненно необходимо, чтобы кто-то просто посидел рядом с их персональным пожаром.

Слушать чужие причитания часами мне физически тошно. Но из того, что мне скучно, вовсе не следует, будто чужая трагедия выдумана на пустом месте. Просто я опять взялась закручивать гайку там, где меня просили всего лишь подержать фонарик.

С обидами расклад еще смешнее. В канале я когда-то отрезала с апломбом римского легионера: «обижаюсь ли я? Нет. Обида удел слабых».

Меня можно взбесить. Можно задеть по самолюбию, унизить, сломать мои планы. Я способна качественно, с расстановкой возненавидеть конкретного персонажа и зафиксировать долг в памяти. Но состояние, которое в народе именуют «обидками», с надутыми губами, демонстративными вздохами и надеждой, что обидчик сам приползет вымаливать прощение — у меня в цепи не предусмотрено.

Метафора с жестким диском тут идеальна: записала инцидент в скрытую папку «К исполнению», поставила галочку «не удалять» и пошла пить чай. Никаких заламываний рук и бессонных ночей в слезах: «господи, за что он так со мной?!». Есть факт враждебного действия. Есть противник. И есть задача: в какой момент и с какой силой прилетит обратка.

Только строить из этой фичи памятник собственной неуязвимости — дешевый понт. «Ледяная Ксюша, титановый монолит, стрелы отскакивают от брони!». Чушь. Меня можно зацепить. И бьет это куда больнее, чем банальное хамство в трамвае.

Поймай меня на кривом расчете. Проверни комбинацию так, чтобы я почувствовала себя круглой дурой, которую использовали втемную. Ткни носом в фатальную близорукость. Вот тут клапаны срывает напрочь. Злость поднимается такая, что впору вызывать пожарный расчет. И человек, который просто надулся в углу и не разговаривает сутки, по сравнению с моим внутренним напалмом выглядит образцом буддийского спокойствия. Так что медаль за железобетонную броню возвращается на склад за ненадобностью.

Зато в чужой обиде распознать рычаг шантажа, дело пары секунд.

Не дали конфету? Опустила уголки губ, уставилась в стену глазами раненой лани и ждет, пока вокруг на цыпочках забегают родственники с подносами. Технология примитивная, но на нормальных людей действует как парализатор.

Хотя и здесь легко скатиться в паранойю. Если я начну клеймить манипуляцией любое чужое молчание, мир вокруг превратится в казарму. Человек может замолчать не ради шантажа. Ему может быть банально больно. Или страшно ляпнуть лишнее. Или социальная батарейка села в ноль, и ему хочется забиться в щель между шкафом и диваном. Очень удобно записать чужой ступор в графу «попытка испортить Ксении настроение», чтобы с чистой совестью рявкнуть: «хватит цирка!».

И еще одна деталь, от которой у меня регулярно скрипят зубы: чужая боль не обязана выключаться по щелчку моих пальцев.

Я наговорила гадостей. Потом остыла, взвесила риски, подошла и выдала ровное: «Извини, перегнула палку, закрыли тему». В моей системе координат транзакция проведена, чек закрыт, можно ехать дальше. А партнер сидит бледный, смотрит мимо меня и явно не готов через пять минут радостно обсуждать планы на ужин.

Меня это бесит до белого каления: «Мы же всё проговорили! Чего ты еще хочешь?!».

А он не хочет ничего. Ему просто прямо сейчас больно. «Обсудили» и «зажило», это не синонимы. Файл закрыла я. А в чужом процессоре скрипт продолжает жрать оперативку.

Совсем другой коленкор, когда чужую травму начинают совать мне под нос как вексель к оплате. Ты мне отказала, мне от этого плохо, следовательно, отмени свой отказ и спляши джигу.

Механику я понимаю. Но юридической силы этот документ в моих глазах не имеет.

Человек может страдать совершенно искренне, без капли притворства. Но с какой стати из факта «мне хреново» автоматически вытекает обязанность «ты должна поступиться своими планами»? Этого моста в логике нет.

Особенно сладко этот фокус прокатывает с гражданами, у которых в паспорте прошит пожизненный статус «хорошего человека». Их достаточно поставить на растяжку: либо прогнись, либо распишись в том, что ты черствая эгоистичная тварь. И бедняга бросает все дела, ломает свой график и бежит спасать чужую блажь — исключительно ради того, чтобы фасад благочестия не дал трещину.

Я эти струны чую спинным мозгом. Если собеседник панически боится прослыть невежливым, тратить патроны на уговоры бессмысленно. Достаточно слегка навалиться массой. Он сам найдет тридцать три оправдания, почему обязан уступить, лишь бы не выговаривать сухое «нет». Я вижу, как ему тошно. Вижу, как он скрипит зубами. И продолжаю забирать свое. Вежливость оппонента в такие минуты работает на меня эффективнее любого кастета.

А как прекрасны персонажи, не умеющие ставить точку в разговоре! У него поезд уходит, в глазах паника, разговор ему осточертел, но он продолжает выдавливать улыбку и поддакивать, боже упаси показаться резким! Мне даже вязать его не надо. Достаточно делать вид, что я в упор не замечаю его судорожных взглядов на часы. Он надеется, что Ксения проявит чуткость и отпустит его с миром. А Ксения всё прекрасно видит. Просто Ксении прямо сейчас выгодно дожать тему.

Именно поэтому вот такая фасадная любезность вызывает у меня сильный скепсис. Чаще всего за ней прячется не святость, а трусость: неспособность защитить собственный периметр. Один спокойно послал на три буквы и пошел пить кофе, и его тут же заклеймили хамом. Второй покладисто согласился, три месяца копил желчь, заработал язву желудка, а потом сжег квартиру вместе с обидчиками, зато на старте был образцово воспитанным мальчиком. Восхитительный размен.

Хотя у самого этикета есть слой, над которым мне пришлось попотеть с паяльником в руках. Мало вызубрить слова. Нужно попасть в тональность.

Сухое «спасибо» способно оскорбить сильнее мата. Извинение без правильной порции собачьей скорби в глазах воспринимается как издевка. Ты произнесла все реплики по ГОСТу, а собеседник ежится: фальшивка. Не греет.

Вот эту партитуру я сдавала экстерном. Тембр, мимические микропаузы, дыхание, расслабленные плечи, правильная полуулыбка в финале фразы. Подчас контроль за этой внешней обшивкой сжирает куда больше батарейки, чем суть решаемого вопроса. Стоит дать крошечную осечку, и публика мгновенно чует неладное. Текст верный, а музыка фальшивая.

И дальше наступает цугцванг. Люди в голос требуют: «будь искренней!». Прекрасно. Включаем искренность: на большинство ваших проблем мне глубоко насрать, тратить свой вечер на ваши метания я не собираюсь, а ваша новая кофточка выглядит убого. Реакция зала? «Боже, какая ты холодная стерва!».

Натягиваешь правильную маску, участливо киваешь, гладишь по плечу, вечер спасен, клиент уходит окрыленным. Но стоит через месяц обмолвиться, что это был рабочий актерский этюд: «лицемерка! Ты все врешь!».

Вы определитесь на берегу: вам шашечки или ехать? Родить эмоцию по свистку я не способна технически. Выдать идеальную картинку - пожалуйста. Для нормального бытового симбиоза этого более чем достаточно, но обществу непременно подавай два в одном: чтобы и сценарий соблюдался безупречно, и актриса на сцене реально захлебывалась слезами ради вашего удовольствия.

С юмором моя выученная система и вовсе периодически виснет намертво. Считывать чужой страх, злость или похоть я наловчилась виртуозно. А вот юмор для меня так и остался в категории квантовой механики. Смысл слов понятен. Где смеяться, вот это загадка.

На стендапе проще: зал заржал, фиксируем триггер, можно натянуть улыбку за компанию. В личном разговоре сложнее: приходится следить за лицом визави, ловить момент, когда его начинает распирать от собственной остроты, и спешно рапортовать: ага, шутка, врубаем смех.

Я честно пыталась вывести формулу смешного. Бесполезно. Одна и та же конструкция одного выворачивает наизнанку от хохота, а второй крутит пальцем у виска. Контекст, возраст, личный багаж, микроинтонация, параметров столько, что процессор дымится.

Когда переводила свои книги на английский, эта проблема встала в полный рост. Переводишь фразу буквально, грамматика идеальна, факты на месте, а шутка сдохла при пересечении границы. Приходится перебирать шестеренки заново. Опять подтекст оказался важнее букв.

Особенно меня умиляет жанр «коллективного петросянства», когда толпа дружно ржет над одним опущенным персонажем. Тот подает голос: «слушайте, мне неприятно». И тут же толпа заходится праведным лаем: «ты че, обиделся? Шуток не понимаешь? Душнила!».

Гениальная ловушка: тебя сначала прилюдно макнули в грязь, а потом обязали лучезарно улыбаться, иначе ты нарушил гармонию в стае.

Я не считаю каждую неуклюжую шутку терактом. Человек мог брякнуть чушь по пьяни или не рассчитать дистанцию. Но когда жертва прямым текстом обозначила: «мне больно», а веселье продолжается с удвоенной силой, анатомия сцены кристально ясна. Тут тонкостей юмора понимать не надо: смотрим, кто жрет ресурс, кто терпит, и кому потом выпишут штраф за испорченную атмосферу.

А вообще, самое веселое зрелище, наблюдать, на какой секунде у граждан осыпается позолота светского воспитания. Сеть для таких опытов полигон мечты.

Персонаж в профиле может годами постить цитаты Далай-ламы, рассуждать об осознанности, эмпатии и бережности к чужим границам. Но стоит кому-то в комментариях задеть его любимую мозоль, то из святого праведника за две реплики вываливается такое количество концентрированного дерьма, что впору вызывать ассенизаторов. Незнакомому человеку желают рака, грозят вырезать семью, глумятся над внешностью, а через десять минут автор возвращается на свою стену строчить благостные манифесты о нехватке доброты в мире.

Маски приличий в сети горят быстрее тополиного пуха. Физической угрозы нет, дистанция три тысячи километров, вместо лица, картинка из аниме на аве. Ощущение безнаказанности выключает все надстройки. Если вежливость держалась на реальном уважении к виду Homo Sapiens, куда она испарилась? А если она держалась исключительно на страхе получить по физиономии в темной подворотне, тогда фокус раскрыт. Человек не был добрым. Он был просто трусливым.

Впрочем, клеить ярлык законченного упыря на каждого токсичного сетевого комментатора, такая же дешевая близорукость. Я не знаю, как этот гражданин живет в реале: может, он образцовый хирург, спасающий жизни по двенадцать часов в сутки, а в комментариях просто сливает накопившуюся желчь. Одно действие не описывает вселенную.

Иногда даже анонимность не требуется. Достаточно сбиться в стаю и назначить врага. Как только объект объявлен «плохим», любые заповеди аннулируются. Можно травить, улюлюкать, бить ногами лежачего и собирать за это восторженные лайки единомышленников. Базовое правило «уважай ближнего» мгновенно обрастает сноской мелким шрифтом: «...кроме тех, кого мы сегодня назначили уродами». И палач продолжает искренне считать себя высокоморальным гражданином. Он ведь не просто так издевается, он зло наказывает!

Я сама в сети святую невинность не изображаю. Могу приложить так, что кости затрещат, могу насмехаться, могу втоптать оппонента в грязь. Но я хотя бы не размахиваю белым флагом со словами: «Я просто высказала свое скромное мнение!».

Мнение можно упаковать в нейтральную обертку. Если я беру в руки топор, то я отлично понимаю, куда полетят щепки. И мне дико любопытно, осознает ли эту механику персонаж, который сначала смешивает человека с навозом, а следом на как ни в чем не бывало вещает о важности христианского милосердия?

При всем при этом отменять вежливость я не собираюсь. Как прикладная технология она великолепна.

Жизнь становится в разы комфортнее, когда случайные прохожие не бросаются друг на друга с ножами, в лифте не устраивают исповедальню, а официант молча приносит заказ. Это прекрасная смазка для ржавых шестеренок социума.

Я пользуюсь ей постоянно. Не от великой любви к людям, а ради чистой экономии нервов и времени. Но делать из моей светской улыбки вывод о внезапной душевной близости, фатальная ошибка. Я просто знаю, где в этом помещении включается свет.

Шлагбаум опускается там, где красивая форма начинает нагло диктовать содержание. Когда «не хами» легким движением руки превращается в «не смей иметь свое мнение». Когда «прояви уважение» означает «постелись под старшего». И сколько бы раз я ни повторила спокойное «спасибо, нет», я все равно останусь невоспитанной дрянью просто потому, что отказалась прогнуться.

Это уже не про манеры. Это про попытку взломать мою автономию. А на этот случай у меня припасены совсем другие инструменты.

И никакая вежливость их не отменит.

Глава 12. Родительские инвестиции: Гендерная дрессировка

Девочка, иди делай уроки.

Эту фразу в комментариях мне присылали раз пятьдесят. Или пятьсот. Не суть. Обычно аккурат в ту секунду, когда у оппонента заканчивались членораздельные аргументы, а крыть фактуру было нечем. Дальше по списку идет дежурный набор дедовских грабель: «поживешь — поймешь», «ты еще сопливая жизни учить», «в девятнадцать лет нельзя так рассуждать!».

Последнее меня неизменно восхищает. Милый мой, я уже так рассуждаю. Черным по белому. Текст висит у тебя перед глазами, пиксели светятся на экране твоего смартфона. Что конкретно ты собираешься делать с этим физическим «нельзя»? Вызовешь полицию или попробуешь зажмуриться, пока само не рассосется?

Возраст в подобных дискуссиях работает как бесплатная медаль за непогрешимость. Гражданин умудрился родиться на двадцать лет раньше меня, следовательно, по умолчанию мыслит глубже Марианской впадины, познал дао и наделен священным правом похлопать меня по плечу, снисходительно пояснив устройство мироздания. Что именно хранится в его собственной черепной коробке, читал ли он за свою жизнь хоть что-то сложнее инструкции к стиральному порошку и способен ли связать два тезиса без мата и ссылок на дату в паспорте, дело десятое. Он старше. Аминь. Шапки долой.

Следом за возрастом на арену привычно выкатывается половой вопрос. Девушка обязана быть мягкой, податливой, улыбчивой, приятно пахнуть и не отсвечивать сарказмом, особенно когда ее выводы встают поперек горла почтенной публике. Если мысль сформулирована слишком сухо и логично, значит, текст сгенерировал искусственный интеллект, живые бабы так не думают. Если бью фактом наотмашь - «дешевый хайп и поиск внимания». Если заявляю, что брак и совместный быт в гробу видала, «просто правильного мужика не встретила».

Восхитительная круговая оборона. Человек может с виртуозной легкостью препарировать мою личность, анатомию и диагнозы, ни на секунду не касаясь сути сказанного.

Мне всегда было дико любопытно, откуда у совершенно постороннего обывателя берется эта железобетонная уверенность в том, как именно должна функционировать чужая жизнь? Он меня не рожал, не кормил, не учил, понятия не имеет, как выглядит мой рабочий график, но в кармане у него уже лежит мятая пошаговая инструкция по моей правильной эксплуатации.

А потом я смотрю на классическую модель семейного воспитания и криво усмехаюсь. Никакой мистики тут нет. Дрессировка начинается за десятилетия до первых токсичных комментариев в сети.

Ребенок узнает о том, каким обязан быть, задолго до первого осмысленного слова. Сначала программа кажется безобидной: поел, поспал, не суй пальцы в розетку, не жри песок из песочницы. А потом выясняется, что любящие родственники уже подобрали под него удобный темперамент, расписали список одобренных хобби и с точностью до года распланировали судьбу субъекта, который пока даже динозавра от трактора на слух не отличает. Он сидит на ковре и пускает слюни в кубики, а на кухне уже гремит взрослый консилиум о вступительных баллах в финансовую академию.

Термин «родительские инвестиции» я люблю трепетной любовью. Моралисты от него обычно покрываются нервными пятнами - да как можно, святое родительское чувство, и вдруг какое-то прям бухгалтерское слово из мира дикого капитализма! Фу, цинизм, грязь, продажность!

Господа, выбросить неудобное слово из словаря, дело пары секунд. Только вот реальные расчеты от этой словесной эквилибристики никуда не испаряются.

Ребенок в материальном мире, это огромный, чудовищно дорогой долгосрочный проект. Его нужно восемнадцать, а то и двадцать лет бесперебойно кормить, одевать по сезону, лечить, учить, возить на кружки через пробки, оплачивать репетиторов, страховать косяки и ежедневно жечь тонны невосполнимого личного времени. Я не собираюсь строить из себя святую невинность и заявлять, что все это достается взрослым даром, под ангельские песнопения. Это адский труд.

Меня занимает совсем другой вопрос, в какой именно точке эти финансовые и трудовые вложения автоматически конвертируются в право бессрочной собственности на чужую личность?

«Мы же столько в тебя вложили!». Замечательно. Вложили. Фиксируем факт на бумаге. А что конкретно вытекает из этой сметы? Я должна помнить вашу помощь, сохранять адекватный контакт и при необходимости подставить плечо, когда у вас сдаст здоровье? Или мне в нагрузку к тарелке манной каши выписали безапелляционный пожизненный маршрут: правильный факультет, благонадежный партнер, одобренный семейным советом, покупка квартиры в нужном районе и обязательные внуки к строго назначенному дедлайну?

Переход от благодарности к рабству в головах большинства родителей происходит с такой ошеломляющей легкостью, словно факт покупки зимнего комбинезона первоклашке дает право определять, с кем этот человек будет спать в тридцать лет.

Ребенок договор на собственное рождение кровью не подписывал. Он на тех переговорах отсутствовал по сугубо техническим причинам. Решение завести потомство приняли двое взрослых половозрелых людей на свой страх и риск. И кормить, лечить и оберегать получившийся биологический объект, это прямая обязанность инициаторов процесса, установленная законом и биологией, а не кредит под конский овердрафт, проценты по которому отпрыск обязан гасить собственной свободой до седых волос.

Фраза «ты жил под нашей крышей и жрал наш хлеб» звучит особенно царственно. Ну да. Действительно, какое упущение - трехлетний карапуз не вышел на биржу труда, не снял себе студию на окраине и не перевел матери половину коммуналки за отопление. Если взрослые всерьез вели учет каждой выданной сосиски, я бы предпочла ознакомиться с прайс-листом на входе. До того, как мне вручат свидетельство о рождении.

Но деньги лишь верхушка айсберга. Куда охотнее в детскую голову утрамбовывают чужие незакрытые гештальты.

Мать когда-то не поступила в театральный, значит, дочь будет зубрить монологи до кровавых мальчиков в глазах. Отцу в юности запретили заниматься боксом, значит, сын будет ломать носы на ринге, даже если его тошнит от вида перчаток. Родители слишком рано связали себя браком и всю жизнь грызли локти, значит, чадо обязано сделать блестящую карьеру и ни в коем случае не повторять их ошибок. Или наоборот - семья была единственной валютой, и любой самостоятельный шаг ребенка воспринимается как плевок в родовую икону.

Со стороны, идиллия, хоть сейчас на обложку глянца о традиционных ценностях. Отец находит лучших тренеров, мать ночами шьет концертные платья, возят, мотивируют, платят. Молодцы же!

Вот только за этой витриной часто наглухо теряется один незначительный персонаж: сам подопытный.

Мальчик до дрожи в руках хочет паять микросхемы, а его упрямо волокут в консерваторию. У родителей на руках железный пакет аргументов: музыкант, это статус, это сцена, это интеллигенция, а с твоими железками ты всю жизнь просидишь нищим инженером на заводе. Обсуждать тут нечего, вопрос закрыт. «Мы лучше знаем, мы жизнь прожили». Желание ребенка отправляется в мусорную корзину под ярлыком «дурь переходного возраста».

А бывает с точностью до наоборот. Интеллигентная семья двадцать лет взращивала из чада гениального скрипача, а парень в двадцать один год плюнул на филармонию и ушел работать сисадмином в серый офис с графиком с девяти до шести. И дома включается погребальный колокол: трагедия! Мы столько сил потратили, чтобы сделать из него творца, а он добровольно выбрал стать серой массой!