Венец из Пяти Ветвей

Цину передёрнуло от гремучей смеси боли и удовольствия. Он уже давно перестал понимать, каких ещё выходок ждать от непредсказуемой девчонки, однако упускать контроль не собирался. Подцепив пальцами очередную каплю супа, он протянул её дорожкой вниз, к шнуровке штанов, и хрипло шепнул:

– Ниже.

То была чистой воды провокация и перспективу лишиться мужского достоинства под девичьими зубками Цина держал в голове как наиболее вероятную. Слишком хорошо он выучил этот строптивый нрав: безболезненно и гладко подобные выходки не заканчивались никогда. Но Асгетт лишь одарила его плутовской, многообещающей усмешкой. Послушно опустившись, она юркнула языком под тугой пояс ткани, заставив жнеца выдохнуть и вырвав из его горла стон.

Шнуровка поддалась за секунду, и возбуждённая плоть тут же оказалась во влажном плену её рта. Действовала Асгетт неопытно, местами неумело, но от этого ощущения становились только острее. Теряя самообладание, Цина сгреб рассыпавшиеся платиновые волосы в кулак, удерживая у затылка, чтобы видеть лицо. Другая ладонь огладила изгиб девичьей спины, перемещаясь к округлым ягодицам, задавая ритм и направляя её навстречу настойчивым толчкам.

Движения нарастали: быстрее, глубже, почти не оставляя возможности вдохнуть. Асгетт то и дело давилась, в уголках век выступали слёзы, но она терпела, не отстраняясь. Цина и сам ощущал, что надолго его не хватит – напряжение скручивалось внизу живота узлом. Оставалось лишь дождаться неизбежной развязки.

В момент, когда финал был уже до неприличия рядом, принцесса неожиданно вывернулась, освобождаясь от ледяных пальцев. Неспешно разогнувшись, она посмотрела в его глаза, в которых полыхала досада, и с подчёркнутой невозмутимостью дотянулась до дальнего стакана – его. Отпив, прополоскала рот, сплюнула назад в стекло, аккуратно поставила сосуд на место и принялась есть с таким безмятежным видом, будто между ними ничего не произошло.

Оставшись ни с чем, Цина резко выпрямился. Повинуясь безмолвному посылу хозяина, тени дрогнули, стекли по стенам в убежище под кроватью, возвращая рассеянный свет. Мужчина развернулся и зашагал к дальним сундукам. Комнату наполнило брязганье откидываемых крышек – он явно выискивал нечто конкретное, не заботясь о сохранности петель. Асгетт, не прекращая жевать, искоса наблюдала за кипучей деятельностью. «Неужто высматривает что-нибудь потяжелее, дабы прибить меня?» – с тайным злорадством подумала принцесса.

На пол полетел плотный чёрный плащ, а следом мягко спланировала просторная льняная рубаха. Подхватив её за ворот, Цина решительно шагнул обратно к столику. Прервав трапезу Асгетт, он отобрал у неё ложку, заставил продеть руки в рукава и собственноручно застегнул каждую пуговицу, наглухо скрывая девичье тело от своих голодных глаз. Опустившись на ковёр напротив, мужчина с самодовольством оглядел плоды своих трудов и с полуулыбкой спросил:

– Теперь счёт сравнялся, принцесса?

– Я подумаю, – протянула Асгетт, продолжив орудовать прибором.

Дальше ели молча, лишь украдкой изучая друг друга долгими, пытливыми взглядами, в которых больше не было прежней непримиримости. Разговор не клеился, но действия стали на удивление слаженными: Цине пришлось пододвинуть ей хлеб, Асгетт поделилась своим напитком, а кусок из чужой тарелки почему-то показался обоим куда вкуснее, чем из своей. Босые ноги под низкой столешницей то и дело соприкасались, пока не притёрлись вплотную. За порогом послышалось топтание, но до командира сейчас никому из них не было дела... Ровно до того мгновения, пока воздух не пронзил отрывистый, стальной окрик Тана:

– Сюда заходить запрещено!

Цина вскочил как ужаленный. Перемахнув через столик, он оказался перед принцессой, заслоняя её хрупкую фигуру. Что было тому причиной – внезапно проснувшиеся нежные чувства или трезвый расчёт, – он и сам не взялся бы ответить. Ибо окажись в комнате тот, кому высказал предупреждение Тан, и застигни он наследника Долины наедине с принцессой, – глупой голове грозила бы самая незавидная участь.

Со стороны галереи раздался лязг, и с натужным скрипом створка отворилась. В помещение, поскуливая и прижимая ладонь к ушибленному боку, ввалился командир. Наплечники со златым металлическим оперением с мерзким визгом оцарапали плиты. Цина вскинул руку, намереваясь ударить магией – идиотское, надо признать, решение для его нынешнего состояния, – но в тот же миг рухнул на колени, хватаясь за виски.

Вслед внутрь зашёл силуэт в накидке. Небрежно подтолкнув сапогом согнувшегося командира, он плотно прикрыл за собой дверь и скинул капюшон.

– Ещё не родился тот, кто мне запретит в моём же доме куда-то заходить, мальчик, – спокойно констатировала Сабари, принявшая облик юной девы.

«Мальчик» же, распластавшийся на полу, несмотря на груз своих без малого четырёх тысячелетий, пребывал в полнейшем смятении. Какая горькая ирония судьбы: ещё недавно он был убеждён, что в коридоре ему встретилась лишь скромная служанка, а на деле перед ним стояло исконное порождение чащоб, чьё могущество не стоило проверять даже в пору его наивысшего расцвета.

Сабари скинула с себя все одеяния и обувь, небрежно швырнула их в сторону Асгетт и, оставшись голой, с довольным вздохом завалилась в постель. Она немного помедлила, раскинувшись на простынях, будто раздумывая, заслуживает ли преемник Шаха пощады или же его разум стоит оставить под ментальным надругательством ещё ненадолго.

– Папочка тебя ищет, – обронила она, с коварным взглядом обводя пространство. – Переодевайся живо, и я провожу тебя тайным путём. Не хватало ещё, чтобы вашими общими стараниями поредело и без того немногочисленное поголовье жнецов.

Асгетт хохотнула и пособила подняться пошатывающемуся Цине. Тот всё ещё нетвёрдо стоял, но от поддержки не отстранился. Тем временем командир тоже сумел воспрять духом: выпрямившись на подрагивающих ногах, он подпирал стену и с угрожающим хрустом сжимал рукоять меча.

– Выйди вон, моль красноглазая, – проронила Сабари, обращаясь к Тану. – Нечего подглядывать за девицами.

У командира от этой реплики на виске вздулась толстая вена. Казалось, ещё секунда – и он сорвётся, но врождённая выдержка воина пока удерживала его на месте.

– И ты ступай вместе с ним, я скоро выйду, – распорядилась принцесса.

Лесная дева на сей раз не возражала, памятуя о дарованной сестрице свободе. Обернувшись зверюгой, она приблизилась к выходу, лапой надавила на ручку и уже на пороге, не удержавшись, хлестнула командира хвостом по ушибленному боку.

– Ваши высочества, – процедил Тан на выдохе, не добавив ни крохи уважения. Развернувшись на каблуках, он с каменным лицом последовал за метаморфом.

– Головушка болит, бедненький? – с притворной заботой осведомилась Асгетт, и тут же злорадно добавила: – Мало.

Покривившись от накатившей дурноты, Цина присел, уперевшись позвоночником в кромку столешницы. Принцесса под его взором принялась раздеваться, а затем с издёвкой – мучительно долго одеваться, будто растягивая удовольствие и испытывая его терпение на излом.

– Наклонись, – негромко велел он, не сводя с неё глаз.

Асгетт с охотой подыгрывала: потянувшись за сапогами, она выгнулась так откровенно, что у Цины заскрипели зубы. Он мысленно выругался, проклиная разом и её наглую покладистость, и собственную позорную мягкотелость, позволяющую девчонке снова и снова брать над ним верх, точно она повязала его поводком, подтягивая к себе всё ближе.

Облачившись и плотно укутавшись в плащ, принцесса на прощание полоснула по жнецу улыбкой – ослепительной, точно лезвие, сверкнувшее на солнце, — и выскочила в коридор, оставив его одного. Однако одиночество не задержалось надолго: спустя пару минут ворвался Тан, втащивший за плечами сущий ураган едва сдерживаемой злости.

– Хочешь – убей меня. Я ни о чём не жалею, – заявил Цина, широко раскинув руки в притворном смирении.

– Сейчас пожалеешь, – пообещал Тан, сокращая между ними расстояние.

Взаимная неприязнь, давно копившаяся между ними – исподволь, точно тлеющий под золой уголёк, – всколыхнула воздух, обещая разрешиться грубой потасовкой и свежими синяками.

Глава 26

Сад распахнулся пред ними буйством многоцветья: пунцовые, шафранные и лазоревые венчики трепыхались в безветрии, источая сладковатый дух, оседающий на губах привкусом жжёного сахара. Лианы, точно ожившие щупальца, ползли по стволам и тянулись к рукам, обвивая – цепко, расчётливо ища пульс. Отец намеренно выбрал самый ядовитый и опасный закуток, где переплетались белладонна с волчьим корнем, не пели птицы и куда не заглядывало солнце. Кроны смыкались подобно своду храма. То было место, где красота и смерть росли из одной сырой земли.

Вхар выглядел изрядно потрёпанным после пиршества, но усталость не сумела скрыть властной стати. Он вольготно расположился на старой грабовой скамье, чьё резное дерево давно исчезло под толстым слоем мха. Там же восседал Воронёнок, развлекавший царя беседой. Оба надели песочные камизы, на коленях их покоились фолианты в потёртых переплётах, а в ладонях покачивались кубки с вином.

Завидя приближение гостей, заклинатель вскочил, сменив вальяжность на идеальную, неестественную выправку. На бледном лице проявилась усмешка – тонкая, всезнающая. Стервятник уже успел пронюхать о ночном похождении и теперь смаковал знание, точно ворон, державший в клюве украденную вещицу, — не торопясь ни проглотить её, ни выпустить.

– Ваше высочество, какое счастье, что вы соизволили озарить нас своим присутствием, – опустился он в поклоне. – Смею надеяться, вы хорошо выспались?

Асгетт плюхнулась на скамью, намеренно выбрав местечко вплотную к нагретому Мускаром дереву. Их взгляды скрестились, а уста изогнулись в зеркальных, лукавых ухмылках – точь-в-точь два заговорщика.

– Спасибо за тревогу, спала я как покойница, – отозвалась она. – Надеюсь, и твои сны были полны чудес?

– Исполнены до краёв, моя принцесса, – сказал Мускар, присаживаясь непозволительно близко.

Наверху хрустнуло – Сабари разлеглась на ветке, свесив лапы. Потревоженные ею листья мелким сором посыпались на царскую макушку. Вхар недовольно повёл плечами, смахнул мусор с волос, отставил недопитый кубок в сторону и, перехватив запястье дочери, ободряюще сжал её пальцы.

– Ты открывала подарки? – поинтересовался Вхар. – Там весь коридор заставлен.

– Не-ет... – неуверенно протянула Асгетт. – Потом, как-нибудь.

Она сжала кулак, скрывая его в складках ткани. В своих покоях принцесса не просто не появлялась – она и мимо не подходила. Посвящать отца в столь щекотливые подробности было бы крайне неосмотрительно.

– Потом так потом. Позже расскажешь, – добродушно хмыкнул он. – Смотри только не тяни. Вдруг опять упаковали в бархат живность, а она там без воды околеет. Помнишь дохлого тушканчика, что засмердил всё восточное крыло?

– Какое счастье, что оно в итоге выгорело, – подчеркнул Мускар. – Четыре года мы не могли пройти по тем коридорам без пропитанного маслами платка.

Асгетт прокашлялась. То крыло некогда пожрало её пламя, и заклинатель отнюдь не случайно разворошил ветхий прах былых времён. Знал, куда бить, и не промахнулся: ему требовалось, чтобы она снова ощутила тот миг обожжённым горлом. Ладонями, что с неделю оттирались от копоти. Грудью, что сдавило без предупреждения... И старыми ранами, что никак не затягивались.

– Ох, запамятовал спросить, – как бы невзначай обронил Мускар. – Вы ведь вновь использовали силу, не так ли?

«Гад. Всё ты знаешь». Асгетт едва сдержала ярый выдох, не сомневаясь: он всё просчитал, и его мнимая рассеянность – часть лицедейства, тщательно отрепетированного и отточенного до совершенства. То, что Мускар чувствовал малейший всполох магии в её крови – давно не новость. И чего он хочет – тоже не тайна. Вопрос лишь в том, когда он решится потребовать причитающееся за сомкнутую пасть.

– Почему я об этом не знаю? – повысил тон Вхар.

– Ничего серьёзного не произошло, – быстро парировала она, пытаясь пресечь дальнейшие расспросы. Дедов завет Асгетт помнила – пустынному варвару ничего не рассказывать, иначе небо над Катратом растрескается от зноя.

Тем часом сук качнулся и застонал под весом Сабари. Сестрица перебирала лапами, пытаясь скрыться в листве и уползти как можно дальше от закипающего под ней котла.

– Но последствия могли оказаться плачевными, – вклинился Мускар, мастерски трынкнув по струнам отцовских чувств, и обратился к царю. – Быть может, мне следует взять принцессу под своё начало? Одобрите, государь?

Ожидания оправдались: заклинатель с самого первого дня её появления на свет упорно штурмовал роль личного наставника, но так и не преуспел. Мотивы, заставляющие амбициозного мужчину добровольно соглашаться на выходки язвительной девчонки, оставались тайнописью.

Вхар погрузился в раздумье. Тишь сада нарушал ритмичный стук колец о шершавую древесину. Как любящий родитель, он вряд ли бы пошёл на уступки, прекрасно зная, какой ужас вызывает у Асгетт её природа. Но будучи правителем, он не мог не признать: так больше продолжаться не может. Стихия требовала выхода и простора, чтобы свободно нестись по колосистым безбрежным полям, иначе однажды она может вырваться сама, уничтожив всё на пути.

– Пусть, – неохотно процедила Асгетт.

Взвесив ту гору бедствий, что мог на крыльях принести Воронёнок, принцесса немало поразила отца, впервые добровольно согласившись на опеку. Поднявшись, она одарила Мускара таким убийственным взглядом, что тонкая ткань его одежды вот-вот могла затлеть на плечах. Асгетт позволила выиграть раунд, но собиралась выставить собственный счёт: если заклинатель хотя бы заикнётся о жнеце, она без колебаний оттяпает ему язык.

– Если вы не возражаете, я пойду, – промолвила Асгетт и, не дожидаясь дозволения, стала удаляться.

Под фырканье метаморфа, резво скачущего поверху, царь долго смотрел дочери вслед, чувствуя, как внутри разливается горькая теплота. Геда выросла, и прежние часы вдвоём остались только в памяти. Когда-то кроха могла вскарабкаться по его спине на голову и брать измотанного отца в плен, заставляя командовать игрушечной кавалерией и куклами. На коврах разворачивались нешуточные баталии, где он безропотно капитулировал перед маленькой завоевательницей. А теперь попробуй удержать этот своенравный порывистый ветер хотя бы на пару минут.

Как только шаги стихли за оградой сада, взор Вхара нацелился на заклинателя. Предстоял разговор, в котором не будет места пустым любезностям, – только чёткие условия, сухие пункты и недвусмысленные объяснения последствий, если он посмеет сделать хоть что-то не так.

Покуда тому живописали, как его скормят малахорам, Асгетт, чертыхаясь, протискивалась сквозь частокол коробок, уходящих под потолок. Она с трудом заползла, а иначе это не назвать, в покои: вслед за нею, как мстительный призрак, преследующий своего губителя, всё низвергалось и рушилось, погребая проход под грудой хлама, и это блестящее свинство ещё предстояло разгрести.

Постояв над подношениями с прискорбным видом, Асгетт и Сабари пришли к неутешительному выводу: без подмоги и кувшина здесь не разобраться. Вскоре были созваны все родственницы, чьё общество принцесса могла хоть немного терпеть. Когда собралась группа из пяти девиц, под чутким командованием Митэи дело наконец сдвинулось, пусть и продвигалось не слишком быстро. Ситуацию усложняли посыльные, которые без конца заносили свёртки и сундуки, прибывшие из дальних краёв.

– Касарит пожри их всех, – в сердцах ругалась Митэя, откидывая в сторону очередную стопку платьев.

– Пятнадцатый, – вела счёт Ивилика, кузина из приграничной провинции Таврисы на рубежах княжества Катрат.

На полу, в растущей кучке, оседали баснословно дорогие украшения. Официально дары присылали молодые наследники великих домов. Но, если говорить начистоту, старались их матери: это выдавали письма в стихах, приложенные к шкатулкам.

Самая сладкая доля выпала Сабари: её чуткий нос виртуозно выхватывал спрятанные лакомства, которые тут же бесследно исчезали. Пресное и невкусное она милостиво оставляла остальным в качестве скромной закуски.

Троюродная сестра Митэи, Рóрдис, старательно отодвигала в коридор изящную серебряную клетку с охотничьим соколом подальше от юркой маленькой обезьянки, которую какие-то безумцы умудрились презентовать вместе с пальмой в огромном горшке. Оставалось благодарить богов, что никто не додумался притащить во дворец гнедого жеребца – очевидно, князь вовремя вмешался и пресёк подобные порывы.

Асгетт же кормила камин пустыми коробками и под шумок бросала в огонь всё, что хорошо горело. Поначалу от девушек слышалось слабое возмущение таким расточительством, но по истечении девяти изнурительных часов они умаялись и уже сами с удовольствием пихали в прожорливую топку всё, что попадалось под руку.

С наилучшими пожеланиями служанки и поварихи были одеты, обуты и щедро усыпаны бриллиантами. Кузины тем временем, как стайка сорок, растащили по своим комнатам всё, что приглянулось их взыскательному вкусу. В разгромленной спальне осталось то немногое, что действительно могло впечатлить принцессу. Ивилика молча протянула ей четыре записки, написанные мужчинами постарше и явно поумнее остальных. Послания были короткими, с корявым почерком, но к ним прилагались настоящие сокровища: боевые кописы и ца'трийские ножи. Никаких самоцветов в рукояти и вычурных узоров на лезвии – только чистая, смертоносная сталь. За столь практичный подход дарители заслуживали как минимум личной благодарности.

Из-под завалов Рордис извлекла на свет божий превосходную броню, подогнанную с точностью по фигуре – след стараний Дария. Стоило Асгетт коснуться прохладной бронзы, как разум затопило маревом воспоминаний об их поцелуе. Но душа потянулась к другому: мысли бередил Цина, и от непрошеной двойственности щеки обожгло жгучим стыдом. Не успела она опомниться, как пришли служанки и торжественно, на подушке, подали надушенные солью комнатные туфли из тюленьей белой кожи, доставленные из снежной Илеи.

– В этаком диве только на дно катратских топей идти, чтобы ил к подошвам не лип, – рассмеялась Ивилика, с иронией разглядывая маркую обновку.

– Зато как греют! – возразила Митэя, погладив материал. – Оставляем. И не спорьте.

Всё внимание устремилось на новое даяние, и по комнате пронёсся общий вздох восхищения. Кинжал из закалённого синего льда с рукоятью из клыка полярного волка и накидка из медвежьей шкуры вызвали неподдельный восторг.

– Наши мужи знали, как угодить, – одобрила Рордис, перехватив оружие и примеряясь к его весу. – Это тебе не жемчуг на шею вешать. Тут и польза, и красота.

Из распоротой холщовой сумки, которая застряла между ларцами, Сабари выудила маленькую вещь, бережно завёрнутую в промасленную тряпицу. Съестного внутри не оказалось, и метаморф разочарованно цокнула, бросив находку принцессе. На ладони упал простой, потемневший от времени костяной гребень. На нём не было ни резьбы, ни каменьев, ни позолоты – грубая, топорная работа, вытесанная клинком из плоского ребра буревестника. Зубья были широкими, гладкими, идеально сточенными, чтобы не царапать кожу. Записки не прилагалось, но она узнала почерк: Кана выточил его сам.

Сперва хотелось швырнуть его о стену, чтобы тот в щепки разлетелся. Но пальцы не разомкнулись. Напротив, сжались крепче и сами, помимо воли, прижали гребень к груди, будто он был не предметом, а чем-то живым. Родным.

– Ну всё, подъём, – раздался спасительный возглас жены Миракса. – Пора отужинать, а то вы здесь скоро концы отдадите.

Скептически осмотрев остатки великолепия, Сигюн покачала головой и поманила девиц за собой. Дважды просить не пришлось: подхватив юбки, они припустили к выходу, без зазрения совести обогнав тяжело переваливающуюся беременную женщину.

Пройдя вглубь трапезной, они перешагнули через близнецов, безвременно спутавшихся под ногами. Час был поздний, и под просторными сводами собралось совсем немного оголодавших. Одинокие дворяне из Цэссы и Катрата вяло ковыряли в тарелках, а поодаль, у очага, угрюмо устроилась парочка жнецов. Не переговариваясь между собой и виновато, как нашкодившие псы, они отводили глаза в сторону всякий раз, когда ловили на себе взгляд командира.

Долго не размышляя – а если точнее, не думая вообще, – разгорячённые хмелем девушки перетекли к воинам Долины. От кузин пахло виноградом, легкомыслием и духами, что разом взломало тишину. Нахальнее всех преуспела Сабари: наметив свою беззастенчивую цель, она оперлась ладонью о плечо Тана и опустилась на мягкую подушку по правую руку от него, заставив вздрогнуть от столь откровенной близости.

– Вы и спите в железных латах, командир? А если среди ночи приспичит? Пока вы там со всеми застёжками и карабинами возиться будете, Долину не смоет к рассвету? – завела дружескую беседу Асгетт.

Воины по соседству так и застыли, не донеся ложки до ртов. Тан скривился, будто у него внезапно заныл зуб, но колкость проглотил. Он медленно повернул голову, уставившись на неё с абсолютно пустой, ничего не выражающей физиономией.

– Господа, а в Каменной Долине за произнесённые слова сразу казнят, или вы просто бережёте их на случай, если придётся вымаливать пощаду? – возмутилась Ивилика столь скверным и унылым собеседникам. Она взболтнула рубиновую жидкость в чаше. – От вашего молчания у меня вино киснет!

В звенящей паузе со стороны пустынной делегации упала на плиты вилка. Ликорис и Гаджи не выдержали первыми: прыснув, они покатились со смеху и согнулись пополам. Лавину искреннего хохота не смог остановить ни один увесистый шлепок разгневанной матери, который тут же прилетел им по затылкам.

– Ну-ка притихли, – шикнула Сигюн. – Зачем вы воинов донимаете, бесстыжие?

На мгновение за столом установился относительный порядок, но юную кровь было не укротить. Почувствовав вкус смятения, один из близнецов, тот, что посмелее, состроил простодушную мину и, подперев щёку кулаком, продолжил дело кузин:

– А правда, что в Долине женщин почти нет? Как же вы тогда там... ну, выкручиваетесь?

Вопрос прозвучал до неприличия громко, и дворяне, сидевшие поодаль, поспешили уткнуться в блюда, делая вид, будто их всецело занимает жаркое. Тан опустил кубок. Выражение его лица оставалось непроницаемым, но в глубине зрачков промелькнул опасный, насмешливый огонёк. Он смерил покрасневшего от собственной дерзости юнца и ровным голосом произнёс:

– В таких случаях мы используем хорошеньких мальчиков.

Сигюн, вконец умученная наглыми выходками сыновей, одобрительно хмыкнула – суровый отпор будет им уроком. Наконец-то хоть кто-то осадил негодников, и она не собиралась скрывать удовлетворения:

– Поделом вам.

– А ты... был хорошеньким мальчиком, командир? – порочно прошептала Сабари ему на ухо.

– К счастью, мордой не вышел, – отозвался мужчина, и в низкой интонации проскользнула насмешка над самим собой.

– В потёмках будешь вполне хорош, – вынесла вердикт Асгетт и, покончив с перебранкой, принялась за остывающий ужин.

– А где же преемник Шаха, позвольте спросить? – попыталась сбить градус неловкости Митэя.

– Отдыхает, – ответил Тан, в последний раз посмотрел на присутствующих и дольше всего задержался на принцессе.

«Копия Цины», – отметил он про себя, и, кажется, начал что-то понимать. Мысль была ещё зыбкой, точно туман, но уже крепко цеплялась за сознание, не желая отпускать. Поспешив закончить с перекусом, командир поднялся. Не доев, встали остальные воины и, скрипнув бронёй, последовали за ним.

Когда увлекательное занятие скрылось в галерее, оживление быстро утихло. Девицы предпочли разойтись, малодушно рассудив, что с остатками подарков можно будет покончить и завтра. В покоях воцарился блаженный уют и полумрак. Некогда буйный огонь теперь едва тлел, отбрасывая на стены причудливые дрожащие тени.

Асгетт с наслаждением вымылась, соскребя с себя сегодняшний день. Сабари, которая уже успела уютно свернуться на постели, не избежала строгой участи – принцесса заставила её подняться и заняться тем же. Оставшись наедине, она бросила в угасающее пламя ещё несколько упаковок и, расчистив простор у туалетного столика, взяла гребень Каны и принялась за волосы. Размеренные движения зубьев от корней к кончикам приятно баюкали: вскоре из отражения на неё воззрилось лицо – бледное, утомлённое суетой, но довольное.