Рождённая заново, или Никто не уйдёт безнаказанным

— Жорик отвратительно варит борщ, — сказала я.

Спицы остановились.

— Это ты сейчас к чему?

— Не знаю. Захотелось тоже поделиться семейной трагедией.

Леся фыркнула.

— Настолько плохо?

— Он считает борщ щами со свёклой.

Она подняла на меня глаза.

— Господи.

— Вот. Спасибо. Хоть один человек понимает масштаб бедствия.

И мы обе засмеялись. Тихо. Чтобы не разбудить Артёма. Наверное, именно тогда я окончательно поняла, почему Вика дала мне номер Леси. Рядом с такими людьми ты не лечишься, нет... ты оттаиваешь.

На второй неделе я начала выходить из дома. Сначала Леся вручила мне две старые палки для ходьбы.

— Это ещё зачем?

— Чтобы не навернулась.

— Очень обнадёживающее начало прогулки.

— Могу дать одну.

— А со второй половиной тела что делать?

— Вот поэтому две.

Спорить с ней было бесполезно. Я это уже поняла.

За домами начинались поля и виноградники. В конце февраля они выглядели совершенно не так, как на картинках с бутылок вина: тёмные голые лозы стояли ровными рядами, земля между ними была мокрой и местами подмёрзшей, в низинах ещё держались грязноватые островки снега. Ветер гулял по открытым полям как у себя дома и сразу находил все щели в куртке.

В первый раз я дошла до конца улицы и обратно. Двадцать минут. Вернулась так, будто только что покорила Эверест без кислорода и шерпов. Стас ничего не сказал, только поставил передо мной чай. Артём спросил:

— Далеко ходила?

— Очень.

— До магазина?

— Почти.

Магазин находился дальше. Маленький мерзавец это прекрасно знал.

Через два дня я ходила уже по полчаса. Потом сорок минут. Потом час. Я выбирала одну и ту же дорогу между виноградниками и шла, пока ноги не начинали мелко дрожать, а дыхание не становилось слишком частым. Тогда разворачивалась.

Первое время меня это бесило. Тело, которое раньше спокойно таскало меня по Петербургу целый день, теперь вело себя как капризная пенсионерка: пять минут идём, потом отдыхаем, потом, может быть, ещё подумаем.

— Давай, бабушка, — бормотала я сама себе. — До столба и обратно. Пенсию выдадут дома.

Палки стучали по твёрдой земле. Шаг. Вдох. Ещё шаг. Выдох. Постепенно я начала замечать всё остальное. Холодный ветер. Запах мокрой земли. Голые лозы. Чёрных птиц, которые ходили между рядами и что-то там деловито искали. Дым из трубы далёкого дома. Церковный шпиль над крышами, который откуда ни иди, всё равно торчал впереди.

Мир был удивительно занят собой. Ему было совершенно плевать, кто я, кого потеряла и зачем приехала в Австрию. И это тоже почему-то помогало. Во время этих прогулок в голове становилось тихо. Я не думала про Жорика. Не думала про Влада, Даню, девочек, Игоря с Августой. Даже про список почти не думала. Следила за дыханием.

Потому что дыхалка после всего, через что протащили моё тело, была никакая. Стоило немного ускориться — сердце начинало дубасить, будто я бегу марафон, хотя со стороны наверняка выглядела как старушка, которая очень целеустремлённо идёт за хлебом. Поэтому я считала шаги. Двадцать — вдох ровный. Ещё двадцать. Не торопиться. Не злиться, если приходится остановиться. Потом снова идти.

Наверное, умные люди назвали бы это медитацией, восстановительной практикой или ещё какой-нибудь хренью, за которую в специальном центре берут много денег. Я называла это проще. Ходить. И каждый день у меня получалось чуть дальше.

В четверг Леся объявила, что мы едем в Гензерндорф. В банк.

Про то, что мне нужно открыть счёт, я упомянула вскользь пару дней назад, но разговор тогда перепрыгнул на другую тему, и я посчитала, что вернусь к этому разговору как-нибудь потом. Но Леся, получается, услышала и взяла на заметку, а Стас всё подготовил заранее. Он договорился с конкретным человеком в отделении, отправил туда копию паспорта и справку о том, что Анна Сергеева проживает по их адресу в Хоэнрупперсдорфе.

В банке было тихо, чисто и пахло кофе — по-моему, в Австрии запах кофе был даже в аптеке. Молодой клерк за стойкой долго и вежливо изучал паспорт, потом меня. Я стояла спокойно. За собой я уже знала эту новую особенность: чем меньше я волнуюсь, тем ровнее стою.

Через сорок минут у Анны Сергеевой был счёт в австрийском банке, договор в фирменной папке и обещание прислать карту по почте. Расписалась я чужой фамилией уже почти не задумываясь. Вот к чему, оказывается, привыкаешь быстрее всего. Не к чужой стране — к чужой подписи.

Деньги пришли через несколько дней, двумя переводами. Данины — те, что конвертами остались у Влада. Я позвонила сказать, что дошло.

— Хорошо, — сказал Влад. — Трать. Это не подарок, это твоё. Даня так и велел передать.

— Влад.

— Что.

— Спасибо.

— Есть не забывай, — сказал он и положил трубку. В переводе с владовского это означало «пожалуйста».

Дане я позвонила ближе к концу второй недели с телефона, который мне дал в дорогу Влад. Это был дешёвый аппарат с чистой симкой — и пользоваться им без необходимости мне было не велено.

Я ушла в сад за домом, под старую яблоню, подальше от окон. Ветки были голые, чёрные, под ногами влажная прошлогодняя трава. Я набрала номер. Гудок. Ещё один. Потом его голос — настороженный, совсем чужой оттого, что номер был незнакомый:

— Алло?

Я открыла рот. И ничего. Стояла под яблоней и дышала в трубку, как телефонный маньяк начального уровня. На том конце стало тихо. Потом он очень тихо сказал:

— Лейла.

Не спросил — узнал. Я закрыла глаза.

— Это ты, — выдохнул он. — Господи… Лей. Ты добралась.

И всё. Голос сломался. Я слушала, как взрослый мужик пытается не плакать и совершенно с этим не справляется. Даня умел держать лицо, но, видимо, после пяти месяцев больниц лимит самообладания у него закончился.

— Дань…

— Подожди. Не говори ничего. Подожди секунду.

Я ждала. Он высморкался куда-то в сторону, выругался и вернулся.

— Всё. Я нормально.

— Слышу.

— Не издевайся.

— Даже не начинала.

Он засмеялся сквозь нос, и у меня впервые за весь разговор немного отпустило в груди.