Венец из Пяти Ветвей

Valeriya Panchuk

Венец из Пяти Ветвей

Глава 1

Примечание автора: летоисчисление и взросление рас в данном авторском мире отличаются от человеческих. На момент событий первой главы возраст главной героини по меркам её расы соответствует полному совершеннолетию.

Бесшумно семенивший следом пёс укоризненно поглядывал на хозяйку подёрнутым белёсой мутью глазом.

— Сколько можно... тут шляться? — хрипло выплюнул он, едва ворочая челюстью. — Я на этом свете застрял надолго, и поверь, видел немало скудоумных. Но такой редкостный дар находить гнусь и с разбегу прыгать в неё без раздумий даже мне не постичь.

— Тут ты, конечно, откровенно лукавишь, — заговорщически прошептала она, упрямо вглядываясь в колыхающийся на склонах сумрак.

Пёс глухо рыкнул в ответ, но спорить не стал. Когда-то эта неугомонная разве что за шиворот не вытащила несчастного с вязкого дна, где тот привык коротать вечность. И теперь он расплачивался невесть за какие грехи, покорно вышагивая вслед за ней по беспросветным тропам её безрассудства.

Сухой вереск ломался под ногами, и хруст эхом разносился по холмам. Серая глушь северных границ наконец сменялась знакомыми ориентирами, и странствие, казавшееся бесконечным, подходило к концу.

Они вошли в Ямы — приют для отребья, что стекается сюда, как дождевая вода в сточные канавы. Дом для отверженных, спасающихся от чумы и войн, стирающих державы, подобно тряпке, смахивающей пыль. И прибыльная нора для ублюдков, набивающих мошну в этом гиблом месте.

В удушливом полумраке, пропахшем дешёвым сивушным спиртом и нечистотами, шла бойкая торговля. В утеху похотливой толпе продавали женщин, детей отдавали в рабство, а юнцов и мужей гоняли на арены — или, как тут говорят, в загоны для скота. Ни законов, ни чести. А в логове, где нет праведы, подобная дрянь плодится с усердием трупных мух на солнцепёке.

Они уже тут бывали, но от увиденного челюсти вновь сжимались до противного скрежета. Дым костров, в которых жгли отходы, выедал глаза, а под ногами хлюпала вечная, незамерзающая жижа вперемешку с помоями.

Одно приносило отраду: несуразную компанию, состоящую из девицы и собаки, по пути не трогали. Правда, назвать её девицей было сложно, а счесть собакой её спутника — ещё сложнее.

Сквозь прорехи прожжённого плаща виднелись обтянутые пергаментной кожей ключицы да костлявые плечи. Лицо скрывал глубокий капюшон, из-под которого тускло мерцал безучастный, мертвенный взгляд. А рядом плелось нечто, словно пережёванное и выплюнутое Бездной. Животное волочило тонкие длинные лапы, неестественно выгибавшиеся в суставах, и поджимало лысый хвост. Морда казалась слишком вытянутой, почти птичьей; свалявшаяся шерсть шла проплешинами и сочащимися язвами, а помутнённый глаз дико косил в сторону.

Им никогда не доводилось видеть настоящих собак — эдакая незадача. Подобного попросту не пробегало в их родных краях. А в землях дальних, в коих им довелось побывать, всех домашних зверей давно сожрали твари позубастее. Сверяясь с пожелтевшими страницами старых фолиантов, буквально из дерьма, гниловодья и хвороста им удалось слепить что-то отдалённо напоминающее пса. Вышло откровенно плохо, но результат безмерно радовал.

Созданное наспех недоразумение вызывало жалость даже у бездушных палачей. Местные громилы навязывали пособничество не из-за присущей им жестокости, а от не пойми откуда возникшего милосердия к умирающей животине. Прокажённые, любившие цепляться за полы плащей заструпевшими руками и выть, прося монетку, при виде пса испуганно шарахались. Они обходили их десятой дорогой, боясь подцепить от чудовища заразу пострашнее собственной.

Ещё забавнее была реакция местной публики на её облик. Заморенный видок играл ей на руку.

Наёмники с трофейными головами, покачивающимися на поясных ремнях, со вздохом протягивали медяки и заветренные куски солонины, жалея убогую бедолажку.

Насильники, только слезшие с удушенной в порыве страсти бабы на обочине, и вовсе брезгливо отворачивались. Они мысленно прикидывали, что та, мёртвая, ещё достаточно свежа и вполне послужит до утра, а с этой бродяжки поиметь абсолютно нечего. Выглядела она так, словно её уже поимел добрый десяток мужей до них. Вместе с псиной, судя по всему.

Подобное положение дел удовлетворяло в полной мере. Покой — достойная плата за кроху чужого отвращения.

Внимания хватало дома, где заживо хоронили в шелках и золоте. Как наяву предстала сцена: тётка с остервенением тёрла её разбитые костяшки грубой ветошью, вычищая багровые сгустки из-под сорванных ногтей.

— Учись не только клинком махать, но и говорить под стать положению, — процедила Артра, игнорируя шипение племянницы. — Слово режет не хуже стали, и, в отличие от оружия, оно не марает рук.

От бесконечных нравоучений перекорёживало, и потому девушка не просто приняла правила игры, но и попутно переписала их под себя. Своим языком она овладела настолько искусно, что несчастным родичам пришлось в спешном порядке созвать в наставники лучших воинов из всех пределов — только бы девчонка наконец умерила красноречие и занялась делом.

Размышления прервал нарастающий гул, и земля застонала под тяжестью приближающейся напасти. Клоаки, казавшиеся ленивым болотом, взорвались воплями. Народ хлынул лавиной, снося всё на пути. Торговцы в панике бросали потрёпанные палатки с товаром, наёмники, не оглядываясь, сбивали с ног и топтали немощных, а шлюхи с визгом забивались в узкие щели между трухлявыми досками, ладонями заглушая всхлипы.

Двое путников оказались прижаты к сырой стене на перекрёстке, лицом к лицу с марширующим строем. Воздух стал невыносимым: веял могильным дыханием, застревал в горле колючим крошевом и обжигал лёгкие. Запахло потом, гарью и старой кровью.

В Ямы пришли жнецы.

Чувство неконтролируемого восторга затопило изнутри, вытесняя остатки здравого смысла. Она давно мечтала сразиться с элитой ойкумены и шкурой проверить их мастерство, которое так любили хвалить наёмники Вольных земель. Теперь живые легенды шли прямо на неё. Какая удача.

Воины из Каменной Долины мерно ступали ровным рядом, занимая всю ширину улочки. Матовая чёрная броня впитывала в себя скудный свет тлеющих костров, а лица скрывали литые безликие маски, из-под которых не доносилось ни звука. Вокруг кованых сапог клубилась и расползалась по чавкающей грязи магия, похожая на дышащую, голодную копоть.

Раз уж порождения ночи явили себя бренному миру, стало быть, пришло время жатвы. Они преодолели путь вовсе не ради праздных утех в зловонных притонах. Целью были души.

Из-под капюшона на них уставилась девица, в которой не было ни намёка на инстинкт самосохранения. Напротив, губы её растянулись в хищной улыбке. Она изучала идущих навстречу титанов, как опытный охотник, выбирающий в стае самую сильную добычу. Подмечала ширину плеч, безупречный баланс брони и плавные движения, сквозь которые ртутью текла и пульсировала тьма.

Слухи гласили, что под личинами скрываются выродки, чьё естество оскорбляло изящное благородство её расы. Молва приписывала им бельма, залитые кровью, и, какая нелепость, тупые, плоские зубы без единого клыка. Настоящее породное непотребство. Она подавила вздох: вот бы взглянуть на это диво.

Вдруг пёс встрепенулся. Косоглазый комок из палок сообразил то, чего в своём восторге не учла хозяйка. Он резко вцепился в плащ и со всей дури потянул её вглубь переулка. Но малодушное дезертирство было не в её духе. Наглядевшись на жнецов в упор и изучив доспехи с пят до макушки, она сделала лишь один шаг в сторону, увлекая за собой упирающуюся собаку. Движение вышло подчёркнуто небрежным, выказывающим исключительно милость к заплутавшим, а вовсе не попытку выторговать себе жизни.

Шедший во главе отряда командир приостановился, обратив внимание на странную парочку. Сквозь прорези маски промелькнуло недоумение.

«С псиной-то всё понятно, — подумал он, глядя на дёрганую тварь, настырно тянувшую девку за тряпки, — там веслом мозги отбили. А с этой что не так? Стоит как на рынке. Настолько блаженная, что гибели не боится?»

Мужчина на мгновение задержал на ней тяжёлый взор, клеймя нищенку как особенно противную язву на теле, но тратить время на юродивую не стал. Бесполезная.

Он ощущал усталое раздражение. Ненавидел эту мшару и испытывал ещё большее омерзение, касаясь руками сброда, который ставил вровень со скотиной. Но дед, как и всегда, находил извращённое удовольствие в том, чтобы наказывать преемника подобными заданиями. Старик заставлял его лично погружаться в скверну вместо челяди, чьей обязанностью было рыться в отбросах. И потому приказ выполнялся с той же неохотой, с какой сытый, холёный кот, привыкший к тёплому очагу и свежему мясу, вынужден ловить помойных крыс в подворотнях.

Обойдя замарашку, отряд продвинулся вглубь Ям, оставляя за собой обезображенные тела. Завидев молчаливую процессию, встречные бросались наутёк, едва не выплёвывая лёгкие от натуги. Но образ диковинной особы и «милого» пёсика никак не выветривался у бойцов из головы.

— Что это было? — раздался голос идущего следом соратника. — Псина явно из Бездны вылезла, а девка — из мест ещё поглубже. Глаза пустые, улыбка — как у бешеной.

— Потаскал, может, кто из местных, вот в себя и не пришла, — бросил командир в ответ, не замедляя хода.

Однако сам он, вопреки уставам и многовековой привычке, бегло оглянулся. Прежде командир никогда себе такого не позволял. Но сейчас что-то под бронёй упрямо скреблось и требовало повернуть назад.

В облике оборванки всё было в корне неправильно. Нищие не таращятся на воинов Долины так, будто прикидывают, насколько глубоко можно всадить им клинок в сочленения доспехов, упоительно наслаждаясь самой перспективой. Отвернувшись к дороге, он мысленно пообещал себе запомнить забытый богами переулок.

Отряд почти скрылся за поворотом. Девица, пока они миновали развилку, даже не подумала отвернуться. Более того, она бесстыдно принялась разглядывать воинов сзади, оценивая мощные спины — и не только их, — обтянутые кожей и бронёй, жадно смакуя безукоризненную выправку уходящего строя. Проводив взглядом монументальное действо, она похлопала по голове пса и тихо, заливисто рассмеялась. О, эта прогулка определённо становилась одной из лучших.

Подмигнув плешивому другу, девушка ловко уцепилась за край низкого навеса и слитным кошачьим движением взмыла наверх. Она кралась по хлипкому настилу покосившихся лачуг, где гнилые балки охали под каждым шагом, выдавая похожие на проклятия скрипы, с высоты следя за тем, как работают жнецы. Антрацитовая сталь рассекала плоть и, окрашиваясь багрянцем, впитывала вспышки. Должно быть, так они забирали души на корм их богине.

— Пойдём-ка отсюда. Мы уже достаточно насмотрелись, — проворчал пёс снизу.

— Подожди. Мне интересно, — заворожённо прошептала она.

Фигуры стелились по переулкам и направлялись прямиком к хижине ведуньи, где под дырявой кровлей пахло сушёной полынью, а у очага было так уютно пережидать затяжные бури во время вылазок. И сейчас ей совсем не нравилось, как сыновья ночи обступали знакомый порог.

Старая корга Квира отличалась невыносимой брюзгливостью, но за щедрую плату неизменно выделяла постоялице натопленную комнату. Девица рассчитывалась не скупясь, поэтому они сносили общество друг друга, выстроив в итоге весьма своеобразное взаимопонимание. На первый взгляд старуха казалась мерзкой жабой, но во всём этом окаянном приюте, пожалуй, одна её сущность могла считаться чистой. Она подкармливала вечно голодных сирот, пускала их на ночлег в лютые холода и лечила избитых бедолаг, торговавших телом на улицах. Эдакая святая покровительница посреди вертепа.

Сейчас глупая сварливица с изрезанным морщинами лицом бесстрашно шагнула навстречу неминуемому и, невнятно бубня что-то под нос, встала насмерть, заслоняя оседавшую дверь.

— Бабка, ну не дура ли ты, а?.. — раздражённо прошептала девушка, опасно свешиваясь с крыши.

— Да примет её душу Бездна, или куда там вас, умалишённых, забирают, — прохрипел пёс. — Своё она отжила. Уходим, Геда.

Он, как и её отец, предпочитал говорить именно так — кратко и привычно. Полным именем Асгетт они пользовались в те моменты, когда начинали злиться на неё всерьёз. Судя по рычанию, до этого оставались считанные мгновения.

— Эту я им не отдам. Жалко, — твёрдо отрезала Асгетт. — Помоги мне.

— Какая сердобольная выискалась! Кто бы бедному пёсику помог... — с обречённостью выдавил зверь и театрально заскулил.

Хранителю, чьи могучие корни пронзали подземное лоно насквозь, было невыносимо тесно в облезлой собачьей шкуре. Он веками хранил в себе души, не удостоившиеся стать прекрасными цветами на Великом Древе, а теперь сам вынужден блох чесать и тявкать. Но ради этой ненормальной он был готов стерпеть и не такое.

Внизу, посреди улицы, командир уже занёс окутанное дымными тенями лезвие. Сталь двигалась неотвратимо, готовая рассечь дряхлое горло старухи.

«Это избавление от страданий, — холодная мысль билась в такт замаху. — Они всё равно сдохнут, так к чему дичи пропадать зря?»

Жнецы попросту забирали урожай первыми.

Но стоило руке напрячься для удара, как ночной воздух с пронзительным свистом разорвался надвое. Смазанный вихрь врезался в ряды, проносясь сквозь строй ураганным смерчем, с лязгом раскидывая закованных в латы воинов, будто пустые деревянные кружки со стола в разгар пьяной драки.

Командир пошатнулся от натиска, но, повинуясь вбитым рефлексам, разорвал дистанцию и ушёл в оборону. Глянув на рукоять, он с немым изумлением заметил, как на ладони набухает кровь. Поверх вязи боевых рун отпечатался глубокий рваный след от звериных зубов, запятнавших священные символы.

Неведомая облезлая тварь умудрилась на лету сдёрнуть перчатку и стащить родовой перстень, чуть не откусив палец. Теперь артефакт был победно зажат в её пасти. Животина с преданной лаской прильнула к ногам девки из переулка. Командир мог бы поклясться: она откровенно глумилась, оскалив ряд гнилых клыков.

Под безликой маской губы тронула предвкушающая улыбка, а зрачки затопила клубящаяся чернота. Сейчас им двигало одно желание — выпотрошить обоих. Медленно, растягивая каждую секунду чужой агонии с особым наслаждением.

— Хорошо бегаешь, жнец? — голос прозвучал откровенно насмешливо.

Асгетт небрежно оперлась о хлипкие, изъеденные сыростью подпорки, выуживая перчатку противника и украшение из окровавленных челюстей пса. Трофейная кожа тут же полетела в лужу. Теперь она лениво подкидывала перстень в воздух, безошибочно ловя на лету.

— Мне интересно, как бегаешь ты, сука, — угрожающе прорычал командир.

Тени саваном окутали его плечи, когда он крепче сжал эфес, собираясь сделать неуловимый выпад и снести дерзкой девчонке голову.

— Сейчас узнаешь, — растаял в воздухе прохладный шёпот.

Затея потянуть время оправдала себя. Пока оторопевшие жнецы были сфокусированы на ней, старуха и стайка перепуганных детей, сидевших в хижине, уже растворялись в извилистых проходах.

В последний раз подкинув артефакт, Асгетт зажала его в кулаке и ласточкой перемахнула через настил, а затем рванула с места. Она бежала с такой скоростью, играючи обгоняя мчащуюся следом псину, что командир удивлённо приподнял бровь. Но в одночасье его ступор перешёл в рокочущий смех, эхом прокатившийся по грязи.

— Ну давай повеселимся, коль так желаешь, — глухо пробасил он и перешёл на тяжёлую, размеренную поступь, окончательно выбрасывая из мыслей улизнувшую бабку.

На быструю смерть рассчитывать не стоило. Командир намеревался лично загонять наглую девку по лабиринтам до хрипа, до надрывного кашля, пока она сама в изнеможении не рухнет к его сапогам.

Предвкушая славную охоту на попавшее в ловушку зверьё, тени расправились за широкой спиной, напоминая крылья стервятника, и голодным потоком мглы устремились по пятам, затапливая закоулки.

Асгетт такой ритм не доставлял никаких неудобств. Плоть не ведала усталости, лёгкие не горели от нехватки воздуха, а мышцы не знали боли.

Маршрут был продиктован безысходностью: спуск к развилке оцеплён. Не поддаваясь смятению, девица петляла среди бараков и расчётливо уводила преследователей прочь из чадящего болота трущоб, направляясь к единственному доступному выходу из Ям — краю высокого утёса.

— Уходи-ка, дружок, — приказала она псу, добравшись до оголённых выступов.

— Уверена? — пророкотал он с нескрываемым запалом, похоже, всерьёз увлёкшийся примитивной забавой. — Может, сожрём их?

— Боюсь, такое даже у тебя не переварится, — хмыкнула Асгетт. — Всё, ступай отсюда.

Огромная собака тут же с силой впечатала лапы, вспахивая когтями каменистую почву, а в следующее мгновение стекла вниз и впиталась в расселины, как маслянистая лужа. Там, где стояла туша, редкая чахлая трава с шипением превратилась в пепел. Чистейший касаритовый яд, тёкший по жилам зверя, не оставлял после себя ничего живого.

Замерев над бездонной пропастью, Асгетт нетерпеливо притопнула.

— Ну и где ты бродишь? — рявкнула она в ночную темень.

От накатившей заминки сквозь образ побирушки начал отчётливо проступать истинный нрав. Надменный и бесконечно упрямый.

Командир шагнул на уступ, не сдержав кривой усмешки. Его откровенно забавляло её ворчание, но одновременно поражало то, что жалкая бродяжка даже не думала дрожать от ужаса. Видимо, до дурёхи долго доходит.

Он приближался, волоча за собой обнажённый клинок, который с протяжным визгом скрёб по тверди, оставляя борозду. В неспешной походке чувствовалось, как он упивается грядущей расправой.

Выскочка прервала жатву и позарилась на реликвию, ценившуюся дороже тысяч рабов. За подобную наглость придётся заплатить — первым делом стоило бы прирезать плешивую псину, но та исчезла, трусливо поджав хвост. Да только бежать некуда — её отыщут, где бы она ни пряталась.

— Уже соскучилась? — из-под маски донёсся хриплый смешок. — Уж прости, что заставил ждать, принцесса.

«Ты погляди, какой догадливый попался», — мысленно похвалила Асгетт.

Подойдя вплотную, командир небрежным движением сдёрнул с неё капюшон и в следующую секунду точной подсечкой выбил опору из-под ног. Тело впечаталось в кромку обрыва, отозвавшись хрустом сломанного деревянного солдатика.

— Что тут у нас? — поинтересовался он и, грубо вцепившись в короткие волосы, рывком запрокинул её голову.

Взгляд медленно и скрупулёзно изучал каждую черту её облика. Кожа отливала бледностью покойника, а тусклые серые радужки безжизненно смотрели на него, окружённые глубокими, болезненно-синими кругами. В ней не чувствовалось ни искры воли, ни капли скрытой силы — не более чем пустой, измученный лишениями сосуд.

И всё же командир слегка наклонился и повёл носом. От кожи исходил дразнящий и совершенно неуместный аромат кисло-сладкой ягоды. В остальном же — ничего примечательного. Ни разу не красавица: грязная, до крайности истощённая, с заострившимися скулами и потрескавшимися губами. По правде говоря, он ожидал встретить куда большее убожество, но даже это зрелище не пробудило в греховной душе ни малейшего плотского желания.

— Ну и дрянь, — процедил он сквозь зубы. В тоне отчётливо проступило оскорблённое разочарование.

Брать эту погань силой он точно не собирался: марать себя о подобный мусор было ниже его достоинства. Однако за спиной явственно слышалось дыхание подоспевших воинов — кое-кто из них вполне мог захотеть вдоволь позабавиться, прежде чем двинуться в обратный марш.

Впрочем, «погань» оказалась с сюрпризом. Одно спорое движение — и безликий командир перестал быть таковым. Личина отлетела в сторону, обнажив скрытую под ней физиономию.

— Не в твоём вкусе? — притворно огорчилась Асгетт и мстительно клацнула зубами в опасной близости от его носа. — Ну ты сильно не расстраивайся, уродец, ты мне тоже не мил!

Про себя она философски отметила: слухи не врали. Он себя вообще видел? Лицо казалось высеченным из горной породы Долины, за неимением материала получше. Причём мастер тогда явно был не в духе. Под такое сомнительное великолепие даже в эпоху тотальной скудости на мужчин ни одна женщина из Венца, привыкшая к длинноволосым, лощёным юнцам, по своей воле не легла бы. Разве что из чистого, патологического — или плотоядного — любопытства. Среди её народа и такие водились.

Брезгливо, будто отпихивая смердящую падаль, командир швырнул девчонку на землю. Запястье с тошнотворным хрустом подломилось под тяжестью сапога. Оскорблённый уродец не просто наступил — он с показательным садистским наслаждением переносил вес, дробя хрупкие кости, пока пальцы жертвы не разжались в невольной судороге. Вожделенное украшение с тихим звоном покатилось по камню.

Окружающий мир взирал на низкосортное представление с равнодушием. Затянутое пеленой небо, безжизненные скалы и стылый ветер служили идеальным обрамлением для края, где кусок металла стоил дороже жизни.

С педантичной тщательностью стерев с перстня грязь, он выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз. Нутро его казалось мертвее Бездны: ни сожаления, ни проблеска жалости. Лишь досада на то, что в процессе изъятия имущества пришлось испачкать обувь.

— Эта вещь превышает цену твоей шкуры, — скрежещущий голос без труда перекрыл завывания ветра.

Он повернулся к замершему позади отряду.

— Кто-то хочет «это» взять?

Несколько воинов выступили вперёд и двинулись к лежащей девушке, не пытаясь скрыть отвращения. Чувство это не могли утаить даже маски: очевидно, у убийц из Долины имелись весьма взыскательные стандарты красоты, ради которых они были готовы немного пострадать.

— Развлекайтесь, — обронил командир, потеряв к ней всякий интерес, и выверенным ударом вонзил клинок глубоко в породу.

Сталь жалобно звякнула, прибивая края её плаща к скале, словно распиная пойманную бабочку булавкой. Оставив добычу у ног своих солдат, он плавно отступил в сторону, бережно возвращая перстень на законное место.

Распластанная девица с раздробленной кистью зашлась хохотом. Совершенно неуместный звук рассыпался брызгами: в нём не было отчаяния — только безумная радость того, кто уже видел финал представления и предвкушал развязку.

— Я с подобной мерзостью не сношаюсь, — выплюнула она в скрытые лица с откровенной издёвкой.

Донёсся низкий, утробный смешок. Асгетт прекрасно знала, о чём они сейчас думали. В извращённых умах уже мелькали порочные образы: как они поочередно будут вжимать её изломанное тело в камни, с треском разрывая остатки плаща. Как станут вколачивать в неё своё презрение вместе с похотью, пока девчонка не захлебнётся хрипами. Они пьянели от видений, в которых втопчут эту мезь ещё глубже — туда, где ей, по их мнению, надлежало быть — на дно сточной канавы.

Чужие грёзы — это, конечно, замечательно, но её план был немного иным.

Резко, с животной яростью она рванула всем телом. В плечах раздался страшный надлом — суставы вывернулись из пазов, а ткань с влажным треском лопнула и осталась на лезвии. Вмиг преодолев оставшееся расстояние до пика, Асгетт обернулась к застывшему в растерянности отряду. Под ногами заскрипел и посыпался вниз мелкий щебень, исчезая в кромешной тьме. Серые глаза прищурились по-кошачьи, а на потрескавшихся губах медленно расползлась улыбка.

Командир неотрывно смотрел на искалеченную руку, покачивающуюся на ветру. Смутное подозрение змеёй заползло в голову: отчего же ты не скулишь от боли? Он привык к крикам, к судорогам, но тварь даже не поморщилась. Выучка кричала, что здесь кроется подвох, но высокомерие нашёптывало иное — оборванка пригрела в себе хворь, свойственную людскому племени, потому и мукам не внемла.

— Надеюсь, мальчики не в обиде? — с хрипотцой прошипела она. — Уверена, в своих утехах вы вполне неплохо поможете друг другу и без меня. Сверху вниз... Ну, вы и так знаете.

И, подмигнув опешившим жнецам, не колеблясь, Асгетт сделала обманчиво лёгкое движение назад. Просто отпустила себя, проваливаясь в голодную черноту спиной вперёд. Плотный воздух мгновенно сомкнулся над ней, проглотив тонкую фигурку.