Разбитое зеркало Алисы

Он произнёс это с такой искренней досадой, что Алисе вдруг стало его жалко. И ещё – тронуло. Видеть его таким уязвимым было непривычно.

– Макс, – тихо сказала она, и он наконец повернул к ней голову. – Я не считаю тебя идиотом. Наглым – да, иногда. Но не идиотом. И уж точно не дикарём. Сегодня ты защитил меня. Спасибо.

Он молча кивнул, и его плечи, казалось, немного расслабились. Они свернули на более тихую улицу, ведущую к новому жилому комплексу, где жили Лисицыны. Дорога шла вдоль старого забора, обвитого высохшим хмелем.

– Знаешь, что я думаю? – снова заговорила Алиса, глядя на жёлтые листья под ногами. – Что не стоит так бояться того, что ты чувствуешь. Или того, как ты это проявляешь. Да, драться – не лучший метод. Но... твои намерения были правильными.

– А что насчёт других чувств? – спросил он, и в его голосе появился лёгкий, едва уловимый вызов. – Их тоже не стоит бояться?

Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она понимала, о чём он. О том напряжении, что висело между ними с того дня после физры. О его внезапных поступках, о её собственном смятении.

– Наверное, нет, – сказала она, осторожно, как по тонкому льду. – Но иногда они пугают. Потому что... потому что потом может быть больно.

– Год – это ещё очень долго, Лисёныш, – мягко, но настойчиво произнёс Максим. Он всё ещё не смотрел на неё, а вглядывался в даль улицы. – Целая куча дней. Всё может миллион раз измениться. Можно столько всего успеть.

Он не сказал «я тебя люблю» или «давай встречаться». Он просто оставил эти слова висеть в воздухе, как обещание возможности. Алиса почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди – не страх, а скорее трепетное ожидание. Она промолчала, и тишина снова стала комфортной, уже не неловкой.

– А твои родители? – спросил он через некоторое время, меняя тему, будто давая ей передышку. – Они не будут против, что я провожаю их дочь?

Алиса усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

– Сомневаюсь, что они сейчас вообще обо мне думают. Они заняты заводом, переездом, своими проблемами. А я... я до сих пор злюсь на них. За то, что притащили меня сюда, не спросив. Это ладно. В Москве меня ничего крепко не держало. Больше злюсь за то, что поставили перед фактом, что мы здесь всего на год. Как будто моя жизнь – это просто приложение к их бизнес-планам.

Слова вырвались сами, горькие и наболевшие. Она не планировала говорить это вслух, особенно ему. Но почему-то сейчас, под этим бледным осенним солнцем, с ним рядом, это казалось возможным.

Максим внимательно слушал, не перебивая. Потом вздохнул.

– Мои родители... наглядное пособие - как не надо. Они тоже живут в своём мире. Точнее, отец живёт в мире сделок и побед. А мама – в мире попыток сохранить остатки семьи. – Он говорил медленно, с необычной для него серьёзностью. – Отец... он раньше был другим. Мама рассказывала. А потом бизнес, деньги, желание быть первым. Он стал жёстким. Холодным. Он может быть жестоким, даже не замечая этого. И я... – Максим замолчал, и Алиса увидела, как он сжал кулаки в карманах. – Я иногда боюсь, что стану таким же. Что это где-то во мне сидит, эта... холодная целеустремлённость, которая затмевает всё остальное. Что я могу кого-то ранить и даже не понять этого.

Его признание оглушило её своей откровенностью. Она видела его самоуверенным, дерзким, даже агрессивным. Но этот страх, этот глубокий, почти детский ужас повторить судьбу отца – она не ожидала этого. Она остановилась, заставив его остановиться тоже, и посмотрела ему прямо в глаза.

– Максим, – сказала она твёрдо. – Я не знаю твоего отца. Я только слышала разговоры своих родителей о нём. Но я знаю тебя. Ты можешь быть вспыльчивым, ты можешь лезть в драку, ты можешь говорить глупости. Но ты не холодный. Это видно. Ты переживаешь за маму, ты защищаешь друзей, ты... – она запнулась, покраснев, – Ты даже за мной, чужой, увязался, чтобы провести, потому что переживаешь после истории с Василенко. Холодные люди так не поступают. Ты не станешь, как он. Потому что ты уже другой.

Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, и в них мелькнуло что-то похожее на изумление, а потом – на глубокую, бездонную благодарность. Он медленно вынул руки из карманов и слегка разжал пальцы.

– Спасибо, – прошептал он. – Правда. И ты, вообще-то, не чужая... поэтому прекрати себя так называть. Мы от этого не отдалимся, если у тебя такой план.

Потом он снова вздохнул, и его лицо приняло более обычное выражение.

– А твои... они, по-моему, хорошие. Родители. Мама твоя, я уверен, очень заботливая и добрая. А папа, хоть и бизнесмен, но по тому, как он на тебя смотрел, когда забирал из школы, было видно, что ты для него важнее любого завода. Они просто тоже бояться. Ты почти выросла, скоро университет, взрослая жизнь. А им просто хотелось побыть с тобой ещё хотя бы немного. Родители такими и должны быть - переживать, что ребёнок пострадает, стараться быть рядом, любит и поддерживать. Они сами живут эту жизнь впервые, поэтому им тоже страшно. И они делают всё возможное, чтобы оградить ребёнка от чего бы то ни было, и совершают ошибки. Вы с ними поссорились из-за этого года?

Алиса кивнула, и горечь внутри снова пошевельнулась, но теперь она была смешана с новой мыслью.

– Да. Я на них накричала. Сказала, что они разрушили мою жизнь. А потом подслушала их разговор... они переживали за меня. Мама боялась, что мне здесь будет плохо. А папа... он сказал, что переезд пойдёт мне на пользу. – Она замолчала, осознавая впервые, что за их решениями, какими бы эгоистичными они ни казались, тоже стоял страх и желание уберечь её. – Они, наверное, просто старались как лучше.

– Все родители стараются как лучше, – сказал Максим с лёгкой, грустной усмешкой. – Просто иногда у них криво получается. Но если они переживают... Может, стоит дать им шанс? Поговорить? Не как с врагами, а как... ну, как с родителями.

Они уже подошли к новому жилому комплексу – несколько современных кирпичных домов с большими окнами, выделявшихся на фоне старой городской застройки. Алиса посмотрела на подъезд, потом на Максима.

– Ты, наверное, прав, – тихо согласилась она. Внутри что-то щёлкнуло, будто освободилось. Злость ещё была там, но теперь она была направлена не на родителей, а на ситуацию. И появилась слабая, но твёрдая решимость эту ситуацию исправить. Хотя бы попытаться.

Они остановились у крыльца. Дневной свет уже начинал сереть, наливаться вечерней синевой.

– Ну, вот и пришли, – сказал Максим, закидывая сумку на плечо. – Третий этаж, да?

– Да, – кивнула Алиса. Неловкость вернулась, но теперь она была другого рода – нежная, щекотливая. – Спасибо, что проводил.

– Не за что. Всегда пожалуйста. – Он улыбнулся, и это была не та его наглая ухмылка, а что-то мягкое, почти застенчивое. – Завтра в школе увидимся. И... Алиса?

– Да?

– Если что... если Василенко, или кто ещё, или просто страшно – звони. В любое время. Обещаешь?

Она посмотрела в его серьёзные голубые глаза и кивнула.

– Обещаю.

Он ещё секунду постоял, будто что-то обдумывая, потом махнул рукой и развернулся, зашагав обратно по улице. Алиса смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Потом вздохнула и потянула на себя тяжёлую стеклянную дверь подъезда.

Алиса остановилась в прихожей, слушая. И вдруг осознала, что злость, которая кипела в ней ещё утром, почти угасла. Осталась лишь глубокая, ноющая усталость и... понимание. Не полное, нет. Но семя. И она поняла как она скучала по ним.

Алиса сделала глубокий вдох, ощущая под ногами мягкий коврик прихожей, который казался сейчас единственным твёрдым островком в море её собственных противоречивых чувств. Звук приглушённого разговора из гостиной на мгновение заставил её замереть; она узнавала интонации – усталую, но мягкую мамину и более низкий, деловой тон отца. Но в них не было сегодня утренней раздражённой перепалки, только усталое обсуждение. Она сбросила сумку на табурет, и скрип кожи прозвучал невероятно громко в тишине квартиры.

Она прошла в гостиную.

Родители, сидевшие за большим столом, заваленным бумагами и ноутбуком, замолчали, повернув к ней головы. Ирина, в своих домашних мягких штанах и просторной футболке, выглядела уставшей, но её глаза, встретившись с взглядом дочери, мгновенно наполнились беспокойством и какой-то робкой надеждой. Она медленно поднялась на ноги, словно боясь спугнуть момент. Егор отодвинул стул, но остался сидеть, его взгляд был внимательным, но не суровым.

Алиса не стала ждать. Сделав несколько быстрых, почти бегущих шагов по мягкому ковру, она влетела в мамины объятия. Запах знакомых духов, ванильный и тёплый, смешался с запахом свежей выпечки из кухни – мама, видимо, пекла пирог, пытаясь занять руки, когда голова была полна забот. Сначала она просто стояла, прижавшись лбом к маминому плечу, молча, пока нежные, знакомые с детства руки гладили её по голове, распутывая пряди рыжих волос, потом по спине, успокаивающими кругами.

– Лисёночек, – прошептала мама, и в её голосе дрогнуло.

Егор поднялся со своего места и подошёл, обняв обеих большими, тёплыми ладонями. В этом объятии была глубокая, немудрёная нежность и облегчение. Алиса чувствовала, как комок в горле, копившийся весь день, начинает таять, оставляя после себя не пустоту, а что-то влажное и щемящее.

– Простите меня, – наконец, выдохнула она, и слова прозвучали сдавленно, будто её душили. – Я... я накричала. Сказала ужасные вещи.

– Это ты нас прости, дочка, – вздохнула мама, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть Алисе в лицо. Её пальцы мягко смахнули слезинку, выкатившуюся из угла глаза Алисы. – Мы так глупо всё устроили. Просто свалили на тебя как снег на голову.

– Садись, солнышко, – тихо сказал Егор, указывая на свободный стул рядом. Его голос, обычно такой уверенный на совещаниях, сейчас был непривычно мягким. – Давай поговорим.

Алиса кивнула, опустившись на стул. Она смотрела на разбросанные бумаги – чертежи, сметы, графики – и понимала, что это и есть тот самый завод, тот самый новый мир, который ворвался в её жизнь. Но сейчас эти бумаги казались не врагами, а просто частью фона, частью жизни её родителей, которой она до конца не знала.

– Мне было страшно, – начала она, глядя на свои руки, сжатые на коленях. – И я злилась. Казалось, вы забрали у меня всё, что я планировала. Что я вообще что-то планировала... В Москве-то особо не строилa. Но здесь... вы сказали «всего на год», и это как будто поставило крест на всём. Зачем знакомиться, зачем сближаться, зачем... – она запнулась, подбирая слова.

– Зачем влюбляться? – осторожно закончила за неё мама, и в её глазах мелькнуло понимание.

Алиса покраснела, но кивнула. Она не смотрела на них, а уставилась в узор на скатерти.

– Да. В школе... там есть ребята. Стеша, Илья. Они стали по-настоящему друзьями. И Максим... – его имя вырвалось почти шёпотом. Она чувствовала, как жар разливается по щекам. – Он... он не такой, как я думала сначала. Он проводил меня сегодня. Мы разговаривали. И я... я боюсь. Боюсь позволить себе что-то чувствовать. Потому что потом, через год, когда мы уедем... будет очень больно. Будет как отрывать что-то от себя. И зачем тогда начинать? Легче сразу держать дистанцию, быть вежливой, но чужой.

Она подняла глаза и увидела, как родители переглянулись. Не с осуждением, а с той самой взрослой, грустной мудростью, которую она порой замечала у них, но никогда не понимала до конца.

– Аличка, – начал Егор, облокотившись на стол. – Ты знаешь, мы с мамой познакомились на первом курсе. И я через полгода должен был уехать на стажировку в Германию на два года. Мы тоже думали: зачем начинать, если потом разлука, если всё может развалиться? – Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то далёкое, но тёплое. – Но мы начали. Потому что чувства – они не спрашивают, удобно это или нет. Они просто есть. Да, было тяжело. Письма, редкие звонки, тоска. Но эти два года только доказали нам, что мы нужны друг другу. А если бы мы испугались тогда... не было бы ни нас, как семьи, ни тебя.

– Жизнь – она нелинейная, дочка, – добавила мама, беря её руку в свои. Её пальцы были тёплыми и слегка шершавыми от работы по дому. – Никто не гарантирует, что через год всё будет так, как мы планируем сейчас. Этот завод... да, проект важный. Но это всего лишь проект. А ты – наша дочь. Твоё счастье, твои переживания – это не приложение к нему. Мы в своих заботах, в этой суете с переездом, запуском... мы упустили тебя из виду. И за это нам должно быть стыдно. Прости нас, правда.

Алиса слушала, и слова родителей падали, как капли дождя на сухую землю её обиды. Они не отрицали её боль, не говорили «ерунда, само пройдёт». Они признавали свою ошибку. И это было важнее любых оправданий.

– Но как не бояться? – спросила она, и в голосе её прозвучала та самая детская уязвимость, которую она так тщательно прятала за сарказмом и дерзостью в школе. – Как не бояться, что станет больно?

– А кто сказал, что бояться нельзя? – мягко возразил Егор. – Бояться – это нормально. Это значит, что тебе не всё равно. Но нельзя позволять страху диктовать тебе правила. Если ты будешь всего бояться – не сделаешь ни одного шага вперёд. Ты же смелая у нас. Вон, за друзей заступаешься, с хулиганами не церемонишься, как мы слышали. – В его глазах мелькнула искорка гордости. – Так вот и здесь. Если эти ребята тебе дороги, если этот мальчик... Максим, если он тебе нравится – дай себе шанс. Год – это целая вечность в восемнадцать лет. Всё может измениться. А даже если нет... даже если потом будет больно – у тебя есть мы. Мы всегда будем рядом, чтобы обнять, выслушать, поддержать. Пока мы все вместе – всё решаемо. Любые проблемы, любые разлуки, любые сердечные раны. Главное – не закрываться. Не строить стены, потому что за ними очень одиноко.

Мама обняла её за плечи, прижав к себе.

– И потом, – добавила она уже почти шёпотом, – Боль от потери или разлуки – она ведь тоже часть жизни. Она говорит о том, что у тебя было что-то настоящее, что-то ценное. Лучше пережить эту боль, чем потом жалеть об упущенных возможностях, о несказанных словах, о неиспытанных чувствах. Поверь мне, сожаления – они гораздо горше.

Алиса сидела, впитывая их слова. Страх внутри ещё не исчез полностью – он был слишком глубоко укоренён. Но сверху на него уже ложился тёплый, целительный слой понимания и поддержки. Она не одна. У неё есть тыл.

– Спасибо, – прошептала она, и на этот раз в глазах у неё стояли не слезы обиды, а слёзы облегчения. – Я... я попробую.

– И друзей своих цени, – сказал Егор, вставая и потягиваясь. – В жизни мало настоящих людей. Если они у тебя появились – держись за них. А теперь... – он посмотрел на часы, потом на Алису с внезапной озорной искрой в глазах, так непохожей на его обычный деловой вид, – Я чувствую, что нам с тобой критически не хватает мороженого. Что скажешь? Пойдём раздобудем? На площади, кажется, киоск ещё работает.

Алиса удивлённо подняла брови, потом невольно улыбнулась. Это было так по-детски, так неожиданно – папа, предлагающий мороженое вечером осенью. Но в этом жесте было столько искреннего желания всё исправить, сделать приятное, что она не могла отказать.

– Пломбир? – спросила она, и в её голосе снова зазвучали лёгкие, почти забытые за день нотки.

– Два пломбира, – твёрдо подтвердил Егор, уже проходя в прихожую. – Мама, ты что? Ванильное?

– Вы с ума сошли, есть мороженое в такую сырость! – попыталась возмутиться Ирина, но в углах её губ уже дрожала улыбка. – Ладно, ладно. Только не эскимо, пожалуйста, шоколадное.

Алиса вскочила со стула, ощущая прилив странной, лёгкой энергии. Она накинула лёгкую куртку, а отец уже ждал её у двери.

– Быстренько, а то закроются, – сказал он, открывая дверь.

Алиса оглянулась на маму, которая стояла в дверном проёме гостиной, опёршись на косяк, и смотрела на них с тихой, счастливой усталостью.

– Мы скоро, – крикнула Алиса.

Они вышли на лестничную площадку, и тяжёлая дверь закрылась за ними, оставляя в квартире запах пирога и тихое, мирное тепло примирения. В лифте, мягко погружающемся вниз, Алиса стояла рядом с отцом и думала о том, что, возможно, Максим был прав. Год – это действительно очень долго. И, возможно, не стоит заранее хоронить то, что только-только начало жить.

Вечерний воздух был прохладен и прозрачен, как тонкое стекло, и пах опавшими листьями и мокрым асфальтом. Улицы города пустели с наступлением сумерек, и только редкие фонари зажигали жёлтые островки света на тротуарах. Алиса шла рядом с отцом, прислушиваясь к мягкому шуршанию пакета в своей руке. Внутри лежало их маленькое вечернее счастье – три порции пломбира в вафельных стаканчиках, купленные в киоске у площади. Для мамы – с шоколадом, для папы – классический, для неё – с клубничным джемом. Простая, будничная радость, которая после сегодняшнего школьного дня казалась особенно ценной.

– И потом Максим дал ему в нос, да так, что тот согнулся, – продолжала свой рассказ Алиса, жестикулируя свободной рукой. Её голос звучал оживлённо, почти весело, хотя внутри ещё дрожали отзвуки адреналина после стычки с Василенко. – Ты бы видел его лицо, пап! У Артёма было такое выражение… полнейшего недоумения, будто он не ожидал, что кто-то посмеет за меня заступиться.

Егор шёл не спеша, внимательно слушая. Его крупная, уверенная фигура в дорогом, но немарком пальто казалась незыблемой скалой рядом с дочерью.

– Я смотрю, этот Максим очень вспыльчивый, – усмехнулся он, кивая. В его голосе сквозила не осуждение, а скорее любопытство, смешанное с отцовской бдительностью. – Сильно разгорячился из-за тебя?

– Только когда обижают его друзей, – поправила Алиса, закатив глаза. Она машинально поправила шарф, чувствуя, как от этих слов по щекам разливается тёплый румянец. – В остальное время он ведёт себя как клоун. Постоянно шутит, прыгает в окна, дразнит Илью… И меня тоже. – Она вздохнула, и в этом вздохе было больше растерянности, чем раздражения. – Он такой… непредсказуемый. То наглый и самоуверенный, то вдруг совершает что-то… ну, благородное.

– Дочка, – отец хитро прищурился, бросив на неё быстрый, проницательный взгляд. Его карие глаза сверкнули под светом фонаря. – Ну, он же тебе нравится. Не притворяйся.

Алиса резко остановилась, широко раскрыв глаза. Сердце глупо и громко застучало где-то в горле.

– Не-е-ет! – выпалила она, слишком громко и слишком быстро, и сама же испугалась этой реакции. Она засмеялась, неуверенно, запрокинув голову, чтобы скрыть смущение. – Не нравится он мне. Совсем. Он просто… постоянно попадается на глаза. И из-за него всё время что-то случается.

– Ну, как же, – папа закивал головой с преувеличенной серьёзностью, но в уголках его губ дрожала усмешка. – Ты только о нём и говоришь в последнее время. «А Максим то, а Максим сё»… Даже про физру сегодня рассказывала, как он мяч от тебя ловил. Деталь, достойная внимания.

– Потому что из-за него больше всего ситуаций в школе! – парировала Алиса, чувствуя, как жар распространяется от щёк к ушам. Она ускорила шаг, стараясь уйти вперёд, но отец легко догнал её. – И вообще… – голос её внезапно сник, стал тише и ровнее. – Я всё равно уеду. Так что какая разница?

Она старалась казаться равнодушной, обводя взглядом знакомые уже улицы: низкие кирпичные дома с резными наличниками, заборы, увитые плющом, тёмные витрины единственного в районе промтоварного магазина. Но слова повисли в воздухе тяжёлым, неудобным грузом. Переезд, Москва, выпускной, институт – всё это было где-то там, в будущем, но вдруг стало ощутимым барьером прямо здесь и сейчас.

Егор уловил перемену в её настроении. Он тяжело вздохнул, и этот вздох был слышен даже в вечерней тишине.

– Лисёнок, – позвал он её тихо, по-домашнему, тем голосом, который он использовал, когда нужно было говорить о чём-то важном. Он положил свою большую, тёплую ладонь ей на плечо, замедляя шаг. – Я понимаю. Этот переезд был некстати перед окончанием школы. И то, что ты вернёшься обратно в Москву – это факт. Но это не значит, что нужно откладывать свою жизнь на «потом». Прятать чувства в коробку с надписью «не распаковывать до отъезда».

– Я знаю, – она понуро кивнула, глядя себе под ноги. Тротуарная плитка мелькала в свете фонарей. – Но я не хочу, чтобы потом было больно. Ни мне… ни кому-либо ещё.

Она думала о Максиме. О его смехе, о той странной, щемящей теплоте, которую она начала чувствовать, когда он смотрел на неё без своей обычной наглой ухмылки.

– Жизнь, солнышко, штука непредсказуемая, – сказал Егор, и его голос приобрёл ту мудрую, убаюкивающую интонацию, которую Алиса любила с детства. Его рука обняла её за плечи, притянув к себе, и она почувствовала надёжное тепло его бока. – Никогда не знаешь, где встретишь свою судьбу и как повернётся твоя дорога. Пытаться всё просчитать – всё равно что пытаться остановить реку. Бесполезно и утомительно. Поэтому не пугайся того, что чувствуешь. Доверяй себе. И делай так, как считаешь нужным. Даже если страшно.

– Спасибо, пап, – прошептала Алиса, прижимаясь к нему на секунду. Его слова не сняли все тревоги, но сделали их менее острыми, более управляемыми. Возможно, он был прав.

Они свернули в свой район – квартал новых, но стилизованных под старину таунхаусов, где селились те, кто мог себе это позволить. Дорога лежала через короткую, тёмную арку – пешеходный переход под одной из старых арок, оставшейся от давно снесённых ворот. Днём она была безобидной, но вечером, с её тусклым, мерцающим светом и гулким эхом шагов, всегда навевала лёгкую тревогу.

Алиса зашла первой, погрузившись в тень. Прохладная, сыроватая тишина арки поглотила уличные звуки.

И в этот миг всё изменилось.

Она даже не успела понять, что происходит. Сильный, резкий толчок в спину отбросил её в сторону. Она вскрикнула, потеряв равновесие, и ударилась плечом и ладонями о холодную кирпичную стену. Боль, острая и жгучая, пронзила содранные ладони. Пакет с мороженым выпал из её ослабевших пальцев и шлёпнулся на землю.

– Алиса, быстро домой! – командный, стальной голос отца разрезал гулкую тишину арки, разлетаясь эхом.

Она обернулась, оттолкнувшись от стены. Сердце бешено колотилось где-то в висках. В слабом свете единственной лампочки она увидела две сцепленные фигуры. Егор, широко расставив ноги, стоял в полуобороте, его пальто развевалось от быстрого движения. А перед ним, на корточках, будто пантера готовящаяся к прыжку, – мужчина в чёрной спортивной куртке с капюшоном и тёмной маске-балаклаве, скрывающей лицо. В его руке, отражённой тусклым светом, блеснуло длинное, тонкое лезвие ножа.

Время замедлилось.

Незнакомец рванулся вперёд с неестественной, змеиной быстротой. Нож просвистел в воздухе, целясь в живот. Егор резко отпрыгнул назад, лезвие прошло в сантиметре от его пальто. Он не растерялся – его движения были резкими, точными, будто отточенными. Он не пытался схватить вооружённую руку, а нанёс короткий, мощный удар ребром ладони по запястью нападавшего. Тот взвыл от боли, но не выпустил оружие, а лишь отпрянул.

– Беги! – снова крикнул отец, но Алиса не могла пошевелиться. Ноги будто вросли в асфальт. Она видела, как её папа, обычно такой солидный и деловой, двигался с грацией и силой, о которых она в нём не подозревала. Он парировал второй выпад, отбивая руку в сторону, и нанёс ответный удар кулаком в солнечное сплетение. Нападающий крякнул, согнувшись.

Но он был моложе и, видимо, сильнее. Оправившись, он снова пошёл в атаку, яростно, почти безрассудно, работая ножом как стилетом – короткие, колющие удары. Егор уворачивался, отступал, но пространство арки было ограничено. Один из ударов, скользнув по отбитой руке, всё же нашёл цель – лезвие с противным, приглушённым звуком разрезало ткань пиджака и рубашки на боку отца.

– А-а-аргх! – Егор стиснул зубы, по лицу его пробежала судорога боли. Он прижал руку к боку, и между пальцами тут же выступила тёмная, почти чёрная в этом свете влага.

Кровь.

Этот вид, эта алая полоса на светлой ткани, словно разбила ледяной паралич, сковавший Алису. Внутри что-то щёлкнуло – не страх, а яростная, белая, всепоглощающая ярость. Этот урод ранил её отца.

Нападающий, увидев кровь, словно обрёл второе дыхание. Он сделал шаг вперёд, чтобы добить, прижимая Егора к стене.

Алиса не думала. Она действовала на чистом инстинкте. С выдохом, в котором слились и ужас, и бешенство, она рванулась вперёд. Её глаза выхватили из темноты валявшийся на земле тяжёлый, большой камень. Она наклонилась, схватила его, не чувствуя боли в содранных ладонях, и изо всех сил, с разворота, ударила им нападавшего по руке, в которой тот сжимал нож.

– Отстань от него! – заорала она, и её голос, хриплый от крика, прозвучал не по-детски грозно.

Удар пришёлся точно по кисти. Раздался глухой костяной хруст, и мужчина взревел от боли. Нож с лязгом отскочил в сторону и зазвенел, покатившись по асфальту. Нападающий отпрянул, хватаясь за повреждённую руку, его глаза, видимые в прорези маски, расширились от шока и ярости. Он метнул на Алису бешеный взгляд, полный такой ненависти, что у неё похолодела спина. Но, оглянувшись на Егора, который, стиснув зубы, уже выпрямлялся, отрываясь от стены, незнакомец, видимо, решил не рисковать. Он резко развернулся и бросился наутёк, его шаги гулко отдались в глубине арки и быстро затихли в ночи.