Ельник: невеста солнца

– Ты не лучше.

На том они и сошлись.

К вечеру жара немного спала, хотя песок все еще раскален до того, что по нему даже не нужно было идти: жар ощущался, даже если просто свесить ноги из стремян. Хуже того – давление на голову становилось невыносимым; по совету Зарины Мара пыталась тереть виски, но это ничуть не облегчало боль. И к моменту, когда огненный зрачок Розда уже закатился за ближайший холм, зрение ее словно помутнилось бледной дымкой.

– Туман? – тихо спросила Мара, моргая сухим глазом и глядя по сторонам.

– Нет. Так видят мертвяки. Ты безумеешь, княжна.

– Проклятье… где же Миркул? – пробормотала она себе под нос, глядя на темнеющие изгибы дюн.

– Не тревожься. Миркул – мужчина слова. Если он сказал тебя найти, то из кожи прыгнет, но найдет. Даже если ты уже будешь безумной.

Мара не была уверена, радует ее эта мысль или отвращает. Размышляя о собственной кончине, она точно не думала, что встретит ее так – в пустоте, в сопровождении нефилима, Алого стража, и девчонки (или женщины? Кто ее знает) с ее ездовым ящером.

– Там какие-то огни? – Мара прищурилась, глядя на холм. Действительно, вдалеке плясали шустрые маленькие огоньки. Когда Зарина посмотрела в ту сторону, она успела уловить только кратчайшие вспышки, и они тут же погасли.

– Если повезет, это Миркул с нашим караваном, – пробормотала себе под нос задумчиво Зарина и встала на ноги прямо в седле, чтобы смотреть дальше. – Они погасили огонь. Значит, прячутся.

– Боятся?

– Нет, – Зарина отрицательно покачала головой, прищурившись, рассматривая черные изгибы песков, похожие теперь на развалившихся обнаженных гигантов. – Если это не Миркул, то нам стоит бояться.

– Кто еще тут может быть, кроме него?

– О, малышка, – Зарина села обратно в седло и похлопала ящера, отдав ему команду на южном. Ящер фыркнул и вдруг остановился, медленно подогнул ноги и лег брюхом на песок. – Тут все кипит жизнью. И лучше одной жизни не сталкиваться с другой, потому что мы тут… едим друг друга.

Мара не стала уточнять, буквальны ли ее слова. Зарина надавила ладонью на ее затылок, заставив пригнуться прямо к голове ящера, затем свистнула нефилиму. Он лениво повернул на нее голову, и Зарина отдала беглый приказ. Нефилим опустился на четвереньки и побежал бесшумным шагом за ближайший холм исчез где-то в темноте расползающейся ночи.

– Куда ты его…

– Тшшш, – Зарина зашипела и зажала Маре рот своей сухой пыльной ладонью. Давление на голову, усталость, голод и жажда отбили у Мары малейшее желание сопротивляться. На самом деле, ей больше всего хотелось уткнуться носом в эту ладонь, закрыть глаза, уснуть, и пусть они разбираются сами и без ее участия.

Алый страж медленно повернул голову куда-то в сторону. Его неторопливость теперь выглядела скорее осторожностью, чем медлительностью. Прожилки в его доспехе словно замерцали, мигнули, и в следующую секунду он неожиданно резко закрылся рукой.

Стрела щелкнула костяным наконечником о его наруч, обломилась и с сухим стуком упала на песок. Мара без труда поняла, что стрела летела на нее, а солдат просто отбил ее наручем. Страж мгновенно вынул меч и стал осматривать пустош вокруг.

Но теперь их слышала и Мара. Шаги. Шорохи повсюду.

Это похоже на шуршание змей, которые раздвигают песчинки мышцами своего брюха, повсюду, повсюду, откуда только можно было вообразить; шелест песка не раздавался, разве что, только сверху, с черного полотна неба, облачного и непроглядного. Мара прижалась щекой к чешуе ящера, и не было смысла открывать или закрывать глаза, потому что тьма стояла одинаковая. Ее виски пульсировали сильнее, давление на голову становилось невыносимым, словно подкреплялось этим песчаным шорохом, словно каждая песчинка перекатывалась прямо в ее голове, а не вокруг нее.

Зарина позади нее медленно шевелилась, сжимая пальцами свой короткий нож. Движение плавное, едва уловимое, похожее на легкий ветерок. Алый страж слегка мерцал в темноте, но, возможно, то была причудливая игра ее больного воображения, и никакого красного свечения не было вокруг его доспеха.

– Не шевелись… – прошептала Зарина одними губами, прижимаясь лицом между лопатками Мары, и ее голос отозвался щекоткой где-то в позвонках.

– Верно, – Мара вздрогнула. То был голос откуда-то из темноты, говорящий на южном, но медленно, отчетливо, резко, с въедливым грубым акцентом. – Не шевелись, девочка.

Мара и не думала шевелиться. Она не видела ничего в темноте, даже очертаний тех, кто говорил, но судя по хриплому дыханию (или это был ветер в дюнах?) казалось, что из окружает армия невидимых людей. И, судя по тому, как Алый страж медленно кружил вокруг ящера, как овчарка вокруг ягненка, их действительно взяли в кольцо.

Зарина выругалась, приподнялась голову, вглядываясь в темноту. Она спросила что-то на беглом южном – ей ответили. Мара не поняла ни слова из разговора, и размеренная речь Миркула показалась ей подарком по сравнению с тем, как соскакивали звуки с языка этих диких южан.

– Они говорят… – Зарина спрыгнула с седла и сунула нож себе за пояс, обращаясь к Маре. – Что пришли за тобой. Это они напали на Рай.

Мара посмотрела в черноту, стиснув зубы от пульсирующей тянущей боли в висках. Тьма ответила прежней немотой и тихим шелестом дыхания. Зарина протянула Маре руку, грубовато и настойчиво вытаскивая ее из седла. Ноги княжны тут же подогнулись из-за слабости, жажды и слишком долгого пребывания в седле, и она покачнулась, уперевшись руками в бок ящера. Он все еще лежал, лениво прильнув головой к песчаному холмику.

– И… что теперь? – неловко спросила она, растерянно глядя по сторонам, как слепой щенок.

– Ничего. Я уезжаю. Ты остаешься.

– Стой… – Мара обвила пальцами запястье Зарины в приступе мгновенной паники. – Оставишь меня? С ними?

– Ну, они сказали, что ты им нужна живой или мертвой – без разницы, – Зарина покопалась в седельных сумках, сунула туда бурдюк с остатками воды, проверила ремни, говоря так небрежно, словно речь шла о чем-то повседневном. – А если я тут останусь и буду тебя отбивать – они возьмут нас обеих мертвыми.

Алый страж повернул голову на Мару, и она оторвала кусочек кожи зубами с нижней губы, глядя на его молчаливый шлем, казавшийся теперь более сосредоточенным, чем прежде.

– Ты бросаешь меня, – выдохнула она, и ее рука упала с запястья Зарины – ей даже не пришлось ее отталкивать.

– Это пустыня, крошка, – пожала она плечами и прыгнула в седло.

– Но Миркул… Енох…

Мара поняла в этот момент, что уже давно, много лет (пожалуй, с самого детства) не чувствовала себя брошенной. Ее нефилим, ее Дауд никогда бы так не поступил. Эта мысль попросту не имела своего места в ее разуме, и теперь металась, пытаясь как-то укрепиться. Осознаться.

– Я скажу им, что ты погибла… утонула в песке или нас нагнал нефилим и сожрал тебя. Еще не придумала. – Зарина щелкнула языком два раза, ящер с ленивым выдохом поднялся на лапы и встряхнулся, как пес после воды. – Если повезет, Алый страж тебя отобьет, но ты все равно скоро обезумеешь, до ближайших жриц Розда тут далеко, так что тебя никто не восстановит… и ты умрешь от жажды.

Мара приоткрыла рот, тяжело дыша, паника свернулась гадюкой в ее груди. Она даже не смогла выдавить из себя ни одного возражения, ни одной просьбы, потому как Зарина говорила так решительно и обыденно, словно весь ее жизненный путь был предрешен с самого начала.

– Не обижайся, – произнесла Зарина, взглянув на нее, и ее глаза золотом блеснули в кромешной темноте. – У нас тут, в пустыне, свои законы. Или ты сожрешь, или тебя.

Она крикнула в темноту, и Мара узнала это слово – “ваша”. И, пришпорив ящера, помчалась куда-то в темноту.

И Мара осталась в тишине. Алый страж стоял рядом с ней, она ощущала жар его доспеха, его голова вертелась из стороны в сторону, крупная ладонь сжимала меч. И это все, что у нее теперь было – Алый страж, головная боль и тупой ноющий ужас, пляшущий красными пятнами перед глазами.

Они перекрикивались время от времени, давая друг другу какие-то короткие сигналы. Их шаги шелестели по песку. Мара кожей ощущала, как смыкается кольцо людей вокруг нее и Алого стража, и как смыкается кольцо боли вокруг ее несчастной пульсирующей головы. Она запустила руки в свои растрепанные спутанные волосы и сжала челюсти, изо рта раздался скулеж, близко похожий на рыдание, но в ее теле осталось так мало воды, что слезы отказались идти из пересушенных глаз.

Алый страж махнул мечом. Раздалось громкое влажное “оуф”. Мара закрыла глаза, попыталась подумать о дыхании, о о сердцебиении, о тишине – о чем угодно кроме пульсации в висках и звуков разрезаемой плоти тут и там.

Шелест превратился в топот. Силуэты мелькали тут и там, опасно близко. Алый страж отбивался мечом, заслоняя ее своим телом. О его броню лязгали лезвия, ломались стрелы. Одна из них пролетела в опасной близости от ее тела; Страж положил широкую ладонь на ее голову и насильно поставил на колени, затем – еще ниже, пока она не свернулась клубком в его ногах, как перепуганная мышь. Она заслонила голову своими руками, сжала зубы, на них хрустнули жесткие песчинки.

Сейчас разницы между Алым стражем и Даудом почти не было. Почти.

Свист, скрежет, хлюпанье, непонятная южная речь и вскрики, в отличие, от слов, такие понятные – рокот боли, визг агонии, треск разрываемых плотных человеческих тканей. Мара продолжала лежать, сомкнув замком пальцы на своем затылке, уткнувшись лицом в песок, сжавшись, казалось, до размеров точки. Ее глаза болели от того, насколько сильно она сжимала веки, а зубы грозились треснуть из-за стиснутых челюстей.

Что-то упало рядом. Боль в висках запульсировала сильнее, и в нос ударил слишком знакомый запах крови. Как же она мечтала не чувствовать этого больше никогда, что на какой-то миг подумала: вот бы отрезать себе нос.

О, как бы ей хотелось, чтобы сейчас ее защищал Дауд – он бы сказал ей, что все будет хорошо, и что она в безопасности, и что он убьет любого на версты вперед, и он бы держал ее запястья и…

Но Дауда не было. Ее оборонял молчаливый Алый страж, и с ней осталась только темнота и тихие звуки сражения.

Ночной холод сменился утренней жарой. Песок вокруг ее разогрелся. Мара уже не ощущала пульсацию в голове: череп словно набили мягким гусиным пухом. Когда она открыла глаза, она увидела грязно-желтую темноту. Когда подняла голову – темнота сменилась блеклым и одновременно ярким светом сквозь пелену белого цвета на ее глазах.

Она огляделась. Алый страж сидел рядом, именно сидел, потому как под расщелину его доспеха был воткнул кинжал до самой рукояти, лишив его возможности двигать коленом. Его шлем повернулся на Мару, когда та выползла из-под небольшой кучи песка, которой ее замело за ночь. Она отряхнула платье, скорее, по привычке, и огляделась затуманенным взглядом. Из ее горла вырвалось странное нечеловеческое хрипение, а в нос все еще бил запах крови.

Княжна села напротив Алого стража на песок, поджав колени к груди и обхватив их руками, и она ужаснулась, насколько теперь выпирали ее кости. Кажется, в ней совсем не осталось жизни. Хотелось пить, хотелось есть; и эта дымка в глазах делала мир вокруг еще менее реальным, словно она в мгновение оказалась где-то в ином причудливом месте, и все это – посмертный сон умирающей северной богини.

И лучше бы оно было так.

Какое-то время Мара глупо смотрела прямо перед собой в шлем Алого стража (и это был самый долгий взгляд в лицо другого человека, если его можно так назвать, за всю ее жизнь), ее искусанные губы приоткрывались в попытках захватить чуть больше раскаленного воздуха. Легкие должно жечь, но не жгло, онемевшее тело словно набили соломой.

Потом она произнесла:

– Мы так и будем сидеть?

Страж сначала не отреагировал, потом слегка склонил голову набок в беззвучном вопросе. Хорошо. Он ее понимал.

– Может, пойдем? – хрипло спросила она, с трудом понимая собственную невнятную речь, состоящую теперь из одних растянутых гласных. Язык почти не шевелился во рту и лип к щекам, деснам и небу.

Алый страж обдумал ее слова и посмотрел на кинжал, торчащий из его колена. Мара хмыкнула, лениво потянулась к рукоятке. Дернула на себя раз, два, три, страж слегка пошевелился (от боли? Непонимания? Недовольства?), и вынула лезвие из его колена. Страж издал странное гудение (да, определенно от боли – этот звук Мара знала очень хорошо) и, обхватив колено обеими руками, пошевелил ногу.

Она не двигалась. Бессмысленная, бесполезная конечность.

– Ну… – произнесла Мара с истинным безразличием и отбросила кинжал в сторону, – …я тоже едва могу идти. Давай, вставай. Ты на одной ноге, но хотя бы живой.

Страж снова помедлил, словно спорил сам с собой в голове, затем, опираясь руками в рассыпчатый песок, предпринял попытку встать. Вышло не сразу. Он споткнулся, плюхнулся на зад, затем попробовал еще раз. Лишь с четвертого раза он сумел встать на одну ногу, вторая немного двигалась, и он смог найти равновесие на болтающейся опоре.

Встав и покачнувшись так, воин посмотрел на нее вниз.

– Хоть руку подай, – сказала она, вытягивая дрожащую обожженную солнцем руку ему навстречу. Ее пальцы обхватила большая красная перчатка, горячая и твердая, и он потянул княжну на себя, ставя ее на дрожащие, как у новорожденного жеребенка ноги.

Очередное потраченное время ушло на то, что они просто стояли: воин в тяжелом красном доспехе на одной ноге, Мара – на двух, но не менее шатающаяся. Теперь, с ненадежной высоты своего роста, она окинула тусклым взглядом пустыню вокруг. Размытое зрение подсказывало ей, что тут и там лежат тела или их части, разбросанные, словно рыбы, выброшенные на берег реки.

Есть вдруг захотелось больше, чем пить. Мара сглотнула и тут же закашлялась из-за того, что горло слиплось. Внутри нее суше, чем в пустыне. Казалось, даже кожа липла к костям.

Шаг, еще шаг. Ноги двигались сами собой, шаткие и глупые. Песок забился в сандалии, ступни стало жечь сквозь тонкую подошву. Мара посмотрела белым взглядом на солнце; теперь, когда ее глаза были подернуты дымкой, она могла четко видеть очертания ровного круга посреди неба.

– Ты знаешь, куда мы идем? – она подняла взгляд на Алого стража. Он в ответ посмотрел на нее и покачал головой. – И я не знаю.

Чем дольше они шли, тем горячее становились дюны. Вскоре Мара перестала чувствовать жжение ступней, тело полностью онемело. Она подумала, что, наверное, если бы пугала были живыми, то они ощущали бы свое туловище именно так.

Алый страж остановился, посмотрев по сторонам, качнулся на одной ноге, стараясь переместить вес на вторую, сломанную. Мара остановилась рядом с ним и приоткрыла рот, вдыхая горячий воздух, улавливая слабый запах крови. Наверное, кто-то из нападавших бежал с места битвы и погиб где-то в пустыне от ранений.

– Ты можешь умереть? – от чистого любопытства спросила она, продолжая свое шествие.

Страж загремел наплечниками и провел большим пальцем по своему горлу.

– Ясно. Только если убить. А имя у тебя есть? – Алый страж покачал головой – это Мара поняла по тому, как скрежетал его шлем. – А было?

Он кивнул.

– И, что, ты так и будешь бродить безногий или…

Алый страж остановился на мгновение. Затем снова покачал головой и провел пальцем по шее.

– Убьют, значит. Как коня со сломанной ногой, – Мара задумчиво смотрела на свои ступни в сандалиях, и с расстояния ее блеклого зрения она почти перестала видеть собственные пальцы, только расплывчатые очертания ног и желтый рыхлый цвет повсюду. – Может, там обоим нет смысла возвращаться? Нас не ждет ничего хорошего…

Конечно же, Алый страж не ответил – сложно ответить, если рот сросся со шлемом, но Мара посчитала, что понимает его молчание без слов. Они шествовали так – его широкий кривой шаг и ее мелкий, дрожащий.

– …тебя убьют, – рассуждала она себе под нос, – меня отдадут замуж. Ты вообще видел Хар Шалая?

Страж снова покачал головой.

– Жаль. Хотя бы знать, какой он. Я бы на твоем месте сбежала. Не искала выход, – она запнулась в словах, язык как будто распух и не помещался в рот. – Как же я хочу есть…

Алый страж слегка наклонился к ней, насколько ему позволяли его неустойчивые ноги, как будто заглядывая ей в лицо черными щелями своего шлема.

– Да, да, – пробормотала она, почти вслепую шагая по пустыне. – Я, кажется, почти упырица. Повезет, если я умру раньше, чем окончательно потеряю разум. Какая же жалкая будет смерть.

Он кивнул. Боги, в этой краснокаменной глыбе было больше сочувствия и понимания чем среди всех людей вместе взятых в ее окружении за последний месяц.

Сколько прошло времени? Достаточно, чтобы запах крови усилился. Чем ближе они подходили к источнику, тем отчетливее Мара понимала, что они движутся к еще свежему телу, истекающему и такому манящему. Воин рядом в странном напряжении потянулся к мечу, когда они вышли в низину между холмов. Там, внизу, находились мутные очертания двух.

Тело, павшее от усталости и ран. И нефилим, поедающий тело. Мара и Алый страж остановились на холме, и она опять громко жаждуще сглотнула, глядя на то, с каким хрустом нефилим трапезничает, как будто перед ним был не грязный истощенный труп, а целый пир.

Страж держал в руке меч, когда они подходили ближе и ближе. Нефилим не шелохнулся, хоть и слышал их приближение; глядя на ободранную спину нефилима, Мара поняла, что это та особь, которая принадлежала Зарине. Значит, и она где-то близко.

Нефилим поднял на них окровавленную морду; желтые глаза без интереса скользнули по Маре и Алому стражу. Видимо, они выглядели настолько жалкими, что тот посчитал их безопасными и не стал нападать. Или у него в голове обитали другие мысли на их счет – Мара могла только догадываться. Впрочем, ее собственная голова занята иным.

Княжна посмотрела на растерзанное тело. В нем еще оставалось мясо: она видела разорванный живот, останки легких и печени. Как было бы сладко просто прильнуть и…

Нефилим изучал ее лицо, не двигаясь с места, сидя рядом с растерзанным трупом в нелепой позе лягушки, совсем не подходящей такому изящному существу. Его приоткрытый рот втягивал воздух. Затем он пошевелился и слегка отступил в сторону от тела.

Приглашение.

Мара приоткрыла рот и втянула горячий воздух, прямо как делал нефилим, не почувствовав в нем ничего, кроме запаха крови. Нефилим в ответ на это слегка склонил голову, как очень внимательная собака, изучающая что-то новое перед собой. Княжна сделала неровный шаг навстречу, потом еще один. С трудом оторвала взор от тела на песке, посмотрела на Алого стража, а он на нее.

– Я так хочу есть… – пробормотала она одними губами, словно пытаясь оправдаться перед ним. Затем посмотрела в янтарные глаза нефилима и повторила уже с уверенной благодарностью: – Я так хочу есть.

Ее колени сами подогнулись. Рассудок помутился, и впервые за весь день белая дымка перед глазами сменилась бордовыми насыщенными пятнами. Руки опустились во влажное и теплое, рот наполнился влагой и металлом.

Нефилим и Алый страж стояли рядом с ней в привычном молчании, наблюдали, как тощая северная девочка, обгоревшая и безумная, поглощает плоть сородича. Они никому не расскажут.

Ее зрение стало возвращаться в норму уже тогда, когда она слышала ровную и более знакомую южную речь. Ресницы ее затрепетали, язык не лип к небу и тело странно болело, а голова опять гудела отвратительной болью.

Она различила голос Хатифы, а потом – Миркула. Повозка покачивалась на песчаных холмах, погонщик ударял по спинам ящеров звонким хлыстом. Они торопились.

– А о том, что она сделала в пустыне… – отчетливо сказал голос Миркула, – никому ни слова.

6. Омовение солнцем

Он не пришел. Ни вчера, ни на следующий день, ни через неделю. Туманные дни плыли один за другим, жара не отступала ни на каплю, и все, что видела перед собой Мара изо дня в день, так это хмурое лицо Хатифы, золотая ткань сидений и окно. В окне – желтый и синий. Во рту все время стоял горьковатый привкус пустынника, его не перебивало даже соленое мясо, которое ей время от времени заталкивали в рот. Мара не могла жевать, мышцы не слушались, разум все время спал. Лишь когда мясо размокало во рту и превращалось в кашицу, она проглатывала его, не чувствуя ни голода, ни насыщения.

Каждое утро перед ее глазами появлялось лицо Зарины. Оно выплывало перед ней из тумана, ее черные, сухие руки охватывали ее лицо. У нее маленькие смешные глаза, неестественно крошечный нос, угловатая, чуть выпирающая челюсть и неровные зубы. Она дышала на нее мускусным и кислым запахом. Мара даже не могла злиться на нее, ведь она бросила ее не со зла, не так ли? Ушла, чтобы спасти свою жизнь и вернуться в караван к Еноху. В сути своей, то не было ни предательством, ни обманом.

В отличие от того, что сделал Марк.

Но где Мара теперь? Заточена в душной повозке, изо дня в день пребывает в дурмане, не в силах сосредоточить разум даже на мыслях о доме, маме, Дауде. Любая попытка вцепиться за смысл превращалась в бесконечный тошнотворный водоворот сознания. С каждым днем эта запутанность становилась все глубже и глубже, пока Мара не очутилась в золотисто-голубой комнате.

Вернее, ей казалось сначала, что это всего лишь пустыня. Всего лишь песок, небо и редкие проблески звезд, которые размазывались на небе под ее хмурым дымным взглядом. Но, нет. То были ярко-голубые стены, солнечный, но не палящий свет, золотистый витиеватый узор на этих стенах. А вокруг – южные голоса. Как бы уловить хотя бы пару слов?

– Слишком много пустынника, – возмущающийся, женский, звенящий. – Теперь-хотеть-много.

– Не было выбора, – размеренный, но с нотками встревоженности. Это говорил Миркул.

– Приходить-в-разум, – женский голос явно спорил с ним. – Время.

– Хар Шалай…

Дальше шла нечленораздельная речь. Мара застонала, поняв, что лежит на чем-то душистом и мягком. Она перевалилась на бок и пыталась сосредоточиться, но теперь видела только розовый цвет и складки ткани. Догадавшись, что это одеяло, она застонала опять. В доме розовых покрывал не было.

Дальше наступила непривычно оглушающая тишина. Не раздавалось ни скрипа колес, ни топота ящеров, ни голосов. Мара поняла, что теперь отчетливо видит плетеную ткань розового покрывала с изображением мелких белых хаотичных точек. Она опять перевалилась на спину. Тело слушалось, и вместе с тем одновременно приятное и отвратительное ощущение расползалось по спине. Боль, смешанная с удовольствием, нашла точку между ее глаз и стала чесаться там, глубоко в голове. Мара потерла нос рукой.

Перед глазами оказался нежно-голубой потолок в серебристых нарисованных звездочках. Судя по отблескам света на нем, сейчас проливался или рассвет, или закат.

– Госпожа?

Звонкий женский голос заставил Мару резко сесть. Она вдруг очутилась в небольшой, но светлой комнатке на очень низкой, нет, не кровати, скорее, огромной лежанке круглой формы. Множество белых и розовых подушек раскиданы по ней и вокруг. Можно зарыться под одеяла, утонуть там, в мягкости складок тканей, и тебя никогда не найдут. Ноги упирались в бархатистый темно-синий ковер с причудливыми узорами, из-за которых рябило в глазах. В комнате высокие окна, прозрачные нежные занавески, дверца, выходящая на балкон тоже прозрачная, но предусмотрительно закрытая. Буйство нежных красок обрушилось на Мару, и хоть ничто не резало глаза, в отличие от золото-голубых цветов пустыни, она какое-то время сидела в полной растерянности.

И среди всего этого хаоса, на подушках около металлического витиеватого сундука сидела чернокожая женщина с длинными тугими косами.

– Госпожа Марена, – она говорила медленно, очень старательно выговаривая слоги северного диалекта. – Мое имя – Ракшаса. Хрисош, пока лишь в моем лице, приветствует вас.

Хрисош. Значит, прошло около тридцати дней с момента, как она покинула Еловую крепость. И Дауд все еще не вернул ее домой.

– Сколько… сколько сейчас времени?

Тут же Мара выругалась на себя. Ей пристало кинуться на эту Ракшасу и задушить собственными руками, а не задавать такие глупые вопросы. Каждый человек, взрослый и маленький, мужчина и женщина… да, что человек, камни, песчинки – все здесь заслуживает гибели. Но где взять силы, чтобы сравнять с землей целый город? Руки Мары безжизненно лежали у нее на коленях. Тощие, глупые, бесполезные.

– Три четверти скрытия солнца, – ответила Ракшаса и, чуть сощурившись, посмотрела в окно. – Начинаются новые сутки.

Три четверти? Чего? Мара проследила за ее взглядом и увидела вдалеке то, что сначала показалось ей дюнами, но то были роскошные золотые и красные крыши, переходящие одна в другую. Солнечное золото разливалось по ним, превращая их в бушующее пламя. Раскаленный шар медленно утекал за горизонт, превращая небо в кровавое месиво.

– Это закат, – едва собравшись с силами произнесла Мара.