Венец из Пяти Ветвей

Шлепок по раскрытой ладони заставил его отдёрнуть пальцы.

– А ты не лезь и перестань меня толкать.

Словно неразумные дети, они чуть ли не сошлись в схватке за измятый кусок плотной бумаги. Шкура съехала с плеч девушки; оба безнадежно перепачкались в серой графитовой пыли, а истерзанный набросок лежал между ними на грани уничтожения, брошенный и забытый. Перед камином глаза цвета полированной меди встретились с багрянцем запёкшейся крови, сцепившись в неотрывном безмолвии.

– Упрямая... – глухо прорычал Цина, отчаянным усилием воли удерживая взгляд на её лице и заставляя себя не смотреть на голое женское тело, омытое мягким светом.

– Ты вполне способен составить мне конкуренцию, – отозвалась Асгетт, насмешливо склоняя голову набок. – Давай попробуем заново.

Она потянулась к стопке чистых листов, вытащила два и, легко разломив графитовый стержень на равные части, бросила их ближе к камину. Сама же Асгетт без малейшего стеснения разлеглась на ковре навстречу жаркому огню и приглашающе похлопала ладонью рядом с собой.

Цина, затеявший это вовсе не царское занятие исключительно ради того, чтобы отвлечься от вида соблазнительной красавицы, теперь с обреченным стоном опустился рядом. Задевая её плечо собственным, он замер, совершенно не понимая, каким образом докатился до подобного фарса, и принялся соображать, что именно теперь рисовать.

– Нарисуем коня. Посоревнуемся, у кого выйдет лучше.

– И какова же награда победителю? – поинтересовался он, скептически разглядывая обломок грифеля.

– Награда исключительно в устной форме, жнец. Если одолеешь меня, я так и быть признаю вслух, что ты молодец, – с лёгким высокомерием изрекла Асгетт, слишком отчетливо помня, какой катастрофой обернулась их прошлая игра.

– Цина.

Принцесса на миг застыла, недоуменно моргнув и чуть отстранившись от бумаги:

– Что?

– Это моё имя, – терпеливо, по слогам пояснил он с таким видом, будто вёл беседу с безнадежно слабоумной.

– Знаю, память при мне. И что прикажешь мне с этим делать? – с тонкой иронией поинтересовалась Асгетт, изогнув бровь.

– Просто называй меня так, – негромко, с неожиданной трещиной в голосе произнёс Цина, пристально заглядывая ей в глаза, начисто смыв с себя спесь.

Равнодушно пожав плечами, Асгетт отвернулась и снова принялась за прерванную работу. Жнец, истолковав этот жест как молчаливое согласие, не стал отставать и тоже навис над листом. Словно нерадивые адепты на строгом экзамене в академии, они украдкой косились в рисунки друг друга, пока покои не взорвали первые приступы хохота.

Принцесса с явным упоением выводила породистого жеребца, не забыв при этом наградить его мужским достоинством весьма внушительных размеров. У наследника Долины вышла убогая кляча – древняя, заморенная пахотой в поле и прибитая горькой, беспросветной лошадиной долей.

Теперь они без зазрения совести лезли в наброски соперника, наперебой добавляя самые нелепые детали. Рядом с заморенной кобылой появился пьяный крестьянин с бочкой эля, на что Цина тут же ответил фигурой румяной девки в сарафане, бесстыдно задирающей подол и щеголяющей пышной, необъятной грудью. На гордого жеребца Асгетт взгромоздился тучный покойный Император – царство ему вечное, едва не ломающий хребет бедному животному. В отместку принцесса пририсовала у копыт коня целый отряд грозных жнецов в литых масках, которые, подобно жалким нищим, с протянутыми руками клянчили у государя медную монетку.

Огонь в очаге постепенно угасал. Спасаясь от подступающего холода, они укутались в одну шкуру на двоих. Асгетт непрестанно и недовольно цокала языком, сетуя на то, какой Цина ледяной, и настойчиво требовала, чтобы он поднялся и принёс одеяло. Веские мужские доводы о том, что это вообще-то его личные покои, тут же разбились о девичье замечание: его здесь то, что смывается в сточную чашу купальни. Однако, с грехом пополам поделив скудное пространство перед остывающими углями, наследники престолов увлеченно прорисовали до первых рассветных лучей. Там же они и провалились в сон от изнеможения, прижавшись вплотную, пока живые тени бережно укутывали две пары сплетенных ног, которым не хватило меха.

В таком виде их и застал повелитель Каменной Долины, переступивший порог, чтобы проститься с нареченным преемником перед дальним походом. Облокотившись о косяк дверного проема, Равель с изумлением взирал на открывшееся зрелище: разбросанные по полу испорченные листы, потухший очаг и сплетенные в объятиях тела.

– Совсем как дети, – со снисходительной усмешкой прошептал он.

Бесшумно приблизившись к спящим, Шах опустился на одно колено рядом с Циной. Заботливым движением он подоткнул шкуру с краев, перекрывая доступ сквознякам, и провёл ладонью по растрепанным волосам внука, с трудом подавляя желание придушить его прямо на месте. Проглядеть чужие шаги, не проснуться от отчетливого скрипа тяжёлой двери, да вдобавок додуматься разделить ложе с принцессой – столь вопиющая беспечность явно свидетельствовала не о великом уме.

Поднявшись, Равель вышел в коридор. Будить и тормошить мальчишку он не стал: тот за вечер влил в себя куда больше крепкого алкоголя, чем старый правитель, и воскресить его сейчас не удалось бы никакими силами.

– Тан, – негромко подозвал он воина.

На зов немедленно выступил командир «Железных Грифов» – отряда, чья слава ковалась в самых гибельных схватках. Матовая вороненая броня военачальника казалась продолжением тела, а наплечники скалились литым золотым оперением, перехваченным на стыках пластин на манер хищных птичьих крыльев.

– Мой Шах, – Тан склонил непокрытую голову, и металл его оплечий отозвался скрежетом.

– Цина остаётся на твоем попечении, – распорядился Равель, не замедляя шага. – Обеспечь ему полный покой до полудня. И проследи, чтобы накрыли сытную трапезу. Мяса и горячего бульона пусть подадут вдвое против обычного.

– Наследник не выйдет проводить вас к парадному выезду? – сдержанно уточнил Тан, держась на полшага позади владыки.

– Я не умирать ухожу, чтобы устраивать из моих проводов священный ритуал.

Командир вновь поклонился, подчиняясь приказу. Роль сиделки при своенравном мальчишке претила суровому воину, однако никто не справился бы с ней надежнее. Тан слишком хорошо помнил ту ночь, когда дворец захлебнулся в мятеже: именно он, ломая строй предателей, волоком тащил обезумевшего от ужаса Цину сквозь гарь и резню. В тот памятный час волчонок умудрился вцепиться в руку спасителя — да с такой дикостью, что пробил зубами и толстую воловью перчатку, и стальное сочленение наруча.

– И проследи, – понизил голос Равель, – чтобы тайна пребывания принцессы осталась нерушимой. А когда наглец протрезвеет, вправь ему мозги: повторит подобное – и я лично поволоку его к венцу, оставив куковать в этих чертогах без прав, раз не умеет пользоваться свободой.

Тан поморщился – не от отвращения к порокам господ, а от предчувствия той неблагодарной работы, которую теперь предстояло разгребать в одиночку, да от чистой злости на ворох свалившихся бед.

Цина выкинул скверный фортель: раньше щенок не страдал сантиментами и вышвыривал девок из спальни сразу после забав, не позволяя им задерживаться. Столь резкий заскок в повадках настораживал, ломая привычный порядок вещей и суля новые опасные хлопоты. Тем более что нынешняя девица была не безымянной наложницей, а птицей совсем иного полета, способной утянуть за собой на плаху любого.

Впрочем, куда большее раздражение вызывала стража. Караул разложился подчистую, сдав пост без единого выстрела арбалета: солдаты обеих сторон – и его собственные, и катратские – бесстыдно упились до беспамятства и теперь позорными кульками валялись по углам переходов. Какая преступная глупость толкнула их опустошать кувшины, военачальник выяснять не собирался. В его внутреннем слуху отчетливо грезился свист сыромятных плетей, что уже скоро вспорют нерадивые спины.

Проводив правителя до галереи нижнего яруса и обменявшись с ним на прощание парой скупых, отрывистых фраз, военачальник вернулся назад. Не доверяя захмелевшим подчиненным, Тан лично встал заслоном у покоев молодого преемника и, застыв у кованых створок недвижимым изваянием из чёрной стали и золота, превратил порог в непреодолимую стену.

Вскоре раздался отзвук поступи. Из-за поворота неторопливо выплыла высокая фигура: волосы гостя отливали синевой, а белесые радужки напоминали дно выжженных соляных озер. Он двигался плавно, точно на пробу щупая пространство каждым шагом, и держал путь прямиком к военачальнику.

– Доброго тебе утра, доблестный муж, – раздался переливчатый голос, в котором звенела притворная сладость.

Мускар подошёл почти вплотную, сокращая разделявшее их расстояние.

– Дозволишь ли узнать о самочувствии моего драгоценного друга? Признаться, вчерашнее пиршество зашло слишком далеко: я безбожно напоил его и теперь всей душой переживаю о здоровье юного господина.

Командир не сводил с заклинателя испытующего взгляда, по крупицам собирая в памяти вчерашний разгул. Иноземец осушал кубки наравне с самыми выносливыми собутыльниками, но сейчас в его осанке не читалось ни малейшего следа хмеля – верный признак, что в серебряной чаше плескалась родниковая вода. Следом всплыла и куда более скверная догадка: кто ещё в замке обладал силой столь бесследно сморить сном отборную стражу? Проклятый чернокнижник, судя по вчерашней дерзкой выходке с магами князя, питал к подобным пакостям искреннее пристрастие.

– Господи-ин... спит, – процедил Тан, и низкий, вибрирующий рокот больше походил на предупреждающее шипение растревоженной степной кобры.

– Чудесно, – Мускар вскинул раскрытые ладони, сделав вид, будто покоряется воле стража и готов отступить на шаг назад. – В таком случае, быть может, наша драгоценная принцесса ненароком пробегала мимо вашего бдительного ока?

На тонких губах заклинателя расцвела ядовитая, сочащаяся скрытой насмешкой улыбка, выдававшая его осведомленность.

– Нет, – наотмашь отсек Тан, глядя в соляные глаза и не дрогнув ни единым мускулом. Ложь сорвалась с языка без сомнений или запоздалого укора совести.

– Наверняка воспользовалась привилегией, дарованной нашим владыкой, и теперь всласть упивается одиночеством, – задумчиво протянул он, растягивая гласные с издёвкой. – Ну что ж... Не смею более докучать. Неусыпной вам службы.

Мускар отвесил нарочито небрежный поклон и заскользил прочь. Тан неотрывно провожал взглядом удаляющийся силуэт, пока полы одеяний мужчины окончательно не скрылись за поворотом. Лишь тогда он позволил себе разжать сведенные судорогой челюсти и со свистом выдохнуть.

Ярость клокотала в груди: с шахова внука, столь щедро подложившего верной страже эту визгливую свинью, командир теперь твёрдо вознамерился содрать поганую шкуру.

Медленно, старательно и непременно заживо.

Глава 25

Интерлюдия

Предрассветный сон рассеялся от тревожного набата, доносившегося с дозорных башен. Потеряв покой, ришарх, уподобившись в гневе своём свирепому лешему, поднялся со смятого ложа. Ступая босыми стопами по хладному камню, он подошёл к подоконнику и с силой сорвал плотную портьеру: в опочивальню тут же хлынул унылый, блеклый свет занимающегося дня.

Началось. Кованая поступь легионов Вархи эхом разносилась по широким проспектам столицы, вздымая слежавшуюся пыль мостовых. Однако не они были главными гостями – Бездна пришла в движение. Разверзая чёрные провалы и вспарывая гранит площадей, она исторгала из своей утробы армию неописуемых чудовищ, чей вид отвергал законы мироздания.

Существа, некогда относившиеся к человеческой расе, после веков заточения и спайки под землёй, теперь походили на бесформенные комки слизи, туго перетянутые вздутыми жилами, будто кисель, забитый в коровьи кишки. Лишенные глаз, ушей и носов за ненадобностью, исчадия читали мир по эманациям страха. От былого облика им остался горизонтальный разрез пасти, рассекающий всю морду, да длинные, узловатые культи, бороздившие взрытую щебёнку.

Горожан заблаговременно заперли в жилищах, под страхом немедленной расправы запретив приближаться к зашторенным оконным проёмам. Разворачивающееся на опустевших улицах таинство предназначалось только для круга посвященных: сподвижников и особо ценных слуг, чья преданность гарантировалась лишь меткой.

Руку пронзило спазмом, дыхание перехватило, и вспыхнувший в толще плоти зов печати не оставил выбора. Не тратя мгновений на сборы, ришарх плотнее запахнул ткань плаща и торопливо покинул своё убежище. Спустившись, он предпочёл затеряться в рядах позади всех: в непосредственной близости мелко дрожали некогда надменные представители имперских советников и постаревшие в походах военачальники. Они без сомнения продали свою суть, предали собственный род и покорно отдались во власть скверны ради шанса уцелеть. Ни единый из них не обнажил меча и не созвал воинства в защиту законного принца, променяв былую честь на сытость и иллюзию безопасности.

«Люди... – с презрением подумал ришарх, пока оглядывал съежившееся сборище. В коротком слове уместилась вся ненависть к их слабости.

На обагренный заревом дощатый помост словно в трансе, поднялся владыка Вархи. Опустившись на колени у края зияющего зева преисподней, он по доброй воле распахнул душу навстречу Бездне, позволив овладеть разумом и использовать гортань как безвольное орудие. Когда властитель вновь выпрямился во весь рост, взгляд его уже не принадлежал человеку: глазницы заволокла седая муть и тишину разорвал потусторонний, скрежещущий гул, волной прокатившийся над склонёнными головами.

– Ве-е-рность в заме-ен на жи-изнь... Пра-авильное реше-ение, – сипело из его уст.

Присутствующие уставились на него, и животный кошмар в их очах спорил с больным, экстатическим раболепием. Лизоблюды молились, чтобы невидимая госпожа, глаголющая чужим языком, одарила их милостью и вознесла над прочими созданиями, передвинув на ступеньку повыше у кормушки нового мира. Ришарх осклабился. Поистине, неразумные овцы.

– Я да-ам ша-анс дока-азать сми-ирение и возна-агражу-у, – каждое слово сочилось медленно, подобно смоле.

Затаив дыхание, толпа жадно ловила каждый тягучий звук, однако остекленевший взгляд одержимого уже потерял к ней интерес: мёртвый фокус сместился на ришарха.

– Мне-е ну-ужны де-ети Но-очи и Со-олнца...

Аконитовый огонь зрачков не дрогнул под давлением, но толку в том не было. Тварь нацелилась на Саривию, уготовив ришарху сомнительную честь: роль первой скрипки в авангарде. Приказ проник под кожу, растекаясь по сосудам жгучим свинцом. Сила Бездны сковала волю и призыву невозможно было противиться.

– Че-ерез три-и за-аката.

Незримая госпожа разом оборвала связь, покинув смертную оболочку. Лишившись потусторонней опоры, властитель Вархи мешком рухнул на помост, втягивая ртом воздух. Впрочем, морок отступил на диво стремительно: судорога разжала сведенные мышцы, а мутный взгляд обрел былую резкость за пару ударов сердца. Подобная сноровка выдавала отточенную привычку – он далеко не в первый раз даровал свою плоть и разум на растерзание.

Быстрым, обманчиво мягким шагом ришарх вернулся в покои. Внутри бушевало пламя, требовавшее немедленного разрушения: в стену полетел ломберный столик, следом за ним – резное кресло и инкрустированные безделушки. Он беспощадно крушил обстановку, пока пространство не превратилось в руины и остановился лишь когда сбитое дыхание выровнялось, а пол сплошь покрылся острыми щепами и крошевом цветного стекла. Ярость на неодушевленные предметы иссякла. Настала очередь податливой плоти.

Двери в спальню принцессы распахнулись от удара: ришарх влетел внутрь, заставив створки с грохотом отскочить от кладки, выбивая облако каменной взвеси. Сжавшись в дрожащий комок на полу у изножья кровати, перепуганная пленница инстинктивно пятилась назад, не в силах отвести взор от наступающего монстра.

Он сократил дистанцию в один бросок и его рука сжала девичий подбородок, царапая кожу когтями и заставляя смотреть вверх. Ришарх неподвижно нависал над ней, выжидая, когда она перестанет биться в истеричном припадке.

– Шайли́н, – ударил сверху его голос, заставив девушку оцепенеть. — Скажи мне, ты хочешь выжить?

В ответ принцесса забилась в истерике пуще прежнего. Её рыдания и попытки вырваться испытывали на прочность и без того скудное терпение господина. Поняв, что слова здесь бессильны, он для отрезвления нанёс пощёчину.

– Ответ! – рявкнул он, и от звериного рыка, казалось, содрогнулись стены.

Отчаянно закивав, Шайлин захлебнулась новыми слезами, окончательно сломленная его напором. Она съежилась, прижимая ладонь к саднящей щеке, будто пытаясь защититься от новых нападок. Ришарх медленно опустился на корточки, и его пальцы вновь капканом сжали её лицо.

– Будь послушной, принцесса, – тон был тихим, разительно контрастируя с грубой хваткой. – И делай в точности так, как я говорю.

* * * * *

Укрывшись от бесконечной суеты в дальнем крыле, Кана замер возле мраморного фонтана. Мелкие брызги оседали на коже, принося кратковременное облегчение воспаленному разуму. Мужчина бездумно опустил руку в водоём, позволяя воде омывать пальцы; край рукава уже наполовину скрылся в прозрачной глади и насквозь пропитался влагой. В прохладе и монотонном шуме падающих струй крылось умиротворение, которого ему так не хватало.

Приказ о временном отстранении от должности телохранителя прозвучал как удар. Князь облёк своё решение в удобную форму заботы, сославшись на состояние воина: якобы после устроенной бойни ему требовался длительный покой для исцеления. Вот только защитник принцессы не был наивным юнцом, чтобы купиться на фальшивую снисходительность. Он слишком хорошо знал изнанку и без труда разгадал подлинные причины, по которым его решили убрать подальше от наследницы.

Скованный строгим запретом исполнять свой долг и выходить на тренировочный двор, Кана был вынужден коротать часы за созерцанием декоративных рыб и бесконечным сном. Кажется, за все прожитые века он ни разу не отдыхал так долго. Но накопившуюся, бурлящую в крови энергию приходилось глушить долгим, совершенно бессмысленным хождением из угла в угол.

Трижды за время своих бесцельных скитаний он наткнулся на Сабари. Одарив его смешком и надменным оскалом, она всякий раз гордо удалялась прочь, плавно виляя хвостом. С Воронёнком же он пересекся не менее семи раз, и это уже походило на пытку. Назойливый заклинатель явно преследовал его, и в напряженную спину воина то и дело летели обрывки фраз – Мускар отчаянно пытался навязать беседу.

Кана на дух не переносил синевласого выскочку, как и любого скользкого чародея, чьих сил хватало удержать в руках лишь перо, усыпанный каменьями кинжал да собственный хер. А может, судя по блудливому нраву, и не только собственный – поди разбери.

Пытаясь избавиться от нечистых мыслей, Кана кружил по дворцовому комплексу, отдавая предпочтение крылу принцессы. На то имелись свои причины.

В первую очередь, здешние коридоры познали пустоту: минувшей ночью нерадивые стражи слишком усердно приложились к поилу, хлебая за здоровье будущей правительницы. Теперь же впору было поднимать кубки за самих охранников, коих в данный момент секли плетьми на главной площади.

Во-вторых, Кану петлёй душило желание поговорить с Асгетт. Ему нужно было объясниться, или хотя бы попытаться. Но он, пободавшись сам с собой с полчаса, так и не сыскал смелости коснуться двери.

– Наверняка её высочество сейчас отсыпается, – пробормотал он, находя оправдание своей нерешительности.

Пожалуй, в своих догадках Кана был прав: принцесса и правда безмятежно отсыпалась, вот только совсем не там, где он предполагал. Истина оказалась причудливее всяких домыслов...

Предрассветная стужа незаметно отступила, освободив место липкой духоте. Меховая шкура давно лежала бесформенной грудой в ногах, но ни одно шевеление не нарушило их близости – два тела всё так же оставались сплетены воедино.

Первым из забытья вынырнул Цина. Он застыл, осознав, что его рука собственнически покоится на девичьем бедре, а лицо зарылось в копну разметавшихся волос. Как он вообще умудрился докатиться до подобного безумия? И, главное, что ему теперь со всем этим делать?

Алые глаза пристально скользнули по изящным изгибам, подмечая каждую деталь: Асгетт сжалась, свернувшись гибким клубком, в точности как задремавшая дикая кошка. Осторожное прикосновение пальцев к её тёплой коже странным образом смыло все тревоги. В этот миг стало совершенно плевать и на Шаха, чьё отбытие он так беспечно пропустил, и на неловкие объяснения, которые неизбежно придётся давать, когда она проснётся.

Глубже зарывшись лицом в шёлковые локоны, он позволил себе слабость и с наслаждением вдыхал запах, чувствуя, как мысли затягивает сладкая дремота. Возможно, ему удалось бы уснуть вновь, но слух уловил помеху: в дверь ударили тихонько, нарочно оберегая покой спящих, но довольно явственно для того, кто уже бодрствовал.

Подавив раздражение, Цина бесшумно поднялся и бережно натянул край шкуры на плечи принцессы, прикрывая её со спины. Стараясь не скрипнуть створкой, он приоткрыл её и тут же слегка опешил от неожиданности. За порогом стоял Тан – мрачный, злющий как цепной пёс, метая взглядом громы и молнии, с увесистым подносом, уставленным исходящими паром блюдами.

– Буди её высочество, – сдавленно, почти не разжимая губ, бросил Тан и всучил ношу Цине. – Накорми досыта, закутай в плащ и выставь отсюда незаметно. А после мы сочтёмся.

Иллюзий питать не приходилось: свирепый командир Железных Грифов вознамерился втоптать незадачливого наследника Долины в каменные плиты. Вся затаённая ярость воина сквозила в побелевших скулах и стиснутых челюстях, предвещая сокрушительную бурю.

Осознание близкой расправы пробудило в нём не страх, а озорство. Руководствуясь каким-то безрассудным упрямством, Цина принял поднос, одарил стража усмешкой и во всей своей наготе демонстративно захлопнул створку перед Таном. Послышался придушённый, полный бешенства вздох. Понимание, что выходка вызверила командира ещё сильнее и подписала Цине окончательный приговор, сейчас только раззадоривало.

Умостив сытный завтрак на столике, Цина аккуратно придвинул его к расстеленному ковру. Принцесса от столь бесцеремонной утренней возни недовольно зашевелилась и приподнялась на локтях, щурясь от света.

– Поднимайся, девочка. Нужно поесть.

Асгетт уткнулась лицом в ворс ковра и пробубнела что-то невнятное, наотрез отказываясь шевелиться. Цина снисходительно хмыкнул и, нависнув над ней, перехватил девичье запястье и с усилием потянул на себя. В ответ на него тут же обрушился целый шквал проклятий, но сопротивление оказалось бесполезным: рывком усадив её и склонив почти вплотную к тарелке, он с упоением протянул:

– Ну же, приступай. Или тебя с ложечки покормить?

– Гадёныш, – прошипела Асгетт, с вызовом вскинув подбородок. – Ну давай, покорми, великий Шах, раз уж так приспичило.

Подобной прихоти нянчиться с ней Цина вовсе не лелеял. Но что-то заставило его принять игру: усмехнувшись про себя, он опустился на колени подле неё, уверенным движением зачерпнул ароматную похлёбку и с насмешливым спокойствием протянул прибор к её рту.

– Горячее, подуй, – потребовала она, хлопая длинными ресницами с нарочитым возмущением.

– Какая капризная. Сама дуй, – парировал Цина, удерживая ложку у лица.

Асгетт спорить не стала и набрала в грудь побольше воздуха – да дунула с таким усердием, что горячий суп веером брызг окропил обнажённую грудь не ожидавшего подвоха жнеца.

Цина прикрыл глаза, чувствуя, как капли стекают по коже, пока принцесса наслаждалась произведённым эффектом.

– Рубашку принести вытереться? – с невинным видом поинтересовалась она, с трудом сдерживая победную улыбку.

Он не повёл и бровью. Взгляд его потемнел, став предельно внимательным и не сулящим ничего хорошего.

– Слизывай, Асгетт, – совершенно серьёзно заявил он, сокращая между ними расстояние.

Тени густыми клубами взметнулись у входа, быстро затягивая комнату непроницаемым куполом. Внешние звуки разом отрезало – остался лишь мир, где не существовало никого, кроме них двоих. Асгетт, отбросив всякое смущение, подалась вперёд. Кончик её языка скользнул по крепкому торсу, и тут же её колено упёрлось ему в бедро.