Ельник: невеста солнца

– Да, закат, – Ракшаса ласково улыбалась и нельзя было не заметить, как с каждым словом она чуть-чуть покачивалась, придвигаясь ближе к Маре.

– Новый день. Вы сказали, новые сутки.

– Да. Новые сутки. Ночь.

– Ночь.

Ракшаса поднялась. Мара удивилась тому, насколько эта женщина была жилистой и высокой. Тончайшей ткани платье ниспадало строго по фигуре, подчеркивая сильные продолговатые мышцы груди, талии, бедер и ног. Косы достигали середины икры и напоминали плотно скрученные жгуты. Мара попыталась встать, но ноги ее не слушались. Слишком слабые. Тогда Ракшаса подала ей руку, и Мара бегло оценила ладонь. Чистая, ровная кожа, немного грубоватая, но здоровая. Хвала богам, совсем не как у Зарины. Девушка приняла руку, и Ракшаса потянула ее на себя мягко, и одновременно с огромной, просто немыслимой для женщины силой. Подхватив ее за талию, она помогла Маре почувствовать ступни и икры, чтобы наконец обрести устойчивость.

– Отлично. Розд милосердный, прошу тебя, прости Миркула, что опоил тебя пустынником, – ее лицо, действительно, выглядело скорбно, как будто она понятия не имела, что Миркул делал с ней вещи и страшнее. – Когда перед ним стоит какая-то цель, он иногда заигрывается со способами достижения. Из-за пустынника первое время у тебя будет ломка. Не сильная, она пройдет через цикл, в худшем случае – полтора.

Ракшаса повела ее куда-то. Мара послушно передвигала ногами, удивляясь, насколько ей тяжело ходить, и насколько сильна эта женщина.

– Я не понимаю ничего, – наконец выдохнула она, когда они подошли к округлому дверному проему. Срез в стене толстый и белый, а высоко вверху, почти у потолка, крепилась длинная невесомая бледно-розовая занавеска. За ней виднелись очертания другой комнаты, кажется, какое-то подобие банной.

Как много розового. Все такое нежное, воздушное, приторно-сладкое, теплое, липкое…

– Не бойся спрашивать у меня, – Ракшаса одной рукой раздвинула занавески и помогла Маре пройти в следующее помещение. Это и правда была банная, только без печи. Оно и понятно – здесь и без огня стояла духота. В высокое, до самого потолка, но узкое окно струился красно-золотой свет. Здесь расположена металлическая гладкая изящная кадка, белая внутри и ярко-синяя снаружи. Она наполнена водой, а рядом – принадлежности, видимо, для умывания. Полотенце, щетка, какой-то песок в причудливой миске. На стене висел причудливый, такой же приторно-розовый сарафан с кружевным подолом и широкими рукавами и пушистое потоленце размером с добротное покрывало.

Ракшаса отпустила Мару рядом с кадкой воды, розоватой, но непрозрачной, а молочно-мутной. В ней плавали кусочки апельсинов и лимонов. Запах пряностей, сладких фруктов и еще чего-то приятно успокаивал разум, который только начал пробуждаться и вновь паниковать.

– Я буду вашей проводницей в Хрисош. И вашей ближайшей прислугой, – она коснулась ее плечей, снимая с Мары сарафан. Странно, но княжне не захотелось ни дергаться, ни сопротивляться: движения Ракшасы умелые, плавные и не предвещающие беды. Заглянув в глаза женщине, Мара очутилась в их непроглядной, но столь убаюкивающей темноте. Может, она и впрямь не плохой человек. По-кошачьи вкрадчивая, улыбчивая, с хрипловатым голосом и смешным говором.

Ракшаса раздела ее и помогла сесть в кадку. В отличие от северных, она не глубокая и узкая, а скорее продолговатая. Мара выпрямила ноги; блаженство охватило все ее существо. Чуть теплая вода после целого месяца пути в пустыне казалась чем-то ненастоящим и очень приятным.

– Как вы сейчас себя чувствуете? – Ракшаса первым делом перекинула волосы Мары за пределы кадки и принялась расчесывать их мягкой щеткой.

– Голова как будто мягкая и полная внутри, – Мара задумчиво провела рукой по бело-розовой воде. – Сил совсем нет.

– Вы очень исхудали.

Да. Крупные устойчивые щиколотки теперь выглядели, как палки; примерно то же самое можно было сказать и о запястьях. Мара с недоумением ощупала свои ребра, истощенную полую грудь, провела кончиком пальцев по выпирающим ключицам. Упырьша, не иначе.

– Я не всегда была такой.

– У вас был очень сложный путь, – понимающе кивнула Ракшаса. Черную копну она умело распутывала с самых кончиков. – Зато какие красивые у вас волосы. Густые, крепкие. Любая южанка обзавидуется. Я вот уже завидую.

Она слегка рассмеялась. Мара не вторила ей, даже не улыбнулась из вежливости, хотя раньше бы наверняка сделала это. Руки у нее так и лежали на собственных ключицах, под которыми слышались удары сердца. Оно билось, сожалея о собственной жизни.

– Я здесь в рабстве?

– В рабстве? – Ракшаса подняла брови. – Милая госпожа, вы дома. Вы будете главной княгиней Хрисош и всего Крайнего Юга!

Княгиней Хрисош. Само сочетание этих слов звучало насмешкой над всем смыслом существования Мары. То, что она успела увидеть за окнами – золотые крыши и солнечный пожар, плавящий их, – не ельник, не зима, не прохлада промерзшей земли. Княжить здесь – предать саму сущность всего ее рода, всего ее севера. Проглотив отчаяние и бессилие, Мара спросила:

– Я уже замужем за… Хар-Шалаем?

– Нет, конечно нет, – запротестовала Ракшаса вновь. Бросив чесать волосы, она присела к бортику кадки и положила на него руки. Лицо женщины и впрямь выражало беспокойство. – Госпожа, я не знаю всего, но догадываюсь, что господин советник… эм… не лучшим образом обходился с вами. Но мы не дикари. Не все люди во дворце, как Миркул. Мы рады вам. Мы хотим вам служить. Мы хотим, чтобы вы были счастливы здесь. И церемония будет назначена, когда вы будете готовы встретиться с вашим женихом. Хорошо, если сегодня… но, если нет, то завтра. Послезавтра. Ну, или, может, через цикл? Я передам советнику, чтобы тот сообщил князю, что вы тяжело перенесли путь, и он все поймет. У нас замечательный князь. Он вам понравится.

Понравится? Никогда в жизни.

Ночь пестрела огнями. Все те части необъятного дворца, какие виднелись из окон ее спаленки, зажглись огнями. Они мерцали в красном полупрозрачном камне ярко, настолько, что освещали даже небо, отчего не виднелись звезды. Если Мара перекидывала себя через перила ее балкона и выглядывала за угол дворцовых колонн, то она видела кусочек ярких разукрашенных домов, рыжих, красных, желтых, каменных и высоких. Среди них очень редко показывались пестрые силуэты людей. Внизу же, в нескольких секундах свободного падения, лежали песчаные холмы, из которых, словно пальцы, торчали красные колонны камней, идеально ровно иссеченных, как будто чья-то умелая рука ваяла их. Они образовывали кольца, видимые с этой высоты, причудливо закручивающиеся в многочисленные спирали. Это зрелище не могло не завораживать, отчего Мара иногда ловила себя на мысли, что голова ее слегка кружится от рассматривания этого каменного сада.

Если бы она спросила, Дауд наверняка бы рассказал ей о происхождении этого узора и о том, как нужно обточить красный камень, чтобы придать ему столь гладкую и ровную форму столпа.

На подносе, прямо на полу у ее кровати стояла миска с сочными нарезанными фруктами и чаша с молоком, в которое добавили какие-то ароматные сладкие специи. Когда время перевалило за полночь, Ракшаса принесла в ее покои еще один поднос. Яркий запах мяса и тушеных овощей мгновенно пробудил в Маре аппетит. На подносе, к удивлению, не оказалось столовых приборов, мясо уже было тонко нарезано, да и приготовлено настолько хорошо, что распадалось на волокна. Мара села на подушку, повторяя движения за Ракшасой, неловко и непривычно. Женщина села напротив нее, поставив между ними поднос.

– Вот, глядите, – она взяла в руки пустое плоское блюдце, маленькое, полностью исписанное голубым узором, – это ваше блюдо. А это – общая еда. Возьмите вот этот кусочек хлеба.

Мара даже не сразу заметила, что под мясом и пахучими овощами находился плоская мягкая лепешка. Она повторила за Ракшасой движение, оторвав кусочек и положив его в ладонь.

– Вот так? – уточнила Мара.

– Да, вы молодец. Теперь попробуйте как бы захватить этой лепешкой мясо и батат, – у Ракшасы это получилось ловко. Она без труда подхватила еду и переложила в свое блюдце. Мара повторила за ней, но тут же испачкала ладони пахучим жиром, приправленным желтыми специями. – Не переживайте, если пачкаетесь. Вот платок, он специально для того, чтобы вытирать руки.

Она кивнула на еще одну миску, в которой лежала светло-серая ткань, обильно смоченная водой с лимоном. Мара вытерла руки, и по указанию Ракшасы положила ткань обратно.

– И, что, теперь так есть всегда? – мрачно поинтересовалась девушка.

– Когда вы будете принимать пищу в компании… Хар-Шалая, в том числе в кругу его приближенных, вы можете накладывать себе еду сами. Напитки у нас подливают рабы, – Ракшаса закинула в рот кусок мяса и дольку батата вместе с зеленью и ломтиком лепешки. – Но, когда вы будете находиться на больших приемах, а это будет нечасто, то еду вам будут накладывать, вам не нужно ничего трогать. Как, например, на свадьбе. На подобных праздниках все господа отдыхают и не утруждают себя накладыванием пищи.

– А когда я смогу увидеть Хар-Шалая? – сказала Мара, и мысленно добавила пару нелестных слов к его имени.

– Если вы чувствуете себя хорошо, то я передам слугам, чтобы мы могли начать приготовления к церемонии.

– Погодите… – Мара нахмурила брови, не отводя взгляда от размазанной по блюдцу порции мяса. – А я не увижу его до свадьбы?

– У нас так не принято, – непринужденно улыбнулась женщина в ответ. Мара сдавила кулаки, чувствуя, как учащается ее дыхание. Она сделала глубокий вдох и медленный выдох, но сердце непослушно колотилось все сильнее и быстрее.

– Я хочу познакомиться с ним заранее.

– Не волнуйтесь, церемония долгая, – Ракшаса положила свои ладони на ее, но Мара одернула руки и вскочила на ноги. Обеспокоенная служанка медленно поднялась вслед за ней. Выражение ее лица нельзя было назвать напряженным; скорее она была напугана поведением княжны, и боялась как за себя, так и за нее. – Вы успеете познакомиться за время всего празднования. Оно длится три ночи.

– Три ночи?! – у нее даже закружилась голова, когда она представила, как она проводит трое суток в окружении толп людей, и все взгляды направлены только на нее. Тошнота подступила к горлу.

– Да, я узнавала, что у северян основная часть занимает не так много времени, – она приблизилась, а Мара сделала шаг назад, к распахнутому настеж балкону. – В первую ночь церемонии вас одевают в ритуальный наряд, а в первый день вы проводите ритуал омовения солнцем. Вас приводят в храм Розда, и одеяние нагревается на вас обоих, пока жрецы читают молитвы. На вторую ночь – обмен монетами и пиршество. На третью ночь – вы встречаетесь с мужем в покоях.

Съеденные вечером фрукты упорно просились наружу. Мара сдержала позыв, но весь ее вид показывал, что девушке нехорошо. Она села на постель и подперла голову руками, а Ракшаса озадаченно нависла над ней.

Вот и все. Никакой это не сон, не бредовое видение в горячке. Это – золотая клетка, а она в ней диковинная серая птичка. Ее привезли с мороза, отогрели и накормили, но ей хотелось обратно в ледяную мглу, питаться рябиной и случайно найденными семенами под кустами черемухи. Мара всхлипнула, Ракшаса тут же присела рядом и мягко приобняла ее за плечи, но княжна стряхнула ее руку с себя.

– Если хотите, мы повременим со свадьбой. Подождем, когда вы привыкните к этим местам. Я понимаю, это непросто…

– Нихрена ты не понимаешь, – сквозь зубы процедила Мара, истеричность вновь овладела ее голосом. – Мне нечего ждать. Все, чего я ждала, никогда не сбудется. Он не пришел за мной, и не придет. Я заперта в этой крепости, в этой комнате, и даже в этом теле! И дать отпор я не могу, потому что я жалкое ничтожество, я ничего не контролирую, и все, что я делаю – происходит случайно. Я этот мир не понимаю. Я хочу домой, к маме хочу, и… и…

Ракшаса прижала ее к себе, и теперь Мара прерывисто всхлипывала ей в плечо. Женщина погладила ее по голове, жест вышел знакомый, по-матерински нежный. Они покачивались из стороны в сторону, Ракшаса не выпускала ее из объятий, пока рыдания Мары утихали.

– Бедная, маленькая девочка, – пробормотала служанка. – Что же с вами сделали, дитя, что с тобой сделали?

– Я не по своей воле здесь, – с дрожащих губ Мары сорвались слова, когда Ракшаса, отняв ее лицо от своего плеча, вытирала слезы с ее впалых щек. – И выхода у меня нет.

Черное, непроглядно глубокое понимание отпечаталось на лице Ракшасы. Тень в ее глазах заставила Мару прекратить рыдания. Женщина приподняла рукава ее сарафана, воздушные, но плотные. Они скрывали длинные светлые шрамы на запястьях, и такой же шрам Ракшаса показала, чуть сдвинув высокий ворот. Тончайшая, казалось, ткань ее одеяния была настоящей броней, прячущей уродливые, бугристые полосы на ее черном покрове кожи.

– Я знаю вашу боль, маленькая госпожа, – полушепотом произнесла Ракшаса. – Я была пленницей. Хар-Шалай добр и милостив к тем, кто не боится и умеет просить. Враги ваши будут наказаны, если вы найдете расположение князя, и найти его не сложно.

О, как же ошибалась Ракшаса, думая, что врагом Мары является Миркул или кто-то еще. Княжна твердо закрепила в памяти имя Хар-Шалая и то, насколько он ненавистен ее сути. Но девушка слушала внимательно, проглатывая каждое слово Ракшасы, впитывая все чувства, вложенные ею в речь. И она продолжила:

– У Хар-Шалая много приближенных. Двое из них – в его сердце, – Ракшаса боязливо обернулась на узорчатую толстую дверь, сужающуюся полукругом к потолку. – Есть вещи, которые я не могу говорить вам, но часть из них скажу. Миркул – друг князя и наставник его, он как отец. Есть еще одна. Имя ей – Эфа, змея. Она подобна сестре Хар-Шалая, она тоже в его сердце. Еще есть жены и наложницы. На наложниц наплюйте, они пыль под ногами князя. Жены… среди них есть те, кто попытается вас удавить. Кто порадуется вашему несчастью. Есть и те, кто может встать на вашу сторону. Но, что бы они тебе не говорили, запомните: вы единственная княжна по крови. Пусть есть первая жена, пусть есть вторая – они не княжат, они не рождены от княгинь, и дара у них нет никакого. А у вас – есть. Со дня церемонии и до конца дней вашей жизни вы будете ходить, как возлюбленная Розда, не дайте себя втоптать в песок никакой женщине, даже первой жене Хар-Шалая.

И, хоть Ракшаса ошибалась в суждениях, мысли оказались очень ценны. Мара не боялась женщин. Мара умела смотреть им в глаза, умела контролировать дыхание и сердцебиение; каждая женщина в ее глазах – часть земли, почвы, а почва – это и есть Мара. Но зато теперь она знала, сколь важен для Хар-Шалая Миркул, и сколько боли она может принести им обоим, если будет действовать правильно. Но, какой ужасающей не станет та боль, что княгиня севера подарит им двоим, она не будет даже каплей кошмара, в какой погружена она с первого же дня своего похищения.

– Спасибо, Ракшаса, – Мара дрожаще улыбнулась. – Я не хочу тянуть время, это лишь будет нагнетать мой страх. Сообщи слугам, что я готова к церемонии. Мы можем начинать.

Жаркий воздух купальни, насыщенный ароматами сандала и мирры, казался почти осязаемым. Пальцы служанок, ловкие и нежные, словно бабочкины крылья, порхали вокруг Мары. Она стояла, покорно склонив голову, чувствуя, как смываются с её кожи остатки прошлой жизни. Сегодня она – не Мара, княжна севера. Сегодня она – дичь на столе у господ.

Первой нанесли благовония: густое масло из лепестков белой лилии и тонкий, словно дым, ладан. Кожа, разогретая паром, впитывала их ароматы, готовясь к прикосновению металла. Затем, с трепетной осторожностью, начали надевать на нее первый слой: тонкий, шелковистый поддоспешник молочного цвета, облегающий тело, словно вторая кожа.

И вот, наконец, настала очередь золота. С лязгом служанка подняла первую часть облачения – нагрудник. Он, словно лепесток гигантского цветка, выкован из тонкого, но прочного золота. Узор из переплетенных линий с вкраплениями рубинов украшал его поверхность, улавливая свет и искрясь. Теплый металл коснулся кожи. Служанки, словно пчелы, принялись работать: подгонять и скреплять. В конце они туго затянули нагрудник золотыми прочными жгутами, так крепко, что на какое-то время княжна забыла, как дышать.

Такую тонкую талию Дауд мог бы обхватить пальцами. Ее истощенное тело, некогда крепкое и сильное, выглядело насмешливо-хрупко.

За нагрудником последовали наплечники, соединенные тонкими цепями, и наручи, украшенные теснением, изображающем крылатых ящеров. Каждое движение сопровождалось тихим звоном металла, словно хор маленьких золотых колокольчиков. Доспех мешал дышать.

Затем пришел черед поножей, тяжелых и гладких. Они плотно обхватили ноги, оставляя Маре лишь возможность делать маленькие, скользящие шаги. Служанки, работая в полной тишине подводили ее к завершению облачения.

На голову надели золотой шлем с изображением еловых лап, но не особо похожих на настоящие. Им не хватало густоты, пушистости и ощущения прохлады. Ее волосы спрятали под него, заплетя их в слабые растрепанные косы. Шлем легок, но плотен, словно кокон. Наконец, последней чертой стала маска. Она закрывала лицо полностью, оставляя только прорези для глаз и носа. Маска полностью увита мерцающими красными рубинами, перетекающими друг в друга в утренних солнечных лучах. В зеркале Мара видела не себя, а металлического золотого солдата, изящного, но хрупкого: тронь ее, и она качнется, упадет, разобьется на осколки.

И лучше бы оно было так.

Последний мазок – легкая, полупрозрачная ткань цвета пустынного ночного неба, закрепленная на плечах, талии и бедрах, образующая подобие невесомого платья для металлического тела.

Изваяние из золота и шелка. Безликая, сияющая, неприступная – Мара больше походила на изваяние искусного мастера, чем на человеческую женщину. Она чувствовала, как тяжесть доспеха давит на плечи, а жар металла проникает в самую глубину костей. Кто она теперь, если не жертва для пустынного солнца-бога?

В этом одеянии ее вели по просторным светло-золотым коридорам. Шлем на ее голове не давал ей толком осмотреться, но она отчетливо слышала металлическое эхо, отзывающееся на ее шаги. Иногда она видела постаменты, колонны и вазы, иногда – каменные огромные двери, которые перед ней отпирали непонятные силы. Кругом пахло сладко, горько, остро, но из звуков слышались только ее шаги и шелестящая поступь многочисленных служанок во главе с Ракшасой. Они вели ее за руки, медленно, но верно приближая к храму Розда.

Он отстроен прямо во дворце. Когда Мара переступила порог, ее дыхание прервалось от внезапно свалившейся на голову тяжести, словно на нее с высоты сбросили валун. Ослепительное белое пространство храма, казалось необъятным. Фрески, яркими пятнами расцветающие на стенах, изображали странные истории. Через щели на маске Мара успела осмотреть одну из них: свернутый в клубок ящер спал на круглом золотом ковре; над ним плясали крошечные фигурки людей.

В центре зала зиял круг колодца, ведущего ввысь, прямо как в крепости-бочке. Он прорезал потолок, открывая взгляду бесконечную синеву небес. Этот колодец был единственным источником света, лучи, падая сверху, преломлялись и играли на стенах, создавая жесткие угловатые тени.

Ее поставили прямо под этот колодец, и она мгновенно ощутила, как на ее голову и плечи обрушился солнечный поток. Северная кровь Мары еще помнила о жарких днях лета и теплых вечерах весны, оттого она сначала ощутила некоторое удовольствие от касаний солнца. Но уже через пару секунд доспех раскалился, золото стало мягче, а кожу неприятно обжигало. И, что хуже, ее облачение продолжало нагреваться. Розд ощупывал ее тело.

Мара заметила, как с другой стороны зала, медленно, с достоинством двигается фигура, тоже облаченная в золото. Аккуратная походка, изящные покачивания плечами, тонкие руки, увитые золотыми перчатками, искусно созданная праздничная маска, изображающая идеально ровные черты лица и лучи, исходящие из нее. Он приблизился к ней, встав совсем близко, настолько, что Мара невольно сделала шаг назад. Это мужчина. Невысокий, едва-едва выше нее, похожий на цаплю своими тонкими очертаниями, он, кажется, слегка поклонился ей, но только ей. Его золотой доспех отражал солнце, отчего фигура светилась, а глаза Мары слезились от этого сияния.

Несомненно, это был Хар-Шалай, и выглядел он таким же пленником церемонии, как и она.

Тишина в храме стала почти осязаемой, ее прерывали лишь тихие шорохи ткани и легкий звон металла. Затем, словно разорвав молчание, зазвучали голоса жриц, стоящих вокруг них. Они произносили слова молитвы, на незнакомом, гортанном, нет, не диалекте, языке, напоминающем раскаты грома над лесистым холмом или скатывание курумника. Монотонное звучание начало связывать две их золотых фигуры. Мара ничего не понимала, но ее охватывал странный трепет. Впрочем, скорее, она просто боялась его, жениха, стоящего напротив. А он, что испытывал он? За маской княжна не видела даже цвета его глаз.

Постепенно, с каждой минутой, она начинала ощущать, как солнечные лучи, проникающие через колодец, становятся все более обжигающими. Золотой доспех, окутывающий ее тело, из теплого металла превратился в раскаленную печь. Жар, проникая сквозь щели поддоспешника, жег кожу, словно раскаленное железо. Мара старалась дышать ровно, не поддаваясь панике, но каждая попытка казалась бессмысленной, ибо металл, кажется, поглотил солнечный огонь. Стянутый корсет-нагрудник давил на ребра, и, казалось, ее взволнованное сердце долбится уже не по грудной клетке, а прямо по доспеху. Еще немного, и в тишине храма будет раздаваться эхо ее бьющегося сердца.

Пот обжигал кожу, изрядно высохшую и покрасневшую от путешествия по пустыне. Дыхания не хватало, ее ноги сначала незаметно, но все более явно тряслись. Перед глазами стало темнеть. Молитва жриц не заканчивалась, голоса их гудели равномерным звоном, плотные, почти осязаемые, они кружили вокруг них двоих в этой пустоте, сужая кольцо и как будто делая этот колодец еще жарче. Воздуха совсем не осталось, а темнота перед глазами окончательно подкосила ее ноги.

Сделав жадный глубокий вдох и не ощутив ни капли воздуха, Мара упала. Темнота перед глазами, мягкий удар, усиленные песнопения жриц, не прекративших свое служение. Церемония продолжалась, а Мара повисла на руках своего жениха. Цепляясь ослабевшими пальцами за его наплечники, она постаралась выровняться. Но, даже судорожно и громко дыша, она не чувствовала воздух, лишь соленый жгучий пот щипал ее искусанные губы.

Они смотрели друг на друга маска к маске, и ей казалось, что она почти слышит его размеренное, ровное дыхание. Через прорези для глаз она различила их цвет: карий, но из-за яркого солнечного сияния они казались красными. Кроме цвета не различалось ничего: ни их выражение, ни тон кожи его век, ни даже ресницы, настолько узкими были щели в его маске. Замерев под его взглядом, Мара не сразу поняла, что песнопения прекратились, а ее уже нервным полушепотом подзывала Ракшаса.

Из последних сил занеся над собой руку, Мара резким движением сдернула с себя маску и сбросила шлем. Они упали на песчаный пол колодца, и она наконец-то сделала тяжелый вдох, принесший ей желанный воздух. Ее волосы распустились и упали вдоль спины, сливаясь цветом с шелковой тканью. Отступила слабость и темнота, и Мара наконец смогла твердо встать на ноги. Хотя Хар-Шалай не торопился выпускать ее из объятий, и какое-то время придерживал за локти, пока она не выпрямит спину.

Встревоженный ропот раздался со стороны служанок. Они не подняли опущенных голов, взгляды устремлены в пол, руки сложены лодочками на животах. Ракшаса, слегка протягивала ей ладонь, подзывая к себе уже более настойчиво.

Не зная, как распрощаться с князем и не имея представления, как вообще должна закончиться церемония, она неловко кивнула ему вместо поклона и убрала прядь волос, которая прилипла к потной щеке.

– Спасибо, – наконец произнесла она на северном. Смотреть ему в глаза было куда проще, чем другим окружающим людям, потому как она не видела ни глаз, ни лица, ни его побуждений. Тут же поняла, что князь, наверняка, не знает ее диалекта и повторила уже на южном: – спасибо.

То ли ей показалось, то ли Хар-Шалай и впрямь ответил ей что-то, а на его скрытом лице появилась полуулыбка.

7. Краснокаменный сад

– Нет, это был прекрасный знак! – не прекращала свои восклики Ракшаса. – Он подхватил вас! Значит, вы уже ему понравились – вот ведь чудеса!

Зарождалась вторая ночь. Весь прошлый день Мара проспала за плотно задернутыми занавесками. Сквозь беспокойный сон к ней все время приходил Дауд: высокий, плечистый, облаченный в сияющий золотой доспех, он появлялся в солнечном колодце, протягивал ей руку и вместе они проходили через омовение солнцем. В другом сне она оказывалась в ельнике, где снова ее встречал нефилим, но уже в своем привычном одеянии, и вместе они, держась друг друга, прогуливались по мокрой обледенелой траве. Кисти Дауда были холодны, и, даже проснувшись, Мара приложила к щеке ладонь. Не осталось ни капли той прохлады – ее кожа оставалась горячей.