Ельник: невеста солнца

– Он ведь не мог дать мне упасть, – задумчиво ответила Мара. На этот раз служанка не мыла ее, а просто протирала влажной тканью в одной руке, и полотенцем, смоченным в смеси ладана и мирры – в другой. Тем не менее, стояла такая духота, что Мара все время обливалась потом.

– Нет, в том-то и дело, что вам нельзя было трогать друг друга, – Ракшаса приподняла руки Мары и стала надевать на нее абсолютно прозрачный тончайший сарафан из красной ткани. Без рукавов и с вырезом на груди, в качестве одежды он выглядело попросту нелепо, потому как не прикрывал ничего. – Некоторые его жены теряли сознание, но ритуал все равно завершают. Это нормально, испытания Розда беспощадны.

– И, что, они просто падали, а он стоял, и смотрел? – Мара не могла вообразить себе такой случай в северной крепости. Дауд… да, что там Дауд: Марк, Сварг, даже Бор и Вагор, будь они неладны, подхватили бы любую падающую женщину. Или дикие южане не знали ничего о вежливости, или Мара еще не скоро сможет до конца понять их привычки.

– Разумеется, – кивнула Ракшаса. Теперь поверх прозрачной ткани она надевала уже более плотную струящуюся юбку такого же красного цвета. – И то, что он нарушил запрет, говорит об особенной связи между вами двумя.

Ракшаса мечтательно вздохнула, и даже ее глаза теперь поблескивали вдохновленным сиянием. Погрузившись в мысли, она одела Мару в багряное узкое струящееся платье с чрезмерно открытой грудью, увесила ее шею тяжелым золотом с рубинами, вплела в волосы драгоценные украшения, подвязав всю длину кольцами для кос. На лоб Мары опустилась легкая звонкая тика, в которой сияли прозрачные, похожие на капельки воды камни. Глядя в зеркало, она понимала, что украшение подобрано ровно под цвет ее глаз.

Но красное платье…

Красный.

Красный ей не к лицу. Он сулил недоброе.

– Можно поменять цвет?

– Цвет? Нет, на свадьбе и жених, и невеста в красном. Алый символизирует согласие Розда, спадание жары, красный камень. У вас такая бледная кожа и румяные щеки, вам очень идет этот цвет.

Румяные щеки – обветренные, сухие и сожженные. Их жгло от слез, жгло от касаний, жгло, жгло. Ее природный румянец остался там, далеко, вместе с северным морозом, вместе со смущением и предвкушением, вместе с воодушевлением, радостью, нежностью. Здесь только ожоги на выпирающих уродливых скулах, да изможденное и отекшее лицо.

Шла вторая ночь, как Мара не покидала стен дворца. Но он, будучи необъятным, колоссальным местом, ощущался как отдельная крепость. На этот раз ее повели по другим коридорам, украшенным рисунками слонов, ящеров, причудливых цветных птиц. Скульптуры белого цвета, произрастающие из стен, изображали людей, мужчин, вооруженных, атлетичных и суровых.

– Это род Шалая, – пояснила Ракшаса, видя, как Мара заглядывается на статуи.

Величественные высокие потолки, открытые полукруглые окна, из которых веяло горячей ночью; расшитые гобелены и каменные сиденья. В этом чистом царстве яркими пятнами стояли Алые стражи, мирно несущие службу в непрекращающихся коридорах. Время от времени появлялись слуги, несущие еду, напитки, одежды, тащащие какие-то сундуки. Все они в причудливых расшитых серебром одеяниях молочного цвета, все босые и с низко склоненными головами. Никто не смел поднять глаза на Мару, не слышалось даже заинтересованного перешептывания у нее за спиной.

Они вошли в просторный зал, который показался пустым без многочисленных фресок на гладких стенах и на потолке, образующем купол. И тут же Мара остолбенела, нос к носу столкнувшись с Миркулом. Мужчина облачен в черное одеяние, прямо как Ракшаса, увитое золотыми нитями. Заложив руки за спину, он первым делом окинул Мару оценивающим взглядом.

– Ты-смирение-буря, – улыбнулся он Ракшасе и проговорил это на южном.

– Нет никакой бури, если отнестись с нежностью и пониманием, – ответила она на северном. Миркула ее язык не порадовал – раздражение он даже не потрудился скрыть, но Ракшаса не боялась его. Напротив, она слегка коснулась ладони Мары. Это должно было стать напоминанием, что Мара в шаге от главенства над Миркулом. Как только брачный союз будет создан, она станет не просто первой женой – она останется и княгиней тоже. Но вот теперь Мара почему-то взглянула на Ракшасу иначе.

Острый сухой профиль, угольно-темная кожа, открытый, почти наивный взгляд, всегда выражающий причудливый полу-восторг. Миркул прав, как всегда, как бы то ни было горько, прав: служанка тут для того, чтобы утихомирить бурю. И Ракшаса справлялась, потому как Мара не противилась ей: она позволяла себя кормить, одевать, погружалась в их верования и ритуалы, и все через нее, Ракшасу. Женщина была либо уж больно добра, либо чрезмерно хитра. И как бы Маре ни хотелось верить в первое, она боялась оказаться наивной и доверчивой снова.

Миркул подал красную повязку. Ракшаса приняла ее и, встав за спиной Мары, принялась завязывать ей глаза. Княжна запаниковала от неожиданности и попыталась отстраниться, но мягкая настойчивость служанки успокаивала даже против ее воли.

– В помещении будете только вы, князь и жрец, – пояснила Ракшаса, аккуратно перевязывая ткань на ее глазах. – Там темно, и вам не нужно видеть мужа до свершения ритуала. Сразу после вас выведут в праздничный зал с гостями, и вы начнете пир.