Спас на дне

Справа, метрах в тридцати внизу, лежал город. Крыши, дворы, трубы, фасад ДК с мозаикой, которую сверху было не разобрать, — всё это было ниже воды. Архипов подумал об этом не как следователь, а как человек с астмой: город жил под водой и дышал только потому, что его держала стена, по которой он сейчас ехал.

На середине плотины бардачок откинулся сам. Конверты съехали на коврик. Архипов, не сбавляя скорости, наклонился, собрал их, не глядя, и сунул обратно.

В конце плотины дорога поворачивала на дамбу, вдоль высокого берега, и там, слева, над водой, один пролёт ограждения — метров десять — был светлее остальных, другой краски, будто его поставили позже. Архипов отметил это так, как отмечал всё: без мысли, на склад. Над дамбой на обрыве стояла маленькая белая часовня, похожая на кусок сахара, с потускневшей в дыму маковкой. Возле часовни никого не было. Он проехал мимо.

3

Гостиница «Волна» стояла в Соцгороде, в сталинском доме с колоннами и лепными снопами над входом. Неоновая «В» на крыше не горела, и в дыму над улицей висело бледно-синее: «ОЛНА».

Администратор, крупная женщина в халате с подсолнухами, обмахивалась пластмассовым веером, хотя на стойке рядом с ней крутился вентилятор. Ключ она выдала на деревянной груше, с номером 512.

— Пятый этаж. Лифт с мая не работает.

— Ничего.

— Надолго к нам?

— Как пойдёт.

Она посмотрела на удостоверение, потом на него, и веер остановился.

— Вы по тому… — Она не договорила и показала глазами на стену, в сторону плотины. — По Затонью?

— По Затонью.

— Говорят, Сам, — сказала она шёпотом. И тут же, громко, по-казённому: — Завтрак с семи до девяти, в буфете. Горячей воды нет.

— Кто — сам?

Она посмотрела на него, как на иностранца, который спросил, где тут Кремль.

— Ну — Сам.

На площадке третьего этажа Архипов остановился, держась за перила. Перила были липкие. Дышать приходилось осторожно, как несут полную чашку. Ингалятор он доставать не стал: до пятого оставалось два пролёта, а доз — на три дня.

Вентилятор в номере был. Архипов включил его, вентилятор загудел, но лопасти не двинулись. Он толкнул их пальцем. Лопасти сделали один оборот и встали, продолжая гудеть, как будто вентилятор помнил, что должен делать, но не помнил зачем.

Из окна была видна плотина — отсюда, снизу, она закрывала полнеба — и справа, на высоком берегу, Нагорный: девятиэтажки, и все балконы белые. На каждом висела или лежала мокрая простыня, и в жёлтом дыму это было похоже на что-то больничное, на то, что уносят по коридору, пока посетители смотрят в другую сторону.

Вода из крана пахла тиной. Он умылся. В зеркале был мужчина с мокрыми бровями и тяжёлым подбородком. Подбородок был не его. Он появился года три назад, как появляются в доме часы, доставшиеся по наследству, которые не хочешь носить и неудобно выбросить.

Телефон показывал одну палочку сети и ни одного пропущенного. Дочь не звонила с апреля. Это было в пределах. Он так это для себя называл — в пределах.

4

ОВД был через два квартала, в таком же сталинском доме, только без снопов. У крыльца в тени тополя стояла белая «Камри» с работающим мотором, и водитель спал за рулём, открыв рот, в прохладе кондиционера.

Кабинет начальника уголовного розыска был на втором этаже, в конце коридора, и дверь стояла нараспашку, подпёртая огнетушителем. Одно окно, карта района на стене, электрический чайник, и за столом — женщина в форменной рубашке с тёмными полукружьями под мышками. Под стеклом на столе лежали фотографии: трое детей разного роста, все щербатые.

— Кравец, — сказала она, не вставая, и протянула руку через стол. Рука была сухая и сильная. — Архипов? Чай будете. Горячий. От жары — горячий, не верите — зря.

— Спасибо, нет.

Она всё равно налила в гранёный стакан в подстаканнике и подвинула к нему. Потом взяла из банки сушку, сжала в кулаке, и сушка хрустнула на три части.

— Значит, так. Двадцать седьмого, около двадцати трёх пятидесяти, четверо подростков в Затонской церкви. Пиво. Один провалился в подклет за телефоном. Там мужчина. Разбежались. Девочка утром рассказала матери, мать позвонила в дежурку в семь ноль пять. Наряд пошёл пешком, по тракту машина не пройдёт. Подняли в восемь сорок. Мужчина пожилой, в костюме. Документов нет. Обуви нет. На глазах два пятака.

Она говорила так, как читают список покупок, и ела сушку по кусочку, между пунктами.

— И вот.

Она поставила на стол бумажный пакет и развернула края. В пакете лежал кроссовок, серый от засохшего ила. Архипов наклонился. На язычке изнутри крупными печатными буквами было написано: ПАХОМОВ К.

— Рядом лежал, — сказала Кравец. — Пахомов Константин, пятнадцать лет. Мать на хлебозаводе, формовщица. С детьми я сама поговорю.

— Я бы тоже хотел.

— Поговорите. После меня. — Она посмотрела на него. — Они и так.

Что «и так», она не объяснила, и он не спросил.

— Девочка ещё лодку видела. У колокольни, с фонарём. Я записала.

— Рыбак?

— У колокольни не ловят.

— Почему?

— Не ловят, и всё. Там яма. — Она помолчала. — Сомовая.

Архипов подождал, не скажет ли она ещё что-нибудь про сомов, но она взяла вторую сушку.

— Мне сказали, это бывший директор ГЭС, — сказал он.

— Вам сказали.

— А вы?

— А я жду экспертизу. Эксперт из области завтра. Пока — неустановленный мужчина пожилого возраста.

— Но вы его узнали.

— Я его видела два раза в жизни, — сказала Кравец. — Один раз на плакате.

— А второй?

Она сломала сушку и посмотрела в окно, на белую «Камри».

— Глава района, — сказала она. — С утра третий раз заезжает. Спрашивает, не нужно ли чего.

— А нужно?

— Нам — нет.

5

Морг был через двор, в подвале районной больницы. Шли пешком. Двор был пустой и белый, солнце сквозь дым светило со всех сторон сразу, как лампа в операционной. Кравец шла быстро, коротким шагом, и говорила, не поворачивая головы.

— Девятнадцатое августа восемьдесят восьмого. Ночь. Гроза была, сухая, без дождя. Ехал один, на служебной. Чёрная «Волга». На дамбе пробил ограждение — вы проезжали, там кусок новый. Свидетель видел, как машина шла по дамбе без фар. Водолазы искали три дня. Там двадцать метров и течение к водоприёмнику. Не нашли ни машину, ни его. Через год признали умершим. Потом камень поставили. Потом часовню.

— Три дня, — сказал Архипов. — Двадцать метров, и не нашли «Волгу».

— Не нашли.

— Кто решил перестать искать?

— Не знаю. — Она перешагнула через шланг, брошенный поперёк двора. — Мне шестнадцать было.

Он хотел сказать, что в шестнадцать люди знают больше, чем потом признают, — это было из тех наблюдений, которые он делал о других и которые подтверждались так часто, что он перестал считать их наблюдениями, — но не сказал.

— Чёрная «Волга», — сказал он вместо этого. — У нас в области ею детей пугали, когда я был маленький. Ездит ночью, и кто в неё сядет…

— Это у вас её выдумали, — сказала Кравец. — У нас она была.

Она потянула железную дверь подвала, и оттуда пахнуло тем, что в подвале считалось холодом.

В коридоре стояли каталки. Семь. Архипов посчитал их, не собираясь считать. На каждой под простынёй лежало что-то длинное, и у двух простыни были коротки, и из-под них торчали ступни — жёлтые, старые, с загнутыми ногтями и бирками на больших пальцах. Под потолком гудел вентилятор и гонял по коридору тёплый воздух, пахнущий хлоркой, формалином и тем сладким, ради чего хлорка и формалин существуют.

— Жара, — сказал санитар, выходя им навстречу. — Старики. Камера на шесть, у меня одиннадцать. Лёд с рыбзавода возим, в мешках.

Ему было лет шестьдесят. Клеёнчатый фартук на голое тело, сигарета за ухом. Звали его, судя по тому, как к нему обратилась Кравец, Гена.

— Гена, покажи.

Того, кого подняли из Затонья, положили отдельно, в прозекторской, на стол, обложенный мешками со льдом. Лёд таял, и с края стола на кафель капало: раз — пауза — раз. Гена откинул простыню до пояса, аккуратно, двумя руками, как откидывают одеяло со спящего.

Архипов посмотрел.

Сначала он увидел то, что видел на сотнях столов: лицо, которое уже никому не принадлежит. Серо-белое, восковое, с размытыми, как на старой фотографии, чертами. Потом увидел то, чего на сотнях столов не было. Волосы были причёсаны. Ровно, на пробор, влажной расчёской, и на висках ещё блестели полоски от зубьев.

— Это кто сделал?

Гена переступил с ноги на ногу.

— Я. А что? Я сверху только. Не положено ему лохматым.

— Гена, — сказала Кравец.

— Я ничего не трогал. Я только сверху.

Костюм был тёмный, в тонкую полоску, двубортный, с широкими лацканами, какие носили лет двадцать пять назад. Ткань от ила стала жёсткой, как брезент. Воротник рубашки стоял вокруг шеи, как хомут на жеребёнке.

— Костюм не по размеру, — сказал Архипов. — Шили на человека килограммов на тридцать тяжелее.

— Он крупный был, — сказал Гена.

— Гена.

— Я в смысле — костюм крупный.

На левом лацкане был значок. Маленький, эмалевый, синий с серебром: плотина, над ней молния, по кругу надпись — «30 лет Ясноводской ГЭС. 1957–1987». Гена протянул руку и тронул значок кончиком пальца — не так, как трогают улику, а так, как в церкви трогают край иконы, когда думают, что никто не видит.

— Сам, — сказал он негромко. И замолчал.

— Гена.

— Молчу. Я ничего.

Архипов перевёл взгляд на руки. Их, видимо, разняли при подъёме, и теперь они лежали вдоль тела — узкие, жёлтые, с длинными ногтями. Ногти были длинные, но ровные на концах. Когда-то их стригли — аккуратно, не один раз, кто-то, кто умел, — а потом перестали.

— Кто ему стриг ногти? — спросил Архипов.

Кравец и Гена посмотрели на него.

— В смысле? — сказала Кравец.

— Их стригли. Ровно, ножницами, регулярно. Потом перестали. — Он услышал свой голос со стороны: ровный, чуть громче, чем нужно. — Утопленникам ногти не стригут. Следовательно, какое-то время за пожилым человеком осуществлялся уход.

— Эксперт скажет, — сказала Кравец.

В груди у Архипова что-то сдвинулось и встало поперёк, как шкаф в узком коридоре. Он отвернулся к стене, достал ингалятор, встряхнул — погремушкой, по звуку — и вдохнул. Задержал. С края стола капало: раз — пауза — раз. Кафель на стене был жёлтый, и в одной плитке кто-то давно отбил угол.

Когда он повернулся, Кравец смотрела не на него, а на ингалятор у него в руке. Потом отвела глаза.

— Пятаки у меня, в пакете, — сказала она. — Посмотрите?

— Завтра.

Гена потянул простыню на лицо. Движение было медленное, и прежде чем ткань легла, Гена пригладил ладонью пробор — быстро, в последний раз, как мать приглаживает сыну вихор перед школьной фотографией.

6

Вечером Кравец отдала ему материал восемьдесят восьмого года — копию, четырнадцать листов в картонной папке с завязками.

— Там немного, — сказала она. — Тогда много не писали.

В номере было тридцать один градус. Архипов знал это точно, потому что на стене висел пластмассовый градусник с рекламой «Ясноводского энергетика», и до ночи он смотрел на него чаще, чем на часы. Он лёг на кровать поверх покрывала, в трусах, положил на грудь мокрое полотенце и развязал тесёмки.

На обложке фиолетовыми чернилами, от руки: «Материал проверки по факту исчезновения гр. Шадрина Л., 1930 г. р., директора Ясноводской ГЭС».

За весь день он не услышал этой фамилии ни разу. Её не сказал начальник, не сказала администратор, не сказала Кравец, и не сказал Гена, который причесал этого человека на пробор. Она была здесь только на бумаге, фиолетовым.

— Шадрин, — сказал Архипов вслух, в пустом номере.

Ничего не произошло. Вентилятор гудел и не крутился. Где-то на Нагорном залаяла собака и перестала.

Внутри было то, что он и ожидал. Рапорт дежурного. Схема места на дамбе, от руки, с кривой стрелкой. Акт водолазов на полстраницы: «обследовано дно в районе... автомашина не обнаружена». Справка метеостанции: «В ночь с 18 на 19.08.88 грозовая деятельность без осадков». И объяснение свидетеля — одна страница, записанная круглым, почти школьным почерком:

«Я, Лунин А. В., 1966 г. р., освобождённый секретарь комитета ВЛКСМ Ясноводской ГЭС, в ночь с 18 на 19 августа около 23 ч 40 мин находился на берегу у дамбы, где проверял, нет ли на воде подростков из трудового отряда. При вспышке молнии видел автомашину ГАЗ-24 чёрного цвета, которая двигалась по дамбе от плотины без света фар. Кто находился за рулём, не видел. При следующей вспышке машины на дамбе не было. Звука удара не слышал из-за грома. С моих слов записано верно, мною прочитано».

Архипов прочёл это дважды. «При вспышке молнии». Он взял из книжки карандаш и записал в блокнот: «без фар — зачем?» Ниже: «удара не слышал — гром был? сухая гроза?». И ещё ниже, сам не зная зачем: «1966».

Ровесник. Двадцать два тогда, сорок четыре сейчас. Где-то в этом городе жил человек его возраста, который в ночь на Спас восемьдесят восьмого стоял на берегу и между двумя молниями видел, как чёрная машина без фар едет по дамбе, а потом — не видел.

Ингалятор, когда он встряхнул его в очередной раз, почти не отозвался. Запасной лежал в машине.

Он оделся и спустился — пять этажей, медленно, как несут полную чашку. Улица была пустая и тёплая, как нагретая ванна. Со стороны хлебозавода тянуло горячим хлебом — ночная смена, — и запах мешался с дымом, и было непонятно, где кончается одно и начинается другое. «Форд» стоял под фонарём, и весь, от крыши до колёс, был покрыт тонкой серой пылью. Пепел. За вечер с левого берега на город нанесло пепла, и машина стояла седая.

Запасной ингалятор лежал в бардачке, под конвертами. Чтобы его достать, пришлось взять конверты в руку. Их было одиннадцать. Он не пересчитывал — просто знал, сколько, как знают, сколько ступенек в собственном подъезде. Бумага была тёплая. На каждом в углу стоял синий штамп, и Архипов знал первое слово штампа — «Государственное» — и дальше не читал ни разу, как не читают дальше первой строки договор, который всё равно подпишешь.

Он положил конверты обратно, резинкой вверх, закрыл бардачок коленом и остался сидеть в машине, с закрытыми окнами, и дышал из нового ингалятора, и считал вдохи.

Через лобовое стекло, сквозь пепел, была видна плотина. Её верх отсюда, снизу, отмечала цепочка фонарей на парапете — жёлтых, размытых дымом, ровных, как бусины на нитке. Он смотрел на них без мысли, как смотрят на огни в поезде.

Один фонарь погас. Потом загорелся, а погас следующий. Потом следующий.

По гребню плотины шла машина. Её самой не было видно, только то, как она по очереди закрывала собой фонари, — медленно, ровно, без света фар. Какого она цвета, отсюда было не понять. Ночью все машины чёрные.

Где-то над серединой плотины фонари перестали гаснуть. Машина то ли доехала, то ли остановилась.

Архипов посмотрел на часы на приборной панели. Было 23:40. Часы спешили минуты на три, и он давно собирался их перевести.

Глава 3. Записки о здравии

29 июля 2010 года

1

Утром Архипов позвонил Кравец из буфета, где вместо завтрака дали варёное яйцо, ломоть батона и чай, который пах тиной так же, как вода из крана.

— Свидетель по восемьдесят восьмому. Лунин. Жив?

— Жив, — сказала Кравец. Было слышно, как она что-то жуёт. — Он теперь отец Арсений. Часовня на Камне, вы мимо проезжали.

— Священник.

— Иеромонах. — Она помолчала. — Вы с ним поаккуратнее.

— В каком смысле?

— В прямом. Его тут любят. Эксперт в двенадцать, я наберу. Я к детям.

Она отключилась. Архипов доел яйцо. Батон был свежий, ещё мягкий, и пах так сильно, что казалось, это не батон пахнет, а весь город, и буфет в нём — просто место, где этот запах собрали погуще.

Дорога на Камень шла по дамбе, мимо светлого пролёта ограждения, и сворачивала вверх, на обрыв, по гравию, который стрелял из-под колёс в днище. Наверху была площадка, три машины, велосипед, прислонённый к берёзе, и валун.

Валун был серый, гранитный, в рост человека, и на нём висела бронзовая доска. Архипов прочёл: «Здесь в ночь на 19 августа 1988 года трагически погиб директор Ясноводской ГЭС, почётный гражданин города…» Дальше шло имя, но имени не было. Бронза в этом месте была светлая, почти золотая, и буквы стёрлись до гладкого, так что прочесть их можно было разве что пальцами. Остальной текст стоял тёмный, в зелёной патине, чёткий, как в день отливки. Стёрлось только имя.

Пока он смотрел, мимо прошла старуха в белом платке. Она, не останавливаясь, приложила ладонь к светлому месту на доске — туда, где было имя, — перекрестилась и пошла к часовне. Так трогают перила, поднимаясь по лестнице, не думая, на ходу.

У крыльца она обернулась и посмотрела на него, прищурившись, как смотрят на солнце.

— Вы из области?

— Из области.

— Правду говорят, что он целенький? — Она спросила это шёпотом, подавшись к нему, и от неё пахло валерьянкой и хозяйственным мылом. — Что как живой лежит?

— Кто говорит?

— Все говорят. — Она подумала. — Двадцать два года под водой, а целенький. Это ж не всякого вода так держит. Это ж она, значит, его не брала.

— Почему не брала?

Старуха посмотрела на него так, будто он спросил, почему днём светло, поправила платок и, ничего не ответив, вошла в часовню. Дверь за ней закрылась мягко, на войлоке.

Часовня стояла на краю обрыва, белая, бревенчатая, маленькая, с одной маковкой, и из-за неё открывалось водохранилище — вернее, дым над ним. Там, где по расчёту Архипова должна была быть колокольня, дым был чуть темнее. Больше ничего видно не было.

2

Внутри было прохладно. Архипов не сразу понял откуда: сруб держал ночной холод, как термос, и отдавал его понемногу, и после улицы это было как войти в воду. Пахло воском, лампадным маслом и свежим хлебом, а под всем этим — едва-едва — тиной, потому что тиной в Ясноводске пахло всё.

Иконостас был маленький, в два ряда, с бумажными иконами под стеклом. Горели свечи. А на правой стене, отдельно от икон, в резном киоте с застеклённой дверцей, висела не икона.

Это была фотография. Крупный мужчина в двубортном костюме смотрел не в объектив, а чуть выше, как смотрят на площадь с трибуны. Широкие лацканы, тонкая полоска, на левом лацкане — значок. Костюм сидел на нём тесно, пуговицы тянули ткань. Перед киотом горела красная лампада, и её огонёк отражался в стекле как раз там, где у мужчины было сердце.

Архипов смотрел на полоску, на лацканы, на значок. Вчера этот костюм лежал на столе в подвале, обложенный мешками со льдом, и висел на своём хозяине, как на вешалке. Здесь он был ему тесен.

Он отметил это на склад и понял, что склад со вчерашнего дня заполняется быстрее, чем он успевает разбирать.

— Отец Арсений на кормлении, — сказал кто-то рядом. — Кошек кормит, за часовней. Благословил вас подождать.

Архипов не слышал, как он подошёл. Это был юноша лет девятнадцати, высокий и узкий, в чёрном подряснике, который на нём, в отличие от всего остального в этом городе, не был ни помят, ни мокр под мышками. Бледный, с коротко остриженными волосами, с лицом, на котором ещё ничего не было написано. В руке он держал фланелевую тряпочку и, пока говорил, протирал ею стекло киота — там, где уже было чисто.

— Он знал, что я приду?

— Все знают, что вы приехали.

Он сказал это без улыбки, как сообщают расписание служб.

— Это ведь не икона, — сказал Архипов.

— Не икона. Епархия не возражает. — Юноша провёл тряпочкой по стеклу ещё раз. — Это раб Божий Лев. Он город построил. Отец Арсений говорит, поминать надлежит тех, кому обязаны.

— А лампада?

— Не гаснет с девяносто восьмого года. Отец Арсений доливает сам. Никому не доверяет.

Старуха в белом платке, та, что трогала доску, купила у Даниила свечу, подошла — не к иконостасу, а к киоту — и поставила её в песок перед фотографией. Потом что-то сказала шёпотом, быстро, как говорят по телефону межгород, когда минуты дорогие, и поцеловала стекло. Там, где у мужчины на фотографии было плечо. Когда она отошла, Даниил шагнул к киоту и протёр тряпочкой след от её губ — сразу, не дожидаясь, пока она выйдет, одним движением, привычным, как у официанта, который смахивает крошки со стола.

Архипов посмотрел на огонёк. Двенадцать лет. Он попробовал представить себе двенадцать лет, в течение которых каждый вечер кто-то приходит и доливает масло, чтобы не погасло, — и не смог, потому что представлял, что было бы, если бы однажды вечером никто не пришёл.

У входа, на столике со свечами, стояла корзинка, накрытая льняным полотенцем. Запах хлеба шёл оттуда. Юноша, заметив взгляд, приподнял край полотенца. Под ним лежали просфоры — маленькие, двухъярусные, как игрушечные куличи, с гладкими смуглыми боками. На верхушке каждой была оттиснута печать: крест, а под ним волнистая черта, как на детском рисунке моря.

— Необычная печать, — сказал Архипов.

— Отец Арсений заказывал. Крест над водой. Здесь так подобает.

— Где вы их берёте?

— Сам пеку. — Юноша опустил полотенце и разгладил его ладонью. — В четыре встаю. По бабушкиному рецепту. Она тридцать пять лет на хлебозаводе отработала, в ночную. Теперь ничего не помнит. А рецепт я помню.

Он сказал это просто, и было в этом что-то почти хорошее — в мальчике, который в четыре утра печёт хлеб по рецепту бабушки, забывшей всё, включая рецепт. Архипов посмотрел на его руки. Руки были отмыты до красноты, но в складках у ногтей, где кожа мягкая, осталась мука — белые полумесяцы. Юноша почувствовал взгляд, спрятал руки в рукава подрясника и сказал:

— Простите. Не домыл.

— Как вас зовут?

— Даниил.

— Вы здесь один?

— Отец Арсений. Я. И староста.

— Кто староста?

— Олег Николаевич Рябов. Главный инженер ГЭС.

— Родственник?

Даниил поправил полотенце на корзинке, хотя оно лежало ровно.

— Отец, — сказал он.

Он произнёс это так же, как «главный инженер»: должность, строчка в анкете. Архипов отметил и это — и то, что отметил. Сам он в анкетах, в графе «отец», много лет писал фамилию, имя, отчество и звание, полностью, без сокращений, чтобы не оставалось места ни для чего другого.

— Вы видели, как его поднимали? — спросил он.

— Нет. — Даниил помолчал. — Отец Арсений ходил. Потом вернулся и долго молился. Мы с ним Псалтырь читали до утра. Надлежит теперь отпеть по чину. Двадцать два года он был без отпевания.

— Его отпевали заочно, я думаю. Когда признали умершим.

— Заочно — это как письмо без адреса, — сказал Даниил. — Отец Арсений так говорит.

У двери, на стене, висел деревянный ящик с двумя прорезями. Над левой было выжжено «О здравии», над правой «Об упокоении». Рядом на полочке лежала пачка бумажных бланков и карандаш, привязанный к гвоздю бечёвкой.

— Отец Арсений все читает, — сказал Даниил. — Каждое имя. Бывает, по часу. Люди стоят.

— А старые? Что с ними потом?

Даниил открыл шкафчик под полкой. Там лежали пачки записок, перетянутые суровой ниткой, и на каждой пачке — картонка с годом. 1998, 1999, 2000… до нынешнего. Пачки были толстые, как кирпичи.

— Он ничего не выбрасывает. Говорит, имя выбросить — всё равно что человека.

Архипов взял наугад — картонка «2007» — и пропустил записки под большим пальцем, как колоду. Шариковая ручка, карандаш, фломастер; почерки старческие, детские, аккуратные учительские; имена мелькали, как станции в окне электрички. «О здравии: Николая, Раисы, отр. Кирилла, Анны, Анны, Олега…» «О здравии: Валентины, Виктора, Павла…» «О здравии: Феодосия». «Об упокоении: воина Сергия…» «О здравии: Андрея, Нины, мл. Дарьи, Нины…»