Рождённая заново, или Никто не уйдёт безнаказанным

Внутри разлилось что-то горячее и очень тихое. Не боль. Боль я уже знала — у неё были границы. У этого не было ни границ, ни названия. До этой минуты я просто знала, что была беременна двумя малышками и что их больше нет. Знала — и всё. А сейчас поняла другое. Они были. Не живот. Не беременность. Не две полоски на тесте. Две мои дочери. С лицами, с дыханием, с маленькими ладошками. Две маленькие жизни, которые успели начаться. Они родились, а потом умерли. Это две разные вещи, которые до сих пор лежали у меня в голове одним свёртком.

Я заплакала. Это были не те беззвучные слёзы, которые шли у меня в палате — те просто текли. Эти были другими… Это был плач с хрипом, с тихим воем где-то в горле. У меня тряслись плечи. Подступала тошнота. Я рыдала, прижавшись лбом к холодному чёрному камню.

Не знаю, сколько я так простояла. Мне казалось — полжизни. В какой-то момент слёзы просто кончились. Я подняла голову и посмотрела на плиту.

Сверху — мама и папа. Они растили меня восемнадцать лет и любили — я это знаю, чувствую до сих пор. Ниже — Вера и Надежда. Они не успели меня полюбить. Не успели увидеть. И всё-таки были моими.

Я смотрела и думала: вот теперь все мои наверху. Все. Мама, папа, Вера, Надя. Бабушка, дед, Агафья, Игорь, Августа. Целая армия. Близких и любимых там уже больше, чем осталось здесь. И если они сейчас меня слышат — а я чувствовала, что слышат, потому что в том тоннеле они говорили со мной без слов, а я их слышала, — то пусть знают.

— Я к вам приду, — прошептала я очень тихо, так, чтобы ни Жорик, ни Влад не услышали. — Не сейчас. Не сегодня. Я доделаю дело, а потом приду.

Я положила вторую ладонь на плиту. Теперь обе мои руки лежали на именах дочерей.

— Мама скоро. Подождите ещё немножко. А пока рядом с вами будет папа.

Я сказала «папа» и только в эту минуту поняла, что Игорь стал папой. До этого он у меня был Игорем. Любимым. Мужчиной моей мечты. Отцом моих будущих детей. А сейчас стал папой. Папой тех, кто ушёл прямиком к нему.

Я постояла на коленях ещё немного. Потом поднялась — Жорик помог. На этот раз я не сопротивлялась. Без него мне уже было не встать.

— Жор, я готова.

— Вижу. Поехали.

Мы пошли назад. Я не обернулась. И, наверное, это было самое важное за весь день. Я и так знала, что осталось за спиной: четыре имени на одной плите, ёлка справа от ангела с отбитым носом, мои следы на снегу. Обернуться — значит превратить всё это в воспоминание.

Я шла по аллее в обратную сторону и думала: год назад, в такой же снег, я пришла сюда одна, нарвалась на похороны Игоря и увидела его... С этого всё началось. С этой аллеи. С этого снега. С этого кладбища.

«От судьбы не уйдёшь», — часто говорила мне бабуля и оказалась чертовски права. Не уйдёшь, не убежишь, не спрячешься. Рано или поздно судьба тебя нагонит и возьмёт своё. Но у меня сейчас забирать нечего. Если только саму жизнь... А значит, пришло моё время собирать дань с тех, кто мне задолжал.

— Лей, ты как? — спросил Жорик уже у самой машины.

— Я хорошо, — сказала я и не соврала.

У меня болели колени, тряслись руки, резало горло. И всё-таки я чувствовала себя хорошо. Внутри стало пусто — не от потери, а от решимости. Там, где раньше лежал камень, теперь была тропинка. Узкая, ровная, ведущая туда, куда я сама её наметила.

Мы сели в машину. Жорик закутал мне колени пледом, Влад завёл двигатель. До больницы с учётом вечерних пробок было минут сорок. Я закрыла глаза — не спала, просто закрыла — и чувствовала, как сквозь прежнюю меня понемногу проступает другая. Не та, которая приехала сегодня на кладбище.

В голове уже стояли пять лиц. Каждое — с именем и адресом. И ещё одно слово — СЕЙЧАС. Я повторяла его про себя всю дорогу. Как пульс. Как вдох. Как обещание двум девочкам, которые теперь лежали под одной плитой с моими родителями. И этого было достаточно.

Спустя десять дней после поездки на кладбище меня под чужой фамилией выписали из больницы. Всё произошло быстро. Жорик подписал документы, Влад забрал мои немногочисленные пожитки и через несколько минут больничные двери закрылись за моей спиной. История болезни Лейлы Леонардовны осталась внутри, а я — нет.

До машины я дошла сама. Жорик держался рядом, будто случайно, но так, чтобы успеть подхватить, если мои ноги подведут. Он делал вид, что просто идёт рядом. Мы оба знали, что это не так. За долгие годы нашей дружбы я научилась замечать такие мелочи. Жорка никогда не суетился и не лез помогать без спроса. Просто всё время был рядом. Именно это я ценила больше любых слов или действий.

Дорога заняла порядка получаса. Почти всё это время я молча смотрела в окно. Москва жила своей жизнью. Люди спешили по делам, сигналили машины, кто-то смеялся на остановке. Всё было как всегда. Только моё «как всегда» закончилось ещё несколько месяцев назад.

Влад заглушил двигатель. Жорик первым вышел из машины, достал мои вещи и молча подал мне руку. До подъезда мы шли медленно, не торопясь. Поднявшись на лифте на нужный этаж, друг повернул ключ в замке. Ещё до того, как дверь открылась, с той стороны послышался торопливый топот, а потом тихий скулёж. Дверь распахнулась, и в следующую секунду что-то тёплое ударилось мне в ноги.

Игоряша вырос. Я нашла его год назад крошечным щенком с круглыми лапами. Теперь это был молодой пёс — длинный, нескладный, лохматый. Он вырос так сильно, что я не сразу узнала его. Игоряша прижался ко мне, как умеют только те собаки, которые сильно ждали.

Присесть на корточки я не могла — обратно бы не встала, — поэтому просто села на пол в коридоре, прямо в куртке. Пёс водил носом по моему лицу, по шее, по рукам. Проверял, я ли это.

— Игоряша.

Он поднял голову, посмотрел мне в глаза. У него было такое выражение на моське, как у человека, который что-то очень важное прожил один, без свидетелей, и сейчас впервые этому свидетелю показывает: мол, видишь, ждал.

Я плакала собаке в шею. Влад стоял в кухне у плиты, отвернувшись. Жорик сидел на тумбочке для обуви и смотрел в стену. Никто меня не торопил.

Влад, не оборачиваясь, заговорил:

— У меня в тот день был выходной, Лей. Я к ним заглянул. Игорь с Августой Аристарховной чего-то возились, собирались. А этот, — он кивнул на пса, — путался под ногами, всем мешал. Я и говорю: «Давай выведу». Игорь ключ дал.

Он ненадолго замолчал.

— Мы с ним пошли на набережную, потом дошли до Марсова поля. Болтались часа два. Я ещё подумал тогда: может, и нам с Жоркой давно пора собаку завести. Всё отмахивались — мы же врачи, вечно заняты.

Он провёл ладонью по лицу.

— Потом мне позвонили из больницы. Экстренная операция. Надо было сначала вернуть пса, а потом ехать. Подходим к подъезду... а он как вкопанный. Стоит и воет. Не лает, а именно воет. Я тяну поводок — не идёт. Упёрся всеми четырьмя лапами. Я тогда ещё не понял, что случилось. А он... наверное, уже почувствовал.

Влад снова замолчал. Я не стала спрашивать, что он увидел, когда поднялся в квартиру — не смогла. Поняла: если бы в тот день он не забрал Игоряшу гулять, в квартире их было бы трое. Пёс выжил потому, что Влад вывел его на прогулку. Иногда жизнь держится на таких мелочах. На случайной прогулке. На телефонном звонке. На человеке, который оказался рядом.

В Питер меня привезли двадцать четвёртого февраля. Машиной, ночью, по трассе Москва — Санкт-Петербург через Тверь, Вышний Волочёк, Великий Новгород. Влад вёл сам. Жорик сидел рядом со мной сзади. Игоряша хозяйничал на переднем сиденье, время от времени поглядывая то на дорогу, то на Влада, то на нас с другом. Жорику с Владом тоже пришлось возвращаться — переводиться обратно в Питер и заново налаживать жизнь, которую они оставили ради меня.

Почти всю дорогу я спала — организм, отвыкший от таких нагрузок, быстро сдался. Один раз проснулась — мы стояли на заправке где-то под Валдаем. Я пила тёплый чай из термоса и смотрела в темноту. Шёл снег. На табло светились ярко-оранжевые цифры с ценами на бензин.

Меня замутило так резко, что я едва успела открыть дверь. Холодный воздух ударил в лицо, но легче не стало. Я сделала несколько шагов к обочине, и меня вырвало в кювет. Жорик стоял рядом: одной рукой придерживал меня за плечо, другой держал мои волосы, убранные от лица. Не говорил ничего. И я была ему за это благодарна.

Когда всё закончилось, я вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Спасибо, — тихо произнесла я.

Он только кивнул. Мы сели в машину и поехали дальше.

К рассвету мы были уже в Питере на набережной Мойки, у дома восемнадцать. Дверь подъезда — та самая, знакомая до каждой царапины. На её ручке всё так же висели две петли. Соседи цепляли за них пакеты, пока искали ключи. Я так никогда не делала — просто ставила покупки у ног. Но эти две петли я помнила отчётливо.

Жорик открыл подъезд своим ключом. Я шла медленно, держась за перила. Он впереди, Влад — сзади, с поводком Игоряши в руке. Так у нас почему-то получалось всё последние недели — я между ними, как ребёнок, которого ведут гулять.

На площадке третьего этажа Жорик свернул вправо, к своей двери — бывшей Агафьиной. Я посмотрела налево. Моя была опечатана. Поперёк стыка между дверью и косяком тянулась узкая бумажная полоска. За полгода бумага посерела, края завернулись, синяя печать поблекла.

— Лей, — тихо позвал Жорик.

Справа щёлкнул замок. Друг открыл дверь и отступил, освобождая проход. Я оторвала взгляд от печати, обернулась и пересекла площадку. Переступила порог. Жорик вошёл за мной. Влад — последним. Закрыв дверь, он отстегнул поводок. Игоряша на секунду замер, глядя на меня, будто проверял, правда ли я здесь. Потом подошёл и лёг у самых моих ног — так близко, что лапой коснулся ботинка.

За чаем о моей квартире никто не заговаривал. Она была через площадку, но её порог я не переступала полгода. Жорик с Владом это понимали и ждали, когда я сама буду готова.

Чаепитие закончилось, а моих сил хватило только на то, чтобы дойти до комнаты, которая раньше была Агафьиной. Теперь же Жорик с Владом сделали из неё гостевую. Игоряша пришёл следом и улёгся на ковре возле постели. Около часа я лежала, слушая его дыхание и приглушённые голоса из кухни, а ближе к обеду сама вышла к ним. Жорик посмотрел на меня и поинтересовался:

— Лей, ты в свою хочешь зайти?

Я кивнула. Запасные ключи от моей квартиры давно хранились у Жорки — я оставила ему комплект ещё в первый год после переезда в Питер.

На площадку мы вышли вдвоём. Влад остался в квартире с Игоряшей, за что я была ему благодарна: если бы он пошёл с нами, всё превратилось бы в осмотр места происшествия, а мне хотелось хотя бы на несколько минут вернуться домой.

— Как только следователь разрешил, я нанял людей, и они всё вымыли, а квартиру опечатали заново, — тихо произнёс Жорик.

Срывать бумажную полоску было нельзя. Для всех меня здесь не было. Жорка поддел ногтем край со стороны косяка и стал осторожно, миллиметр за миллиметром, отделять его от дерева. Бумага тихо потрескивала, но поддавалась. Только когда край полностью отошёл, а полоска осталась целой, он вставил ключ в замок.

Я переступила порог и машинально задержала дыхание. Квартира не пахла ни кровью, ни смертью. Остался только тяжёлый, застоявшийся воздух комнат, в которых полгода никто не открывал окон. Сухое тепло батарей, старая пыль, слабый запах моющих средств, въевшийся во что-то глубже стен и пола.

Было очень тихо. Не по-домашнему. Так бывает только там, где давно никто не живёт. В такой тишине начинаешь слышать то, на что обычно не обращаешь внимания: далёкий гул отопления где-то в стенах, редкий скрип старого дома, собственное дыхание. На первый взгляд квартира выглядела почти как прежде. Только я знала, что это неправда. Жорик вошёл следом и остановился в коридоре.

Я прошла в гостиную. Казалось, время здесь просто остановилось. Журнальный столик. Шкаф с книгами. Кресло у окна. Не было только статуэтки, которую я когда-то привезла из Москвы. Наверное, её забрали вместе с другими вещами — на отпечатки, на экспертизу, или ещё зачем-то.

Я медленно обвела комнату взглядом. Что-то всё-таки изменилось. Не сразу, но глаза зацепились за угол возле дивана. Там пол был вытерт светлее остального паркета, а белый плинтус казался почти новым. Я смотрела туда несколько секунд. Потом поняла. Здесь лежал Игорь. Пол отмыли. Плинтус тоже. Очень старательно.

Я подошла, придерживаясь за спинку кресла, аккуратно опустилась на корточки. Положила ладонь на плинтус. Он был тёплый. Я понимала, что это невозможно. Просто моя ладонь согрела его быстрее, чем голова успела это понять. И всё равно сидела, не убирая руки, и тихо произнесла:

— Игорь, я пришла. Пришла, чтобы тебе сказать, что ухожу… не насовсем. Ухожу, чтобы сделать то, что должна. Сделаю — и приду к тебе. Туда, где ты сейчас.

У меня уже не было слёз, просто очень тихая решимость внутри.

— Августу я тоже скоро увижу, — прошептала я. — На Серафимовском. К ней я поеду после тебя. Извини, что я не пришла на похороны. Я тогда ещё не вернулась.

Я посидела так ещё немного. Потом поднялась — опять через кресло — и обошла квартиру. Тихо, не торопясь. В каждой комнате — ровно по одной минуте. У каждой комнаты — свой запах. У спальни — Игорь, ещё чуть-чуть, между подушкой и наволочкой. У комнаты, которая должна была быть детской и не успела стать ничем — пустота. У кухни — что-то старое, печёное, давно остывшее. Там я оставалась дольше всего, стоя у окна. Потом обернулась к Жорику, который ждал у двери в коридоре.

— Закрываем.

Когда мы вышли на лестничную площадку, Жорка осторожно прижал бумажную полоску с печатью обратно к двери и тщательно разгладил её пальцами. Бумага снова легла ровно, точно по старым сгибам. Если не знать, куда смотреть, невозможно было догадаться, что эту дверь только что открывали.

На Серафимовское мы поехали уже к вечеру. В феврале петербургский вечер начинается слишком рано. Кажется, только был день — и вот уже сумерки. Пока доехали до Богатырского проспекта, город совсем потемнел.

Кладбище встретило нас влажной полутьмой. Оно совсем не походило на Ваганьковское. Ниже. Теснее. Деревья стояли почти вплотную к дорожкам, и казалось, что они тоже молча смотрят на проходящих. Воздух был сырым, тяжёлым, пах талым снегом, мокрой землёй и хвоей. Снег вдоль дорожек давно перестал быть белым — серый, слежавшийся, с тонкой ледяной коркой, местами втоптанный в грязную кашу сотнями чужих ног. Даже тишина здесь была другой. Не московской, а петербургской. Влажной, будто звук тоже отсырел и стал тяжелее.

Жорик дорогу знал наизусть. Мы шли не разговаривая. Влад остался в машине у ворот — сказал, что мне «удобнее без него». Это была его манера. Он всегда находил способ не быть свидетелем, если ему казалось, что это для человека важно.

Августа ещё при жизни купила здесь семейный участок. Небольшой, за кованой оградкой. Рядом стояли два памятника — её мужа и её собственный. Между ними темнела узкая полоска снега, припорошившая землю. Жорик довёл меня до калитки.

— Я подожду, — тихо сказал он.

Кивнув, я вошла одна. До памятника было всего несколько шагов. Я остановилась и долго смотрела на её имя. Потом совсем тихо произнесла:

— Тёть Августа...

И заплакала, рассказывая ей всё подряд. Что меня не было на её похоронах. Что Игоряша вырос — она бы его сейчас не узнала, а потом обязательно сказала бы, что он всё равно ещё щенок. Что Жорик с Владом все эти месяцы не дали мне умереть. Что теперь мне нужно за границу. Я не сказала, куда еду и кого ищу. Просто пообещала, что стану сильнее и…

— Я отомщу. За вас всех…

Проведя ладонью по холодному камню, я вгляделась в фото на нём. Я не заметила, когда опустилась на колени.

— Тебя ведь там вообще не должно было быть…

Последние слова дались тяжелее остальных. Почему-то я точно знала, что Августа сейчас только махнула бы рукой.

«Лейлочка... Ну что ты опять себе напридумывала, дурочка?»

Я почти услышала её голос. С момента пробуждения меня никто так больше не называл. «Лейлочкой» меня звали только двое: Агафья и Августа. Теперь обеих не стало. И вместе с ними исчезло это слово. Я вытерла лицо ладонью.

— У меня получится. Обязательно получится…

Я поднялась и ещё раз посмотрела на её фотографию. Жорик стоял в нескольких шагах от оградки, спиной ко мне — похоже, всё это время специально смотрел в другую сторону. Услышав мои шаги, он обернулся. Лицо у него было усталым, глаза покраснели, будто он давно не спал. За последние недели я слишком хорошо научилась замечать такие вещи. Он переживал вместе со мной. Просто, как всегда, молча.

Жорик подошёл ближе.

— Лей, — тихо произнёс он. — У тебя коленки мокрые, простудишься же.

— Всё хорошо, — успокоила я его.

— Ага, лучше не бывает, — буркнул Жорик. — Поехали скорее обратно.

Я кивнула, и мы направились к выходу. Влад уже ждал нас в машине.

Мы с Жориком сели. Он закутал мне колени пледом, Влад завёл двигатель. Когда машина тронулась, я повернулась и посмотрела назад. Каменные пилоны у входа становились всё меньше. Между ними ещё несколько секунд была видна прямая аллея, уходившая в глубину. За чёрными прутьями ограды стояли голые деревья, между стволами темнели памятники. Сырой февральский сумрак понемногу стирал их очертания, пока кладбище совсем не исчезло из виду. Только тогда я отвернулась.

В груди снова стало пусто и ясно. После Ваганьковского эта пустота приходила волнами: то накрывала на несколько часов, то отступала. Она не болела, не кричала — просто оставалась рядом. Как то, с чем однажды просыпаешься и понимаешь: теперь так будет всегда.

Я посмотрела на затылок Влада, видневшийся между передними сиденьями.

— Когда выезд? — спросила я.

Он ответил не сразу. Несколько секунд в машине слышался только шорох шин по мокрому асфальту.

— Послезавтра ночью, — наконец произнёс Влад, не отрывая взгляда от дороги.

— Хорошо, — тихо сказала я и закрыла глаза.

Через секунду Жорик положил ладонь поверх пледа, мне на колени. Не сжал, не погладил — просто оставил её там. Я не стала убирать.

До самой квартиры больше никто ничего не сказал. Следующие два дня оказались, наверное, самыми тихими в моей жизни. Жорик с Владом почти всё время куда-то уезжали: что-то оформляли, кому-то звонили, несколько раз возвращались очень поздно. Я не спрашивала. Всё, что не требовало моего участия, они брали на себя. Я тоже собиралась. Хотя собирать мне, по сути, было особо нечего.

На второй день Влад вернулся позже обычного. Снял куртку, садиться не стал и сказал, глядя не на меня, а куда-то в стену над плитой:

— Чантурию взяли. Сегодня, в Москве. Мой человек в МУРе говорит — держат плотно.

Я кивнула. Мирон. Третий в списке.

Двадцать шестого февраля, около восьми вечера, мы спустились к машине. Я в последний раз посмотрела на окна дома и села сзади, по диагонали от водителя. Жорик устроился рядом с Владом, тот завёл двигатель, и мы выехали со двора. Я не обернулась. Не потому, что мне было легко уезжать, — просто я уже попрощалась.

Я думала: всё, Россия. Я тебя сегодня закрыла. Спасибо за всё хорошее, что было. За маму, папу, бабушку, деда, Агафью, Августу, Игоря и девочек. За тех, кого больше нет. И за тех, кого я сейчас оставляла здесь. Спасибо за Питер, за Мойку, за этот февраль. А теперь — пока. Я открою тебя снова, когда мне будет с чем вернуться.

В рюкзаке лежали смена белья, чёрный свитер, тёплые носки, паспорт на чужое имя и конверт с пятью тысячами евро — запас на первое время. Влад сам показал мне потайной карман под подкладкой и велел спрятать конверт туда, оставив под рукой только несколько мелких купюр — на такси, еду и всё, что могло понадобиться по дороге.

Даня, как и обещал, оставил ещё несколько конвертов с деньгами в разных валютах. Их забрал Влад: с такой наличностью через границу не ходят. Он переправит всё позже, когда я где-нибудь осяду.

Ещё в рюкзаке был сложенный вчетверо листок с четырьмя номерами: Лесиным в Вене, Даниным в Барселоне и номерами Жорика и Влада в Питере. Рядом лежал дешёвый телефон, который Влад купил специально для меня, с чистой симкой на чужие данные. Пользоваться им разрешалось только для связи с Владом и Лесей. Телефон, которым я пользовалась в Питере, он забрал: от него ниточка дотянулась бы до нас за один запрос.

И ещё — то, без чего я могла уехать, но не смогла бы остаться собой. Старый ошейник Игоряши, который утром я попросила у Влада. Единственная фотография мамы и папы, которую я не хранила дома. Семь лет она пролежала у меня в кошельке, и я ни разу её оттуда не доставала. Сегодня достала и переложила в рюкзак. Туда же убрала браслет, который год назад подарила Августа, и одну Агафьину серёжку. Вторую оставила Жорику. Решила: пусть у каждого останется по половинке. Всё. Впервые в жизни у меня с собой не было ни кошелька, ни ключей, ни прав, ни сумки. Только рюкзак за спиной. И, как выяснилось, вся моя жизнь прекрасно в него поместилась.

Когда Кингисепп остался позади, Жорик обернулся ко мне через плечо.

— Лей, ты как? — спросил он, внимательно всматриваясь в моё лицо.

— Я в порядке, — ответила я, хотя даже для меня самой это прозвучало не слишком убедительно.

— Ты вчера почти не ела, — напомнил Жорик, по-прежнему не сводя с меня глаз.

— Я не могу, — тихо призналась я. — Меня тошнит.

Спорить он не стал. Просто протянул мне назад пакетик с печеньем и термос с чаем. Я положила всё на сиденье рядом. А уже через минуту открыла пакет и достала одно печенье. Сухое, овсяное. Жевала его минут пять.

Влад коротко взглянул на меня в зеркало заднего вида, снова перевёл глаза на дорогу, а через несколько секунд сказал:

— Лей. Я с тобой ещё раз пройду план. Один раз. Слушаешь?

— Слушаю.

— Доезжаем до Ивангорода. У КПП останавливаемся метров за триста, дальше с тобой пешком пойду я. Жорик остаётся в машине. Не потому что не хочет — потому что у него лицо сейчас такое… в общем, я с тобой иду до первого окошка. Там тебя встречает Серёжа, он смену принимает в одиннадцать. Это мой одноклассник, я ему сказал — «пройдёт двоюродная сестра по сложным личным обстоятельствам, не разглядывайте, не задавайте вопросов». Он понял, тебя пропускает, штамп ставит, никаких уточнений. На той стороне — эстонский КПП, обычный. Паспорт у тебя настоящий, официального бланка — просто выдан на чужое имя и с твоей фотографией. Виза тоже настоящая, шенгенская, сделана через бюро на эту фамилию. Отпечатки для шенгена пока не берут, ехать никуда и не пришлось. Всё чистое, проверять там нечего. Пропустят как обычную русскую тётку, которая едет за покупками. По мосту через Нарову пешком, метров полтораста, там пешеходный переход. Доходишь до Нарвы. На той стороне — такси, я заранее заказал, водитель тебя ждёт по имени Анна Сергеева. Везёт до железнодорожного вокзала. Поезд в Таллинн в семь утра, идёт около трёх часов. Билет у тебя в рюкзаке, под подкладкой. Из Таллинна самолёт в Вену в час дня. Поняла?

— Поняла.

Прежняя я обязательно спросила бы, что делать, если этот Серёжа не выйдет в смену. Нынешняя просто запоминала.

— Лей, если что-то пойдёт не так — что угодно — ты мне звонишь с эстонской стороны из любого таксофона, и я тебя выкупаю. У меня есть ещё двенадцать тысяч евро под рукой. Не геройствуй, поняла? Не пытайся сама.

— Не буду, — пообещала я.

Я не была уверена, что сделаю, как просит Влад, но понимала, что ему сейчас нужно это услышать, поэтому и сказала.

В Ивангород мы въехали около начала двенадцатого. Городок был маленький, серый и почти мёртвый. Из всего живого по дороге попалась только вывеска «Продукты» — без первой буквы.

Минут через десять Влад съехал с дороги и остановился на обочине у какого-то заколоченного магазина, недалеко от КПП. Он заглушил двигатель, и сразу стало тихо. Перестал гудеть мотор, затихла печка. Несколько секунд никто из нас даже не шевелился. В этой тишине я вдруг услышала, как металлический язычок на молнии моего рюкзака тихонько постукивает о замок.

Тик.

Тик.

Тик.

Я сидела неподвижно, а он всё равно почему-то качался.