Разбитое зеркало Алисы

Наступила тягостная пауза, нарушаемая лишь тиканьем часов на прикроватной тумбочке.

– Мам... – начал он и тут же запнулся, не зная, с чего начать. Вопросов было столько, что они спутывались в один комок где-то в горле. Он посмотрел на её руки, тонкие, с аккуратным маникюром, которые сейчас беспомощно лежали на коленях.

– Ты сегодня был сам не свой, – тихо сказала Элина, не глядя на него. – С самого утра. А теперь вот... пахнет от тебя сигаретами. И глаза... Максим, что случилось?

– Ничего, – буркнул он автоматически, но тут же пожалел. Он повернул голову, глядя на её профиль, освещённый мягким светом настольной лампы. – То есть... не ничего. Всё. Всё случилось.

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя набрякшую усталость. И вдруг спросил, сам удивившись прямой мысли:

– Мама, а как вы с папой познакомились? В школе же, да?

Элина слегка вздрогнула, будто вопрос застал её врасплох. Она медленно повернулась к нему, и в её глазах на мгновение промелькнуло что-то далёкое, почти забытое.

– Да, – ответила она, и уголки её губ дрогнули в слабом подобии улыбки. – В старших классах. Он тогда был... ну, таким же задиристым, как ты сейчас. Капитаном школьной баскетбольной команды. Все девчонки вздыхали по нему, а он даже не замечал. Ходил такой важный, с мячом под мышкой.

– А ты? – Максим придвинулся ближе, подтянув колени к груди.

– А я училась в параллельном классе. Тихая, отличница. Носила эти ужасные очки и думала только об уроках. Мы пересеклись на школьном вечере. Он, большой и неуклюжий, пролил на меня лимонад. Весь мой новый свитер. – Она тихо рассмеялась, и этот звук был таким неожиданно живым в мёртвой тишине комнаты. – Я тогда расплакалась. А он не стал извиняться или смеяться. Посмотрел на меня серьёзно и сказал: "Всё, теперь я твой должник. Придётся за тобой ухаживать, чтобы отработать". И вот так... началось.

Максим слушал, затаив дыхание. Он не мог представить отца таким – неловким, романтичным. Тот человек, которого он знал, никогда бы не пролил ничего случайно; он всё просчитывал на десять шагов вперёд.

– Вы сильно любили? – вырвалось у него второй вопрос, более прямой, более болезненный.

Элина замолчала. Её пальцы сжали складки халата.

– Безумно, – прошептала она наконец. – Против всего света. Мои родители были против – говорили, что он выскочка, что у него нет будущего, только амбиции. Его отец, твой дед, тоже был не в восторге – хотел для него партию побогаче. Но мы... мы были как два магнита. Глупые, юные, уверенные, что наша любовь сметёт любые преграды. Мы сбегали с уроков, чтобы просто гулять. Он писал мне записки, которые я до сих пор храню. Казалось, это навсегда.

Её голос дрогнул, и она замолкла, глотая комок в горле. Максим видел, как на её глазах выступили слёзы, но она не дала им скатиться.

– А что случилось? – спросил он тихо, почти боясь услышать ответ. – Почему... почему это ушло? Почему теперь вы... как чужие?

Третий вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Элина долго молчала, глядя в пустоту. Потом медленно подняла руку и положила её на его голову, начав гладить его волосы мягкими, повторяющимися движениями. Этот жест был таким знакомым, таким утешительным, что у Максима неожиданно сжалось горло.

– Жизнь случилась, Максюш, – сказала она с бездонной грустью. – Амбиции. Бизнес. Деньги. Постепенно они стали важнее всего. Сначала – ради нас, ради будущего, как он говорил. Потом – просто ради самого процесса. Победы. Власти. Любовь... она требует внимания, заботы, времени. А время стало самым дорогим ресурсом. Его всегда не хватало. Насмешки превратились в колкости, нежность – в формальность. Остались только привычка и общие воспоминания, которые со временем тоже поблёкли.

– И как этого... не допустить? – Максим прикрыл глаза, поддаваясь успокаивающему движению её руки. Его голос звучал хрипло, выдавая внутреннюю панику. – Как сделать так, чтобы не превратиться в... в вас?

Элина остановила руку, и он открыл глаза. Она смотрела на него пристально, проницательно, и в её взгляде что-то изменилось. Печаль отступила, уступив место острому, материнскому вниманию. Она изучала его лицо – напряжённый лоб, сжатые губы, тень страдания в глазах, которую он не мог скрыть.

– Максим, – медленно произнесла она. – Ты влюбился.

Это не был вопрос. Это было констатация факта, произнесённая с такой уверенностью, что захотелось спрятаться. Он хотел отрицать, отшутиться, но слова застряли. Он лишь кивнул, опустив голову, чувствуя, как жар стыда и облегчения разливается по щекам.

– Расскажи мне, – мягко попросила Элина, убирая руку с его головы и складывая их на коленях. – Кто она? И... что происходит? Ты сегодня не похож на себя. Это из-за неё?

Максим глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Рассказать всё – о спортивном зале, о мосте, о дурацких выходках, о её смехе, о том, как она защищала Стешу, о её глазах, которые меняют цвет в зависимости от настроения. О том, что она здесь всего на год. И о том, что его отец, возможно, видит в ней "точку давления".

– Её зовут Алиса, – начал он, и имя на его языке прозвучало как заклинание. – Она новенькая. Из Москвы. И когда она смотрит на тебя, кажется, что видит насквозь, все твои фальшивые уверенности и понты. У неё эти рыжие волосы, которые вечно выбиваются, и она их всё время за ухо поправляет, а они не слушаются. И голос... когда она смеётся, у меня в груди будто что-то щёлкает, как включается свет в тёмной комнате.

Он говорил, и слова лились потоком, сбивчиво, эмоционально. Он описал их первую встречу, нелепый поцелуй из-за карточного долга, её гнев и потом постепенное оттаивание. Рассказал о волейболе, о том, как она, не задумываясь, бросилась помогать Лене на канате. О её упрямстве, честности, о странной грусти, которая иногда появляется в её взгляде, когда она думает, что никто не видит.

– Она рисует, так же как и ты когда-то, – сказал Максим, глядя куда-то в пространство. – И когда рассказывает об этом, её лицо преображается. Оживает. И я готов слушать её часами, даже если не понимаю ни слова в искусстве. Она боится привязываться, потому что они здесь ненадолго. Всего на год. А я... я будто с ума сошёл, мам, – он покачал головой из стороны в сторону, – Я думаю о ней постоянно. Даже когда не хочу. Это как болезнь. И одновременно... как единственное, что имеет смысл.

Он замолчал, исчерпав поток слов. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой – тёплой, наполненной пониманием.

Элина смотрела на него, и в её глазах не было осуждения или насмешки. Была только глубокая, печальная нежность.

– Я понимаю, – тихо сказала она, улыбаясь. – Я тебя понимаю, сынок. Это и есть оно. Настоящее. Страшно, да?

– До чёртиков, – честно признался Максим, и ему стало легче.

– И что ты собираешься делать? – спросила мать, и в её голосе прозвучала тревога, но не запрещающая, а поддерживающая.

– Не знаю, – вздохнул он. – Бороться, наверное. Показать ей, что этот год может быть... не знаю, самым важным. Или просто быть рядом. Защищать её.

Последние слова он произнёс тише, и в них прозвучала стальная нота, которая заставила Элину насторожиться.

– Защищать? От кого? – её брови сдвинулись.

Максим замялся. Он не мог выложить всё о подслушанном разговоре. Не хотел втягивать мать в этот узел между ним и отцом ещё глубже.

– Здесь не все её принимают. Некоторые парни... они видят в ней лёгкую добычу. Чужую. Я уже пару раз вмешался. Но это мелочи. Просто... я хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

Элина долго смотрела на него, будто взвешивая каждое слово. Потом кивнула.

– Ты хороший человек, Максим. Не дай этому миру, этому... – она махнула рукой, указывая на весь дом, – Испортить тебя. Держись за это чувство. Но будь осторожен. Любовь делает нас сильными, но и очень уязвимыми одновременно. И запомни – ты всегда, в любой ситуации, можешь прийти ко мне. За советом, или просто помолчать. Я на твоей стороне.

Она снова положила руку на его голову, и он прикрыл глаза, чувствуя, как часть тяжести, давившей на него всю ночь, уходит.

– А с папой... – начала Элина и замолчала, выбирая слова. – С Сергеем... будь мудрее. Он не монстр, Макс. Он просто заблудился. Заблудился в своих схемах и расчётах. Но когда он чувствует угрозу семье, настоящую угрозу, он становится непредсказуемым. Жёстким. Если твоя Алиса как-то связана с его бизнесом... будь особенно внимателен.

Максим резко открыл глаза. Её слова попали прямо в цель.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Ничего конкретного, – быстро сказала Элина, но в её глазах мелькнула тень того же страха, который он слышал в голосе отца за дверью. – Просто... в последнее время он снова говорит о тех, кто мешает. О новых конкурентах в городе. И я видела фамилию "Лисицын" в его бумагах. Это же её отец?

Максим кивнул, и в его душе всё окончательно встало на свои места. Ледяная уверенность.

– Да, – просто сказал он.

Элина вздохнула, и её плечи опустились под невидимой тяжестью.

– Тогда держись за неё ещё крепче. И береги её. И... береги себя. – Она встала с кровати, поправила халат. – Я пойду. Уже поздно. Попробуй поспать.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб – сухой, тёплый поцелуй, пахнущий её духами и бесконечной грустью.

– Спасибо, мам, – выдохнул Максим, не в силах сказать больше.

– Я люблю тебя, – прошептала она у двери, но остановилась, – И, Макс... эта боль, которую ты чувствуешь... Страх стать как отец? Он – лучший пример, что ты им не станешь. Потому что тот, кто способен так бояться, никогда не допустит этого. Любовь – это не только чувство. Это выбор. Каждый день. Выбирать быть рядом. Выбирать видеть человека, а не его пользу. Ты уже делаешь этот выбор. Дальше – просто не сбивайся с пути.

И вышла, бесшумно закрыв её за собой.

Максим остался сидеть на полу, прислонившись к кровати. Разговор не принёс покоя, но дал странную ясность. Он не один. У него есть союзник. Хрупкий, напуганный, но настоящий. И теперь он знал, что его подозрения – не паранойя. Его отец действительно видит в Алисе и её семье угрозу. И "точка давления" – это она, потому то её мать, по слухам, была тем ещё орешком.

Он поднялся с пола, подошёл к окну. Город спал. Где-то там, в одном из этих домов, спала и она. Со своими мечтами, страхами и незнанием о буре, которая сгущается над её головой.

Он сжал кулаки. Беречь её - это не просто желание. Это было обещание, данное самому себе в ночной тишине. Как бы ни было трудно, как бы ни противился отец, он будет её щитом. Даже если для этого придётся встать поперёк всего мира, который он знал.

Он лёг в кровать, но сон не шёл. Перед глазами стояло её лицо – то смеющееся, то задумчивое. И среди всей этой тревоги, это воспоминание было единственным тёплым местом в холодной, тёмной ночи.

Глава 10

Утро в доме Лисицыных выдалось таким же серым, как и настроение Алисы. За окном моросил мелкий, назойливый дождь, превращавший ещё не до конца убранную осеннюю листву на газоне в склизкую коричневую кашу. Она сидела за кухонным столом, уставившись в тарелку с остывающей овсянкой. Ложка лежала рядом нетронутая. Родители молчали – мама нервными движениями размешивала сахар в чашке, отец изучал свежую газету, но взгляд его скользил по заголовкам, не цепляясь. Это молчание было громче любого крика, оно звенело в ушах Алисы, напоминая ей о вчерашнем вечере, о разговоре за ужином.

Столько всего накопилось.

Мысли скакали, как ошпаренные котята: безжалостный переезд, вырвавший её из привычного московского ритма; настороженные, оценивающие взгляды новых одноклассников; яростный блеск в голубых глазах Максима, когда он вставал на её защиту, и странное, тёплое смятение, которое оставалось после. А ещё этот подслушанный шёпот родителей – имя Костровского, прозвучавшее как угроза, и её собственное имя, произнесённое с тревогой. Мир, который она пыталась построить здесь, оказался карточным домиком, и теперь каждый новый день угрожал его обрушить.

– Алиса, поешь, пожалуйста, – голос Ирины прозвучал устало и как-то механически. – Скоро в школу.

– Не голодна, – коротко бросила Алиса, даже не поднимая глаз. Ей хотелось кричать, топать ногами, требовать объяснений, но вместо этого внутри всё сжалось в один плотный, болезненный комок.

Отец зашелестел газетой, бросив на неё быстрый взгляд из-под рыжеватых бровей. Взгляд этот был одновременно виноватым и раздражённым – он не знал, как подступиться к дочери, замкнувшейся в себе после того разговора о временности их пребывания здесь.

– Может, сок? – снова попыталась Ирина, но её предложение повисло в воздухе.

Алиса резко отодвинула стул. Скрип ножек по кафельному полу прозвучал неприятно громко.

– Я пойду, – сказала она, и её голос был чужим, плоским.

Она не ждала ответа. Поднялась и, не глядя на родителей, направилась в свою комнату. Каждый шаг по коридору отдавался в висках тяжёлым стуком. Эта квартира, этот дом – всё ещё казались чужим, временным пристанищем, лишённым тепла и памяти. Здесь не пахло её старыми книгами и красками, здесь стены не помнили её смеха. Здесь всё было чистым, новым и бездушным.

Она вошла в комнату, и дверь захлопнулась за её спиной с такой силой, что стены, казалось, вздрогнули.

Резкий, оглушительный хлопок был лишь прелюдией.

За ним последовал сухой, звонкий треск, а затем – грохот падающего стекла, рассыпающегося на тысячу острых осколков. Звук был настолько неожиданным и громким, что на секунду Алиса оглохла. Она замерла на пороге, не веря своим ушам, и только потом медленно обернулась.

Зеркало в простой деревянной раме, которое висело на внутренней стороне двери ещё с тех пор, как они заселились, теперь лежало на полу. Оно не просто упало – оно взорвалось, рассыпавшись веером блестящих, острых фрагментов. У порога лежала пустая рама, а вокруг неё расходилась пугающая, сверкающая галактика осколков.

Тишина, наступившая после грохота, была звенящей, плотной, давящей.

Алиса не могла пошевелиться. Её взгляд метнулся по полу, и везде, в каждом отдельном осколке, она видела своё собственное отражение. Десятки, сотни маленьких, искажённых Алис смотрели на неё испуганными, широко раскрытыми глазами. Одна – только глаз и часть лба. Другая – перекошенный рот и прядь рыжих волос. Третья – отражение комнаты вверх ногами. Её лицо, её жизнь, её мир были разбиты, раздроблены, разобраны на кусочки, которые уже невозможно собрать воедино.

Иррациональная, леденящая паника поднялась из самого желудка, сдавила горло. Это было ощущение катастрофы, предзнаменования. Зеркало разбилось. Примета. Самая страшная, самая дурацкая, самая нелепая примета, в которую она никогда не верила, но сейчас, глядя на это море стекла, верила всем своим нутром. Семь лет несчастий. Трещина в удаче. Конец. Её дыхание участилось, стало поверхностным, в ушах зашумело.

«Нет, нет, нет, это просто совпадение, просто старый крепёж, просто я слишком сильно хлопнула», – лихорадочно зашептала она про себя, но голос разума тонул в паническом шепоте страха.

Нужно было что-то делать. Нужно было действовать, двигаться, чтобы заглушить этот нарастающий внутри вой. Алиса бросилась вперёд, на колени, прямо к осколкам. Её руки, дрожащие и неловкие, потянулись к самому крупному куску стекла, всё ещё сохранившему форму.

– Всё нормально, просто уберу, просто всё уберу, и всё будет как было, – бормотала она, но её пальцы скользнули по гладкой, холодной поверхности.

Она попыталась подхватить осколок, но он выскользнул, упал и со звонким щелчком разбился на ещё более мелкие части. Алиса ахнула и инстинктивно потянулась уже к следующему, более мелкому осколку у самого края рамы. Её движения были резкими, порывистыми, лишёнными всякой осторожности.

Острая, как бритва, кромка стекла глубоко и беззвучно вошла в мякоть ладони, чуть ниже большого пальца. Сначала Алиса не почувствовала боли – только внезапное сопротивление, а затем странное, теплое скольжение.

Она отдернула руку и увидела на бледной коже тонкую, аккуратную линию, которая на глазах наполнялась тёмно-алой кровью. Секунда – и кровь хлынула обильно, горячими каплями закапав на светлый паркет, смешиваясь с пылью и мельчайшими осколками стекла.

Боль пришла следом – острая, жгучая, заставившая её всхлипнуть.

В этот момент дверь распахнулась.

– Алиса! Что случилось? Я услышала... – Ирина замерла на пороге, её лицо побелело. Взгляд метнулся от дочери, сидящей на полу среди осколков, к кровавой ладони, к красным каплям на полу. – Боже мой! Ты порезалась!

Материнский инстинкт мгновенно перекрыл испуг. Ирина влетела в комнату, осторожно минуя крупные осколки.

– Не двигайся! Сиди! – её голос стал чётким, командным. Она опустилась на корточки рядом, схватила Алису за запястье и приподняла раненую ладонь. – Глубоко. Надо промыть и обработать. Вставай аккуратно.

– Мам, зеркало... – попыталась заговорить Алиса, но голос её дрожал.

– Позже, позже разберёмся с зеркалом, – отрезала Ирина, помогая ей подняться. Её пальцы были твёрдыми и уверенными. – Сейчас главное – твоя рука. Иди в ванную. Быстро. Я за тобой.

Она почти вытолкала Алису из комнаты в коридор, в сторону ванной. Алиса шла, прижимая окровавленную ладонь к груди, чувствуя, как горячая влага проступает сквозь ткань футболки. Паника отступила, сменившись странной отстранённостью и стыдом. Из-за её дурацкой вспышки гнева разбилось зеркало, она порезалась, заставила маму волноваться.

В ярком свете ванной комната рана выглядела ещё серьёзнее – длинный, ровный порез, из которого сочилась кровь. Ирина включила холодную воду.

– Держи, – приказала она, подставив ладонь Алисы под струю.

Холодная вода вызвала новую волну боли, заставив Алису скривить лицо. Она стиснула зубы, глядя, как вода смывает алые потоки, окрашивая раковину в розовый цвет.

– Глубоко, но, кажется, не до сухожилий, – профессиональным тоном констатировала Ирина, наклоняясь для лучшего обзора. В её глазах читалась тревога, но руки не дрожали. – Йод и бинт будут в аптечке. Подержи так.

Пока вода текла, Ирина вышла и почти сразу вернулась с маленькой пластиковой аптечкой. Молча, сосредоточенно, она достала флакон с йодом, ватные диски и стерильный бинт.

– Будет жечь, – предупредила она коротко, пропитывая вату тёмной жидкостью.

Йод действительно жёг невыносимо, как огонь. Алиса втянула воздух со свистом, но не отдернула руку. Она смотрела, как мама ловкими, уверенными движениями обрабатывает рану, затем накладывает сложенный в несколько раз бинт и закрепляет его полосками лейкопластыря.

– Всё, – Ирина выдохнула, откинувшись назад. Её лицо наконец выразило всю накопившуюся усталость и беспокойство. – Теперь иди переодевайся. Руку старайся не мочить сегодня. И, Алиса... – она запнулась, ища слова. – Постарайся быть осторожнее. Со стеклом шутки плохи.

Это было сказано так обыденно, так по-бытовому, что от этого стало ещё горше. Мама видела только разбитое зеркало и порез. Она не видела трещину, которая прошла по всему её миру. Она не видела осколков её уверенности, её спокойствия.

– Я просто... сильно хлопнула дверью, – пробормотала Алиса, глядя на свою перебинтованную ладонь.

– Знаю, знаю, – Ирина вздохнула и провела рукой по лбу. – Напряжённые времена. У всех нервы на пределе. Пойду уберу там, пока ты собираешься. – Она поднялась и на секунду задержалась в дверном проёме, обернувшись. – И, пожалуйста, постарайся не опаздывать. Папа уже уехал, я тебя довезу.

Она вышла, оставив Алису одну в ярко освещённой, слишком чистой ванной. Из-за двери вскоре донёсся осторожный звук подметания – мама собирала осколки её разбитого отражения.

Алиса медленно подошла к зеркалу над раковиной. Её собственное лицо в нём было целым, но казалось чужим – бледным, с тёмными кругами под глазами, с разметавшимися рыжими прядями. Она подняла перебинтованную руку и прижала её к груди. Под слоями марли пульсировала боль, напоминая о её глупости.

Это был не просто несчастный случай. Это был знак. Зловещая, живая трещина, появившаяся в и так шатком мире, который она пыталась здесь выстроить. В каждом осколке на полу отражался кусочек её страха: страх перед внезапным отъездом, страх перед враждебностью этого городка, страх перед непонятными чувствами к Максиму, страх за родителей, которые что-то скрывают. И теперь все эти страхи рассыпались по полу её комнаты, острые и невозвратимые.

Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Школа. Нужно было идти в школу. Надевать маску нормальности, улыбаться Стеше, снова увидеть Максима...

Алиса взглянула на свою руку. Белая повязка выделялась на фоне кожи. Шрам останется как напоминание. Так же, как и осколки зеркала, которые мама сейчас выметет в мусорное ведро, оставят после себя невидимую, но ощутимую трещину в атмосфере дома. Её мир больше не был цельным. Он дал первую, звонкую трещину. И Алиса интуитивно чувствовала – это только начало.

***

Утро было серым и прохладным, и этот цвет идеально соответствовал состоянию Максима. Он действительно не выспался – тело будто налито свинцом, а за глазами стояла назойливая песчаная усталость. Но спать было невозможно. В голове, как заезженная пластинка, крутилось вчерашнее: ледяной тон отца за столом переговоров, его прищуренные глаза, полные неприязни к фамилии «Лисицын», и собственное растущее беспокойство, которое теперь сидело в груди колючим холодным камнем. Он сел на мотоцикл не столько чтобы развеяться, сколько чтобы сбежать от этой тяжести, от давящей атмосферы дома, где каждый взгляд матери был немой паникой, а каждое слово отца – скрытой угрозой.

Город просыпался медленно. По мокрому асфальту скользили редкие машины, из окон булочной тянуло сладковатым теплом. Максим гнал по пустым улицам, пытаясь заглушить внутренний гул скоростью и рёвом двигателя. Но мысли возвращались к одному: к ней. К её смеху, который звучал так неосторожно громко, к её упрямому взгляду, к тому, как она краснела, когда он подшучивал над ней. И к страшной догадке, которая родилась вчера вечером, и с которой он ещё не знал, что делать. Если отец задумал что-то против Лисицыных… нет, он не мог дойти до такого. Бизнес – это одно. А люди – совсем другое. Максим яростно тряхнул головой, как бы отгоняя эти мысли, и свернул к школе.

Он припарковался у пустого крыльца, снял шлем и глубоко вдохнул влажный осенний воздух. Тишина была непривычной. В школе он всегда оказывался в гуще шума, смеха, толкотни. А сейчас здание стояло молчаливое и чуждое, и он чувствовал себя здесь таким же одиноким, как и дома. Прошло минут десять, прежде чем на дороге показалась знакомая машина Аксёновых.

Илья выскочил первым, с привычной широкой ухмылкой, увидев одинокий мотоцикл у входа.

– Ты чо это? – хохотнул он, подходя и хлопая Максима по плечу. – Так нетерпелось нашу рыжую увидеть, что даже первый урок решил не пропускать?

Максим заставил себя улыбнуться в ответ. Играть роль было проще, чем объяснять истинную причину своей ранней явки.

– Конечно, – кивнул он, и голос прозвучал почти естественно.

– Ага, за ней теперь нужен глаз да глаз, – мрачно добавила Стеша, подходя следом, и друзья двинулись в кабинет литературы. В её тоне прозвучала такая неподдельная тревога, что у Максима внутри всё сжалось. Он напрягся, мысленно проклиная себя. Откуда им знать? Они не могли знать.

– О чём ты? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Вчера Василенко к ней подходил, – начала блондинка, и Максим почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки.

Илья тут же нахмурился, его беззаботное выражение сменилось настороженным.

– Что ему надо было? – наконец, недовольно выдавил из себя Максим. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Василенко. Ещё одна проблема, ещё одна угроза. Казалось, весь мир ополчился на эту рыжую девчонку, которая просто хотела тишины.

– Хотел познакомиться. И предупреждал от тебя подальше держаться, – тихо сказала Стеша, глядя на него большими, полными беспокойства глазами.

– Вот ещё! – всплеснул руками Илья, его голос прозвучал почти яростно. – А ещё чего? Может, и в Москву ей прямо сейчас уехать?! Кретин недоразвитый.

– Макс, я переживаю… Вдруг как с Катей будет… – голос Стеши дрогнул.

Это имя – Катя – висело в воздухе тяжёлым, невысказанным упрёком. Старая история, которую все помнили, но о которой никогда не говорили вслух. Максим почувствовал, как по его лицу разливается жар.

– Не будет, – отрезал он жёстко, и в его тоне зазвучала сталь, которой он сам от себя не ожидал. – Тогда я просто поговорил. Но если с Алисой рядом увижу – разбираться не буду. Сразу в морду дам.

Он сказал это так убеждённо, с такой холодной яростью, что Илья и Стеша на секунду замолчали, просто глядя на него, когда он уже садился за свою парту. В этот момент дверь в класс со скрипом открылась.