Рождённая заново, или Никто не уйдёт безнаказанным

Жорик обернулся ко мне с переднего сиденья. Глаза красные, на щеках мокрые дорожки. Он даже не пытался делать вид, что всё нормально. Я посмотрела на него и поняла, что он хочет сказать.

— Жор, — умоляюще произнесла я. — Без речей. Я тебя прошу.

Он несколько секунд смотрел на меня в упор.

— Ладно. Без речей.

Я отстегнула ремень. Влад молча вышел из машины, отошёл на несколько шагов и закурил, отвернувшись к дороге. Жорик проводил его взглядом, потом открыл свою дверь и через несколько секунд сел рядом со мной. Он протянул руки и взял мои ладони. Посмотрел на них, перевернул одну, потом другую, провёл большими пальцами по моим пальцам.

— Работают, — пробормотал Жорка.

Я сглотнула.

— Твоими стараниями.

Он усмехнулся. Совсем чуть-чуть. А потом поднял мои руки и прижал к своим щекам. Щёки у него были мокрыми. Мне стало страшно. И пугала меня не граница, не чужой паспорт в рюкзаке, не человек на КПП, который мог посмотреть на фотографию чуть дольше, чем надо. Пугал меня друг. Только сейчас до меня по-настоящему дошло, что я могу больше его не увидеть.

Жорка сидел с закрытыми глазами, прижавшись лицом к моим ладоням.

— Я вернусь, — пообещала я.

Он не ответил и даже не открыл глаз.

— Жор, — позвала я, не выдержав.

— Я слышал, — отозвался он, по-прежнему прижимаясь к моим ладоням.

— Тогда скажи что-нибудь, — попросила я.

Только теперь друг открыл глаза.

— Ты сама просила без речей, — напомнил он.

Я всхлипнула и одновременно засмеялась.

— Вот засранец, — выдохнула я.

Жорик на секунду улыбнулся. Потом улыбка пропала.

— Мартышка, — произнёс он тихо. — Всё ведь будет хорошо, да?

Горло перестало меня слушаться. Вместо ответа я наклонилась и поцеловала его в лоб. Никогда раньше так не делала. За семь лет — ни разу.

Он тут же обнял меня. Не осторожно, не как больную, которую страшно лишний раз сжать. По-настоящему. Обхватил обеими руками и прижал к себе так сильно, что у меня заболели рёбра. Я вцепилась обеими руками в куртку у него на спине. Так мы и сидели. Два взрослых идиота делали вид, что это не прощание. Первым отпустил Жорик. Отстранившись, он вытер мне щёку большим пальцем.

— Иди, — тихо произнёс он.

Я кивнула, открыла дверь и поставила ногу на снег.

— Лей, — окликнул он.

Я обернулась. Жорик смотрел на меня из машины.

— Останься в живых.

На этот раз я не стала обещать, что вернусь. Мы оба уже всё сказали.

— Ты тоже, — ответила я и закрыла дверь.

Жорик остался сидеть в машине. Влад бросил сигарету в снег, подошёл, и мы направились к КПП. Снег скрипел под сапогами. Мороз был небольшой — градусов десять, двенадцать, но после тёплой машины сразу защипало мокрые щёки. Под шапкой, наоборот, было жарко. Я машинально натянула её ниже на лоб. Влад шёл рядом. Не впереди, не сзади — рядом. Почти до самого окошка, а метров за десять остановился.

— Дальше я не пойду, — сказал он. — Серёжа может задёргаться. Иди сама. Не торопись. Лицо особо не показывай. Поняла?

Я кивнула. Влад снял рюкзак с плеча и протянул мне. Я уже взялась за лямку, когда он вдруг дёрнул меня к себе и обнял. Резко. Без предупреждения. Я даже руки не сразу успела поднять. Влад вообще обнимался редко. А меня сейчас держал обеими руками, крепко, по-дурацки, уткнувшись куда-то мне в шапку. Как обнимаются дети, когда сказать надо очень много, а слов всё равно нет. Я обхватила его в ответ.

— Влад...

— Молчи, — буркнул он.

И сжал ещё раз. Потом так же резко отпустил. Посмотрел на меня секунду, поправил съехавшую лямку рюкзака у меня на плече и сказал:

— Иди, Лей.

Развернулся и пошёл обратно к машине. Я осталась стоять. Смотрела ему в спину, он не обернулся. Влад никогда не оборачивался, когда уходил. Когда-то Жорик объяснил мне это: если оглянешься, можно уже не уйти. Я постояла ещё немного, подтянула рюкзак на плече и повернулась к КПП. Дальше — одна.

Я пошла к окошку и сразу поняла, что что-то не так. За стеклом сидел не Серёжа. Парень примерно моего возраста, круглолицый, в форме. Он посмотрел на меня совершенно равнодушно — так, наверное, смотрят на пятисотого человека за смену. Я протянула паспорт. Он взял его, открыл. Я стояла и смотрела, как его палец идёт по странице. Фотография. Данные. Виза. Потом он поднял глаза на меня.

Сердце билось нормально. Вот что было самым странным. Не колотилось, не ухало где-то в горле. Просто работало.

— Шапку повыше, пожалуйста.

Я подняла край шапки. Он снова посмотрел на фотографию, потом на меня и ещё раз на фотографию. Мне стало не по себе. Если он сейчас позовёт старшего — всё. До Влада я уже просто так не вернусь. И впервые за весь вечер я очень ясно поняла, где именно находилась точка, после которой нельзя передумать. Я её уже прошла.

И в этот момент рядом появился второй пограничник. Я узнала его сразу, хотя видела только один раз на фото. Серёжа. Он что-то негромко сказал парню за стеклом. Тот ответил, показал ему мой паспорт. Серёжа мельком посмотрел на страницу, потом на меня. Ни одного лишнего движения. Ни одного намёка, что мы вообще имеем какое-то отношение друг к другу.

Через несколько секунд паспорт снова оказался у меня в руках. Я взяла его. Только тогда Серёжа посмотрел мне прямо в лицо.

— Анна Сергеевна.

Я остановилась. Он выдержал короткую паузу.

— Счастливого пути.

— Спасибо, — кивнула я.

Убрав паспорт в карман куртки, я пошла дальше. За спиной осталась освещённая зона российского КПП, впереди, в темноте, уже горел другой свет — белый, ровный, эстонский. Между двумя пунктами пропуска лежал мост, а под ним темнела замёрзшая река.

Я шла медленно. После трёх часов в машине колени разболелись так, что каждый шаг приходилось сначала примерять. С моста почти весь снег сдуло ветром, под подошвами остался тонкий лёд. Я придерживалась за перила — не крепко, просто чтобы знать, что есть за что схватиться, если ноги опять решат уйти в отпуск.

Через несколько шагов я вдруг сообразила, что иду одна. Никто не держится рядом. Никто не идёт впереди. Никто не страхует сзади. Жорик остался в машине, Влад — у российского КПП, а я шла сама. Странное достижение для двадцатипятилетней тётки. Ещё пару недель назад за самостоятельный поход до туалета мне можно было выдавать медаль. Теперь вот государственную границу перехожу. Повышение. Я бы даже порадовалась, если бы колени так не болели.

У окошка КПП сидел парень, моих лет или чуть постарше, с очень ровной короткой бородкой. Он посмотрел на меня спокойно, без особого интереса — так смотрят на человека, который заведомо ничем не отличается от сотен других. Я протянула ему паспорт. Он открыл его, проверил визу, посмотрел на фотографию, потом на меня.

— Цель поездки? — спросил он по-русски с лёгким акцентом, ещё раз переводя взгляд с фотографии на моё лицо.

— Туризм, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Куда направляетесь? — продолжил он, не отрываясь от паспорта.

— В Таллинн. Потом в Вену.

— Сколько денег у вас при себе?

— Пять тысяч евро, — произнесла я.

Он едва заметно кивнул, ещё раз сверил моё лицо с фотографией и поставил штамп.

— Проходите, — сказал пограничник, возвращая мне паспорт.

Я забрала документ и ничего не ответила. Сил говорить уже не было. Убрала его в карман куртки и пошла к выходу. Через минуту позади остались белый свет эстонского КПП, ограждения и шлагбаумы, а сразу за ними начался город: фонари, припаркованные у обочины машины, тёмные окна домов.

Я остановилась и поняла, что нахожусь в другой стране. Не из-за пограничника, не из-за штампа в паспорте и даже не из-за незнакомых слов на вывесках. Из-за воздуха. Мне показалось, что он здесь другого состава, хотя пахло всё тем же снегом, выхлопом и холодной водой со стороны реки. Но в лёгкие он вошёл свободно. У меня дёрнулось горло, и только сейчас до меня по-настоящему дошло: получилось.

Я подняла лицо. Над крышами чернело небо, уже не затянутое привычной оранжевой пеленой питерских фонарей. Звёзд было немного, но те, что виднелись, казались резкими и колючими. После белого света КПП у меня защипало глаза, но я всё равно продолжала смотреть. Чуть дальше, у края небольшой площади, меня ждало обычное серое такси. Водитель опустил стекло.

— Анна Сергеева? — спросил он по-русски, без всякого акцента.

Я на секунду замешкалась, прежде чем вспомнила, что теперь это моё имя.

— Да, — ответила я.

Водитель разблокировал дверь и кивнул на заднее сиденье.

— Садитесь.

Я села, машина тронулась, и за окном поплыли тёмные, почти пустые улицы Нарвы. Про листок я вспомнила почти сразу. Достала его из внутреннего кармана рюкзака, развернула на колене и набрала на новом телефоне верхний номер. Два гудка.

— Алло, — произнёс женский голос. Обычный, домашний. Как будто я звонила узнать рецепт.

— Это Анна Сергеева, — сказала я. — Вам про меня Вика говорила. В мае.

Собственный голос показался мне чужим. Вслух этим именем я назвала себя впервые. Своего имени не произнесла. Владов запрет я помнила наизусть: в трубке — Анна. Зато имя Вики произносить было можно. Оно ничего не стоило и никого не выдавало. Я на него поставила, и ставка сыграла.

— Аня, — отозвалась женщина так, словно ждала этого звонка у самого аппарата. — Когда прилетаешь?

— Сегодня. Из Таллинна, в час дня.

— Значит, после обеда ты у меня. Долетишь — встань у выхода и никуда не ходи. Я тебя сама найду.

— А как вы меня…

— Узнаю, — заверила Леся. — Ты, главное, поспи в самолёте. И поешь, если давать будут.

Когда она положила трубку, такси уже стояло у Нарвского вокзала. Водитель молча смотрел перед собой и ждал, пока я уберу телефон.

На следующие несколько месяцев, а может быть, даже лет, Лейлы Леонардовны больше не существовало. Была Анна Сергеева. Чужая фамилия, чужой паспорт, чужая страна.

Дальше было несколько пустых часов, которые я запомнила кусками. Нарвский вокзал — приземистое светлое здание с красной крышей, холодный зал ожидания, запах пыли и солярки с путей. Минут за десять до отправления поезд уже стоял у платформы. Внутри было почти пусто. До самого Таллинна я дремала, привалившись лбом к стеклу, и на каждой остановке открывала глаза на табличку с очередным чужим названием. Почти три часа.

Таллинн встретил меня мокрым снегом. От Балтийского вокзала я добралась до центра и там нашла автобус номер два. Что слово «Lennujaam» означает «аэропорт», Влад заставил меня запомнить заранее. Всё остальное я делала по его записке. В автобус села прежде всего потому, что внутри было тепло, а не потому, что знала маршрут.

В аэропорту меня снова накрыл страх. Сначала рамка и лента, потом мой рюкзак задержался после рентгена, и женщина в форме отложила его в сторону. Она жестом попросила меня расстегнуть молнию. Пальцы не слушались, и с замком я провозилась дольше, чем следовало. Женщина раздвинула одежду и вытащила Игоряшин ошейник. Повертела его в руках, осмотрела металлическую пряжку. На секунду мне захотелось выхватить его у неё. Вместо этого я стояла и смотрела, как чужой человек держит одну из немногих вещей, которые у меня остались. Она положила ошейник обратно и махнула рукой — проходите. Я застегнула рюкзак, надела его и только тогда поняла, что всё это время почти не дышала. Никто не спросил, зачем я везу через пол-Европы старый собачий ошейник. Никто вообще не задал мне ни одного лишнего вопроса.

Я дошла до своего выхода на посадку, села в кресло у окна и просидела там полтора часа, глядя, как за стеклом между самолётами сновали машины, подвозили багаж и тянули заправочные шланги. Потом посадку объявили сначала по-эстонски, следом по-английски. Во второй раз я расслышала номер своего рейса и пошла.

Зайдя в самолёт, я заняла своё место у окна. Рядом устроился молчаливый мужчина с немецкой газетой, а у прохода — бабушка божий одуванчик, возраст которой я не бралась определить даже приблизительно. Ей могло быть как семьдесят, так и все сто. Маленькая, сухонькая, в очках на тонкой цепочке и с таким невозмутимым лицом, будто летала этим рейсом дважды в день последние полвека.

Когда погасло табло, я полезла воевать с креслом: никак не могла найти кнопку, чтобы откинуть спинку. Здравствуйте, приехали. Двадцать пять лет, высшее образование, самостоятельная женщина — побеждена креслом экономкласса. Я облапала его с двух сторон, нашла какую-то заглушку, рычажок неизвестного назначения и чуть не выдернула столик. Кнопки не было. Сосед один раз покосился на меня поверх газеты, но вмешиваться не стал. Хороший человек. Видимо, решил, что естественный отбор должен идти своим чередом.

Через полчаса старушка, видимо, не выдержала и, не вставая, показала пальцем куда-то мне под подлокотник. Кнопка была там. Я нажала — спинка откинулась.

— Спасибо, — сказала я.

Бабушка кивнула. Сосед опустил газету и посмотрел на меня. Я посмотрела на него.

— Ни слова, — предупредила я по-английски.

Он улыбнулся и снова поднял газету. Вот и познакомились.

Последний раз я летала года два назад — мы с Жоркой мотались в Прагу на выходные. Я помнила аэропорт, помнила, как он купил в дьюти-фри какую-то дрянь в красивой бутылке и потом доказывал мне, что это «чешская культура». Культура оказалась крепостью под сорок градусов и на вкус напоминала средство для снятия лака. Жорка выпил два стакана и полвечера любил Чехию и унитаз. Сам самолёт я не помнила вообще. Сейчас та поездка казалась чужой. Как будто это была другая Лейла, у которой имелись деньги на выходные в Праге, собственный паспорт и проблемы нормального размера. Например, где поужинать. Хорошая была жизнь. Я её совершенно не ценила, дура.

Думала, что усну сразу же, как взлетим, но мне не спалось. Я сидела и пялилась в иллюминатор. Внизу лежал ровный серый слой облаков. Иногда он рвался, и тогда далеко внизу появлялась земля — квадратики полей, тонкие серые дороги, крошечные города и деревни. Польша, наверное. Или не Польша.

Бабушка у прохода тем временем уже спала, сложив руки на животе и чуть запрокинув голову. Вот кому кресло никаких моральных травм не нанесло. Сосед продолжал читать свою газету. Я ещё какое-то время пялилась в иллюминатор, а затем уснула. Минут на двадцать.

Проснулась от боли в руке и первое мгновение машинально подумала, что мешает капельница. Потом вспомнила: капельницы больше нет. Потёрла запястье. Сосед снова посмотрел на меня поверх газеты и снова благоразумно решил не связываться. К этому моменту мы с ним уже прекрасно понимали друг друга. Я делаю странные вещи — он делает вид, что рядом никого нет. Идеальный попутчик.

Когда самолёт пошёл на снижение, земля постепенно стала приближаться и из квадратиков наконец превратилась во что-то человеческого размера. Появились дороги, отдельные дома, машины. Я пыталась понять, где начинается Вена, но сверху она начиналась как-то неубедительно — поля, какие-то склады, развязки, крыши.

Я попробовала найти Дунай, но быстро осознала, что понятия не имею, что именно ищу. Голубому Дунаю я всё равно заранее не верила. За двадцать пять лет я усвоила одну важную вещь: если что-то специально называют голубым, оно обычно серое.

В Швехате было удивительно буднично. Я почему-то ждала ещё одного окошка, ещё одного человека, который возьмёт мой паспорт, посмотрит на фотографию, потом на меня и решит, имею ли я право идти дальше. Я даже морально подготовилась снова изображать Анну Сергееву — женщину-туристку, совершенно законно существующую на территории Европы. Но никто ничего у меня не спросил. Эстония и Австрия были внутри одной Шенгенской зоны, границу я уже прошла в Нарве. Здесь я просто шла вместе со всеми.

Вот это оказалось обиднее всего. Я много часов готовилась к тому, что меня остановят, так что теперь отсутствие человека, способного это сделать, почему-то пугало сильнее самого контроля. Я всё ждала окрика за спиной. Никто не окликал. Один мужик обогнал меня с чемоданом, впереди женщина ругалась с ребёнком, кто-то разговаривал по телефону. Европа категорически отказывалась замечать моё драматическое появление. Очень невоспитанно с её стороны.

До выхода я дошла медленно. Ноги после самолёта снова затекли, колени ныли, рюкзак неожиданно стал весить килограммов двадцать, хотя ничего нового в нём не появилось.

Автоматические двери разъехались, и в лицо ударил февральский воздух. Здесь было около пяти градусов тепла. После Ивангорода — почти весна. Ещё немного — и можно доставать купальник. Если бы он у меня был. Впрочем, с моими нынешними рёбрами купальник представлял угрозу скорее окружающим. Ещё решат, что в Австрию завезли учебное пособие по анатомии.

Я остановилась у выхода и огляделась. Где-то здесь должна была быть Леся. Если, конечно, моя новая жизнь не решила начаться с того, что Леся перепутала аэропорт.

У выхода толпились встречающие. Мужики с табличками, женщины с цветами, дети, чемоданы, тележки. Кто-то уже нашёл своего человека и обнимался, кто-то вставал на носочки и высматривал в толпе, один мужик держал над головой табличку с такой длинной фамилией, что мне стало жалко и его, и человека, который должен был на неё откликнуться. А мне среди всего этого предстояло найти женщину, которую я никогда в жизни не видела вживую.

Лесю я знала по одной фотографии. Крошечный снимок, который Вика когда-то показывала мне в Москве. На нём Леся стояла на каком-то пляже, смеялась, волосы были чуть выше плеч. Всё. Очень полезные приметы для розыска человека в международном аэропорту спустя почти год. Волосы, как известно, у женщин вообще вещь постоянная. Один раз отрастила — и до пенсии ходишь.

Я отошла чуть в сторону, к стеклянной перегородке, чтобы никому не мешать, и почти сразу её увидела. Она стояла справа от выхода, возле колонны. Маленькая, рыжая, в простой синей куртке, без шапки, волосы собраны в хвост. В руке вместо нормальной таблички она держала кусок белой бумаги. На нём чёрным фломастером крупно было написано одно слово: «АНЯ». Не «Анна Сергеева». Не фамилия. Просто Аня.

Я несколько секунд смотрела на эту бумажку. Странное дело: чужое имя в паспорте раздражало меня с первого дня. А здесь оно вдруг выглядело почти нормальным. Наверное, потому что «Анна Сергеевна Сергеева» была человеком из документов, а Аня — человеком, которого кто-то приехал встречать.

Я пошла к ней, и Леся заметила меня почти сразу. Посмотрела в лицо один раз, внимательно, без долгого разглядывания, будто просто сверила с тем образом, который ей прислали — Викуся не пустоголовая и явно об этом позаботилась ещё в мае, по крайней мере, я очень на это надеялась — потом опустила бумажку, сунула её в карман, шагнула ко мне и обняла. Вот этого я не ожидала. Не осторожно коснулась плеча, не сказала дежурное «здравствуйте». Обняла нормально, обеими руками, как будто мы были знакомы лет десять и она действительно меня ждала. Леся пахла кофе и чем-то лёгким, цветочным. Сама маленькая, а руки крепкие. Впрочем, сейчас руки крепче моих были примерно у всего взрослого населения Европы, включая бабушку из самолёта.

Я сначала просто стояла. Потом всё-таки подняла руки и обняла её в ответ. Леся не торопилась отпускать. У меня защипало глаза. Не на границе. Не в самолёте. А здесь, в аэропорту, на плече у совершенно незнакомой рыжей женщины, которая почему-то решила, что меня сначала нужно обнять, а всё остальное можно потом.

Она наконец отпустила меня и, чуть отстранившись, посмотрела прямо в лицо.

— Привет, — сказала тихо, по-русски. — Я Леся. Пойдём.

Очень содержательно познакомились.

Вика дала мне её номер в мае, на балконе на Большой Тульской. Я даже толком не помнила, что она тогда про Лесю рассказывала. Что-то про Австрию, мужа, ребёнка. И, кажется, что-то ещё — то, из-за чего Вика и назвала именно её, а не десяток других подружек. Тогда я это пропустила мимо ушей, в полной уверенности, что запомню потом.

Леся вела меня через аэропорт, придерживая за локоть, а я послушно шла рядом, потому что в этом стерильном новом мире понятия не имела, куда идти. На улице она показала рукой:

— Машина вон там, синяя. Не торопись.

Машиной оказалась маленькая «Шкода». Обычная. Не новая и не старая — такой, на которой возят ребёнка, продукты и всякую дрянь, которая почему-то годами лежит в багажнике. Под лобовым стеклом висела маленькая иконка Николая Чудотворца. Я задержала на ней взгляд.

Леся села за руль, я устроилась рядом. К этому моменту меня уже ощутимо шатало от усталости. Я не помнила, когда последний раз нормально ела, а чай, выпитый ещё по дороге от Питера к границе, организм, похоже, давно записал в исторические события.

— Под сиденьем термос. Достань.

Я нагнулась, нашла его. Чай оказался сладким, с лимоном. Я налила в пластиковый стаканчик и выпила половину ещё до того, как она выехала с парковки.

— Есть будешь?

— Нет.

— Значит, будешь.

Я медленно повернула к ней голову.

— Вы с Жориком случайно не родственники?

Леся впервые улыбнулась.

— Нет, не знаю такого. А что?

— Ничего. Манера общения одинаковая.

Она усмехнулась и тронулась с места, и за окном потянулись дороги, развязки, парковки, какие-то склады, гостиницы, заправки. Никаких дворцов. Никакого Моцарта. Ни одной лошади. Я почему-то представляла Австрию совсем иначе — как Зальцбург с открытки: шпили, старые дома, шоколад и прилично одетые люди, которые с утра уже куда-то идут слушать классическую музыку.

Леся вела машину спокойно, не спешила и не лезла с разговорами. Не поинтересовалась, почему женщина, которую она никогда не видела, прилетела к ней под чужим именем и с одним рюкзаком. Она вообще держалась так, будто в её списке дел на сегодня всё именно так и значилось: подцепить в Швехате нелегальную Лейлу, заехать в магазин, забрать ребёнка.

Я чуть не усмехнулась вслух. Всё-таки мозг был жив. Уже хорошо.

Постепенно городская застройка стала редеть. За окном появились открытые поля, невысокие холмы, голые ряды виноградников. Время от времени попадались небольшие населённые пункты — светлые дома, хозяйственные постройки, церковные шпили. Никакой открыточной Австрии. Здесь просто жили люди. Топили дома, ездили за продуктами, выращивали виноград и, судя по одной совершенно выдающейся навозной куче возле дороги, занимались сельским хозяйством без малейшего уважения к моим туристическим ожиданиям.

— Я не в самой Вене живу, — сказала Леся. — Хоэнрупперсдорф. Это в Вайнфиртеле. До Вены километров сорок. У нас с мужем старый дом, ещё от его деда.

— Это даже лучше, — искренне ответила я. После границы, вокзалов и аэропортов дом в сорока километрах от Вены казался мне не глушью, а укрытием.

Леся на секунду повернула ко мне голову, потом снова посмотрела на дорогу и медленно кивнула. По тому, как она это сделала, я поняла: она услышала не только слова, но и всё, что за ними стояло.

Хоэнрупперсдорф оказался не деревней из трёх домов, как я почему-то успела себе представить. Нормальный маленький австрийский посёлок: улицы, дома, церковь, школа, какие-то вывески, хозяйства. Только всё вокруг было каким-то собранным. Даже голые февральские виноградники уходили по склонам ровными рядами, будто их кто-то утром причесал.

Дом Леси стоял ближе к краю посёлка — двухэтажный, старый, под покатой крышей, с небольшим двором. В окнах горел тёплый жёлтый свет. У ворот стоял маленький мальчик в зелёной куртке и ярко-оранжевой шапке. Руки почему-то держал за спиной и смотрел на приближающуюся машину с такой серьёзностью, будто лично отвечал за въезд иностранцев в Хоэнрупперсдорф.

Когда мы подъехали, он сорвался с места, распахнул ворота и вцепился обеими руками в створку, пропуская машину во двор. Леся кивнула в его сторону.

— Это Артём, — представила она с улыбкой. — Он у меня хозяин. Я к этому ещё привыкаю.

Я посмотрела на маленького хозяина в оранжевой шапке. Ну что ж. Одну границу за последние сутки я уже прошла. Посмотрим, пропустят ли меня через эту.

Артём обошёл машину и открыл дверь с моей стороны.