Спас на дне

Пока грузили, по тракту спустился пономарь.

Архипов увидел его издалека — чёрное пятно на сером гребне, прямое, неторопливое. Даниил шёл один, в подряснике, с книгой под мышкой, и дойдя до паперти, ни с кем не заговорил, а встал в стороне, у стены колокольни, открыл книгу и начал читать. Вполголоса. Ровно. Как тогда, в часовне, ночью, над гробом. Слова шли одно за другим, не цепляясь, на одной высоте, и чайки над ним почему-то кричали тише.

— Отец Арсений благословил, — сказал он, когда Архипов посмотрел на него. Не поднимая глаз от книги. — Над всеми, кого вода взяла, надлежит читать. Отец Арсений сам не может — у него служба.

И продолжил, не потеряв строку.

Архипов стоял на паперти босиком — ботинки так и стояли рядом, — и смотрел на воду, на то место, где была лодка. Вода уже разгладилась. Белые перья плавали.

— Я видел свет, — сказал он.

Кравец обернулась.

— Ночью. С балкона. Здесь, у колокольни. Огонёк. Стоял на месте. Потом погас.

— Во сколько?

Он открыл рот и понял, что не знает. Он, который смотрел на часы, когда видел машину без фар на плотине. Который записывал время, когда закрывал блокнот. Он стоял на балконе, смотрел на огонёк, думал о чём-то — о Лунине, о том, что в такую жару многим не спится, — и не посмотрел на часы.

— Не посмотрел, — сказал он.

Кравец ничего не сказала. Она посмотрела на него чуть дольше, чем нужно, потом на колокольню, потом снова на блокнот.

— Ладно, — сказала она. — Дальше. Час у нас. Сухов ждёт с записью.

Они пошли обратно по тракту. Даниил остался.

Архипов обернулся на третьем фундаменте. Мальчик стоял у стены колокольни, чёрный на сером, и читал, и голос его — ровный, неразличимый — долетал сюда, через дым, как долетает издалека шум воды в трубе.

Чайки кружили над ним. Не садились.

Шли молча. На середине тракта Кравец сказала, не оборачиваясь:

— Он у Мельника списывал. В восьмом классе. Контрольную по истории, про Куликовскую битву. Мельник ему дал, а потом обоим тройки поставили — у них ошибки одинаковые были. Мельник неделю с ним не разговаривал. — Она перешагнула через дохлого леща. — А Толька ему потом сома нарисовал. На промокашке. Большого, с усами. В знак извинения.

Архипов ждал продолжения.

— Всё, — сказала Кравец. — Больше ничего. Просто вспомнилось.

Наверху, на Нагорном, у лестницы, людей стало больше. И среди них — чёрный подрясник, неподвижный, как всегда, у самых перил. Лунин стоял и смотрел вниз, на тракт, на них, и когда Архипов поднялся на последнюю ступеньку, мокрый, в ботинках на босу ногу, с илом до колен, Лунин сделал шаг ему навстречу.

— Ещё один, Глеб Андреевич, — сказал он тихо. — Мы не уберегли.

— Мы?

— Мы все, — сказал Лунин. — Весь город. — Он посмотрел на Архипова, на его ноги, на ил, и в глазах у него было что-то вроде заботы. — Вам бы переодеться. Простынете. В такую жару легко простыть — от воды.

Он поднял руку и перекрестил его — коротко, не спрашивая, близко, у самого лица, так что пальцы почти коснулись лба, — как крестят ребёнка перед школой. И отошёл к старухам.

Архипов стоял на верхней ступеньке и не мог понять, почему место на лбу, до которого не дошли пальцы, кажется ему холоднее остального.

6

В сарае пахнет смолой, мукой и старыми сетями.