Песня лунного рассвета

– Вот так, – тихо сказал Кайден. – Это мое заземление. Когда почувствуешь, что контроль ускользает – не жди. Сразу веер.

Мы работали до тех пор, пока руки не начали дрожать, а камень под нами не покрылся тонкими трещинами от повторных сбросов.

Утром следующего дня нас без предупреждения собрали в Большом зале.

Ректор стоял на верхней ступени амфитеатра. Рядом – несколько членов Совета в темных парадных мантиях. Воздух был плотным, как перед грозой.

– По праву, закрепленному уставом Академии, – произнес ректор ровно, без единой лишней интонации, – Совет в любой момент может назначить внеочередную проверку навыков обучающихся. Это не наказание. Это контроль. Способ отслеживать качество работы преподавателей и состояние Академии в целом.

Пауза. Тяжелая, вымеренная.

– Через два дня состоится внеочередной экзамен на повышение навыков. Студенты всех курсов обязаны принять в нем участие. Подробности и расписание по потокам будут вывешены завтра.

Зал загудел – кто-то взволнованно, кто-то откровенно испуганно. Я почувствовала, как Кайден рядом едва заметно напрягся.

– На экзамене потребуется полностью отпустить контроль, – тихо сказал он. – В безопасных рамках, под наблюдением. Но отпустить. По-настоящему.

– А если я не смогу? – так же тихо спросила я.

Он повернулся. Лицо было усталым и очень серьезным.

– Тогда я буду рядом. Но… – он на мгновение замялся, будто подбирая слова, которые не хотел произносить, – никто не знает, чем это закончится. Сила у тебя уже не та, что была при поступлении, не та, что месяц назад. И не та, что была на Балу. Она продолжает расти. А контроль… контроль все еще пытается догнать.

Я кивнула. Горло сжалось так, что дышать стало трудно.

– Я боюсь, – призналась я совсем тихо.

Кайден осторожно взял меня за руку.

– Я тоже, – честно сказал он. – Но мы пройдем это. Вместе. Или никак.

Все следующие дни до экзамена Академия жила в странной тишине. Даже в столовой разговаривали приглушенно.

Вечером Кайден не стал отрабатывать ничего нового. Мы просто сидели в малом зале, и он держал мою руку, пока я пыталась дышать ровно.

– Завтра просто делай, что умеешь, – тихо сказал он. – А остальное… остальное будет как будет.

Экзамен назначили по потокам: огонь, земля и воздух – днем, остальные – вечером.

Двор был пуст и чист, будто его специально вымели от всего лишнего. Комиссия стояла на возвышении: ректор, Каэла Ринн, магистр Восс и еще один человек в темной мантии Совета – незнакомое лицо, холодные, отстраненные глаза. Просто наблюдатель. Символ внешнего, безличного контроля.

Нас расставили по пятнадцать человек, на равном расстоянии друг от друга. Под ногами у каждого – три кристалла.

– По протоколу, – громко произнесла Каэла. – Сначала выполняете цепь базовых упражнений на удержание потока, потом полностью отпускаете контроль. Кристаллы фиксируют предел. Затем возвращаете силу в исходное состояние.

Я стояла ровно. Дышала так, как учил Кайден – медленно, глубже, чем хотелось. Сила внутри лежала тяжело, но слушалась.

Цепь была короткой. Мы отрабатывали ее десятки раз на практиках и еще больше – по вечерам, на занятиях с Кайденом.

Сначала – сфера. Плотная, ровная, размером с яблоко. Без искр, без дрожи. Я собрала огонь и удержала форму.

Затем – заполнение. Сфера оставалась той же, но внутри поток должен был стать гуще, тяжелее, почти жидким. Жар нарастал, давил на стенки формы, и нужно было не дать ей ни расшириться, ни лопнуть.

Следующий шаг – сжатие. Сфера медленно сплющивалась в тонкий горизонтальный диск. Сила не должна была выплеснуться по краям. Только сжаться и лечь плоским кругом над ладонями.

Из диска – нить. Я подцепила край и начала раскручивать поток в длинную тонкую линию. Диск исчезал, а нить шла в спираль. Я закрутила ее вверх, виток за витком, пока она не поднялась над руками плотная и яркая.

И наконец – спираль нужно было разогнать, расширить и превратить в короткий, быстрый огненный вихрь, который вращался на месте, не расползаясь в стороны.

Каждый переход требовал скорости и точности. Никаких пауз. Только непрерывное изменение формы.

Я справилась одна из первых, и когда пришло время «Отпустить», я отпустила.

Сначала медленно. Потом – полностью.

И сила не просто вышла. Она раскрылась.

Не яростью. Не вспышкой, как я ждала. Тем самым внутренним морем, которое будто только и ждало момента показать истинную глубину. Пламя поднялось плотной, горячей волной, и двор вокруг начал меняться. Воздух задрожал маревом. Камни под ногами нагрелись до красна. Кристаллы вспыхнули ослепительно белым, потом тревожным красным. А потом... разлетелись мелкими осколками, будто их раздавили изнутри.

Это меня напугало, я сбилась с внутреннего счета, потеряла тот внутренний ритм, за который цеплялась. Попыталась вернуть контроль. Не получилось. Попыталась сделать заземление, разделить поток, но сила уже не слушала. Она просто продолжала раскрываться, заполняя собой все больше пространства.

И тогда меня накрыло.

Дикая, рвущая боль ударила изнутри. Будто кости сводило и одновременно плавило, будто жар прошел сквозь мышцы и начал перестраивать меня изнутри. Я согнулась, не в силах даже крикнуть, и поняла, что если не остановлю это сейчас – сила просто разорвет меня на части.

– Телепортация! – краем сознания услышала резкий крик Каэлы.

Студентов рядом со мной и по всему двору начали выхватывать порталами один за другим – вспышки, короткие вскрики, пустые места там, где секунду назад стояли люди. И еще через секунду это место пожирало мое пламя.

Человек в темной мантии Совета шагнул вперед. Лицо у него стало жестким, как высеченным из камня.

– Применить Силовое пресечение, – приказал он холодно. – Немедленно. Перерезать поток силой. Пока она еще в пределах двора.

Каэла резко развернулась к нему.

– Это разорвет ей каналы!

– Лучше каналы, чем весь двор и половина корпуса, – отрезал он.

Ректор сделал шаг вперед. Голос прозвучал низко и очень твердо:

– Она не преступница. Она студентка моей Академии. И пока я здесь, никто не будет применять к ней методы, предназначенные для врагов империи.

Мир сузился до одной точки. Я больше не слышала криков, не видела лиц. Только жар, который клокотал в костях, и отчаянную, животную мысль: «Я сейчас умру. Прямо здесь. И никого не успею предупредить».

Вивиенна

Я не помню, как оказалась в первом ряду. Помню только жар, который ударил в лицо еще за десять шагов до круга, и то, как воздух над двором задрожал крупными, почти видимыми волнами.

Когда Кайден рванул прямо в это пламя – не спрашивая разрешения, просто пересек линию огня, как будто это был обычный малый зал, – что-то во мне сработало раньше мысли.

Я вскинула обе руки.

Плотный воздушный купол ударил сверху, накрывая центр двора, сдерживая расползающееся пламя хотя бы с одной стороны. Я стояла лицом к огню, и жар лип к коже даже через щит, но я держала – впервые в жизни не думая о том, как выгляжу со стороны.

– Вивиенна! – рядом раздался голос Томаса, тяжелый и на удивление спокойный. – Держись!

Я не успела ответить. Земля под моими ногами глухо дрогнула, и вверх, полукругом, пошел каменный гребень – невысокий, но плотный, встающий прямо под моим куполом, как еще одна опора снизу.

– Обопрись на него, – крикнул Томас, уже стоя рядом. – Я держу основание. Ты держишь верх. Вместе – дольше.

Я не успела удивиться, не успела сказать ему привычную колкость. Просто почувствовала, как воздух под моими руками стал тяжелее, устойчивее – будто действительно оперся на что-то твердое, нашел точку опоры. Купол перестал дрожать под напором жара.

– Не благодари, – буркнул Томас, не глядя на меня, весь – сжатая, каменная сосредоточенность. – Потом.

– Даже не думала, – выдохнула я сквозь зубы, чувствуя, как пот заливает виски.

Я держала щит, чувствуя рядом плечо Томаса – твердое, неподвижное, как та самая земля, которой он управлял. И почему-то именно это – не магия, а просто то, что он оказался рядом, не спрашивая, – не давало мне сорваться раньше срока.

Через несколько мучительных секунд, показавшихся вечностью, к нам присоединились преподаватели. Восс наложил второй слой защиты. Каэла – третий. Пламя перестало расползаться вширь, но внутри все еще бушевало, огромное и живое.

Ректор появился рядом почти беззвучно. Одним коротким движением он отсек наблюдателя отдельной прозрачной стеной, отодвинув его на безопасное расстояние.

– Паника здесь ничем не поможет, – бросил ректор, не удостоив мага и взглядом. – Стойте и не мешайте.

Потом он развернулся к нам, поднял правую руку и купол ожил от его силы. Дрожь ушла из стен. Его поток шел двойным руслом: одна нить питала наш щит, другая уходила в камень здания и не давала ему треснуть под напором огня.

Кайден

Я не думал. Просто бежал. К ней.

Внутри бури не было ни верха, ни низа – только жар, вой пламени и тонкая, почти невидимая линия света, которую я держал перед собой как единственный ориентир. Свет держался, хотя каждую секунду грозил сорваться, как парус в шторм.

– Не дави, – повторял я вслух, хотя знал: она вряд ли слышит. – Раздели. Элара. Слышишь меня? Раздели.

Я видел ее сквозь пламя – маленькую фигурку в центре собственного ада, которая пыталась удержать то, что уже давно перестало помещаться в человеческие руки.

Она пыталась. Я видел это по тому, как дрожали ее пальцы, по тому, как на секунду огонь чуть сжимался, будто откликаясь. Но страх и боль уже захватили слишком много места. Сила жгла ее изнутри, пространство продолжало расширяться, и в какой-то момент я с ужасом понял: еще немного – и ее не станет. Не сгорит – просто растворится в собственном пламени, как соль в воде.

Я подошел вплотную. Свет вокруг меня дрожал, но держался – на одном упрямстве, не на силе.

Я поднял руки и положил ладони ей на лицо, не думая о жаре, обжигающем кожу.

– Элара, – крикнул я громко, почти сорвав голос сквозь рев пламени. – Ты не одна. Я здесь. Слышишь? Вернись.

Она подняла на меня взгляд – мутный, залитый слезами, почти неузнаваемый от боли.

– Уходи, Кайден! – прохрипела она. – Я же тебя сейчас сожгу!

– Это твой огонь, Элара. Он не чужой и не отдельный. Ты давно есть у него. Теперь пусть и он почувствует тебя. Впусти его обратно, как своего. Он часть тебя…

Я на миг замолчал и наконец сказал то, что хотел уже очень давно.

– А ты часть меня. Я люблю тебя. И я тебя не оставлю!

Элара

Слова ударили сильнее любой магии.

Не поток. Не свет. Просто голос – его голос, произносящий то, что я боялась даже вообразить.

Я вцепилась в него, как за единственный якорь в этом раскаленном море, и начала медленно, через боль, через страх, сворачивать силу обратно внутрь. «Пусть и он почувствует тебя». Я перестала гнать огонь прочь и повернулась к нему лицом, как к части себя, которую слишком долго держала на цепи.

Пламя дрогнуло. Потом сжалось. Потом тяжелой, горячей волной осело обратно, не как беглец, которого поймали, а как тот, кого наконец позвали домой.

Когда все стихло, ноги подкосились. Кайден подхватил и медленно опустился на пол вместе со мной, не разжимая рук. Меня била крупная дрожь – такая, что стучали зубы. Двор вокруг весь был в черных подпалинах и тонком слое пепла, будто здесь действительно прошел пожар.

В нескольких шагах от нас разом осели на землю Вивиенна и Томас, отпуская щит одновременно – она без сил опустилась на колени, он тяжело сел рядом, подставив ей плечо Она не сказала ни слова. Просто уткнулась лбом ему в плечо и закрыла глаза. Он положил ладонь на растрескавшийся камень и держал так, словно проверяя, что земля больше не дрожит.

Гидеон Марвик (Наблюдатель)

Он стоял за прозрачной стеной, к которой его отбросили, как мальчишку, и чувствовал, как ярость поднимается от горла к вискам. Его. Представителя Совета. Отшвырнули одним жестом, без единого слова извинения.

Стена растаяла. Он шагнул вперед, развернул свиток и заскрипел пером так, что пергамент едва не рвался.

«Протокол внеочередного экзамена. Неконтролируемый выброс силы студентки Вейн, уровень угрозы критический. Уничтожены экзаменационные кристаллы. Ректор Академии самовольно прервал распоряжение представителя Совета и воспрепятствовал его исполнению…»

Он бросил на Элару взгляд, полный холодной брезгливости. Девчонка едва не спалила двор, а вокруг нее уже стояла толпа защитников. Идеальный пример того, что бывает, когда в Академию берут кого попало. Пример, который Совет запомнит.

Элара

Ректор не удостоил наблюдателя даже взглядом. Скрип пера для него, кажется, просто не существовал.

Он пересек опустевший двор, и там, где он шел, вспыхивало тонкое серебристое свечение. Оно скользнуло по Кайдену, задержалось на мне, коснулось Томаса и Вивиенны, проверяя дыхание, пульс, остатки силы. Одним коротким жестом он снял дрожь с моих рук, боль с обожженных ладоней Кайдена, тяжесть с плеч тех двоих. Каэла и Восс встали по сторонам, молча, как караул.

Ректор выпрямился. Взгляд его остановился на Томасе и Вивиенне и стал ледяным.

– Безответственность. Безрассудство, – произнес он ровно. – Все трое. Лезть в эпицентр неуправляемой стихии без страховки, без разрешения, без плана. Это не отвага. Это глупость.

Кайден открыл рот.

– Молчать, Торн. Вы шли в огонь, не зная, вернетесь ли. Астория. Грей… Томас, – он поправился, – вы двое подняли купол, не имея представления, выдержит ли он. Слабоумие и отвага. В равных долях.

Он замолчал. Каэла за его спиной отвернулась, но я видела, как дрогнул уголок ее губ.

И в ту же секунду в моей голове прозвучал другой голос. Тот же, но тихий, усталый, без единой ледяной нотки. Я увидела, как вздрогнул Кайден, как замерла Вивиенна, как Томас медленно поднял голову: слышали все четверо.

«Вы напугали меня до полусмерти. Каждый из вас.»

Вслух ректор продолжал чеканить:

– Подобные выходки в стенах Академии недопустимы. Я ожидал от вас большего.

«Воздушный щит на земляной опоре. Я двадцать лет преподаю и не видел, чтобы кто-то додумался до этого в бою, на ходу. Это было… гениально».

Мне показалось, что Восс кашлянул, пряча что-то слишком похожее на одобрение. Вивиенна приподняла голову с плеча Томаса, и в ее глазах мелькнуло изумление, которое она тут же попыталась спрятать за привычной маской.

– Вы позорите звание студентов Академии, – произнес ректор, не сводя с нас ледяного взгляда.

«Торн. Указать путь разбушевавшейся силе способен лишь тот, кто мудр и храбр одновременно. Вы оказались и тем, и другим. Не забывайте об этом, когда вас начнут судить».

Кайден чуть заметно сглотнул.

– А теперь всем встать, – сказал он вслух. – Кто не может, поднимем.

Он поднял руку, и мир качнулся. Двор исчез. Мы стояли на холодном камне целительского блока, в белом свете ламп, среди запаха трав и чистого белья.

Ректора рядом не было. Он остался там, на обугленных плитах, с Каэлой, Воссом и моей проблемой. Я успела увидеть за миг до того, как двор растаял: ректор, повернувшийся к наблюдателю, и перо, замершее над свитком.

Целители бросились к нам.

– Вас осмотрят, – раздался в воздухе голос ректора, тихий, но не допускающий возражений. – Потом отдых.

Мы переглянулись. Никто не обманывался: целительский блок был не лечением, а изгнанием из разговора, который сейчас шел без нас. Мы все еще чувствовали на языке вкус пепла, а решали нашу судьбу там, где нас не было.

Осмотр прошел быстро и молча. Целительница провела ладонями над моими руками, кивнула сама себе и отпустила без единого слова, будто торопилась освободить место для следующего.

Томаса задержали дольше остальных. Целитель нахмурился, попросил снять рубашку и всплеснул руками.

– Как можно было так запустить! Вы вообще собирались показаться кому-нибудь свое плечо?

Вивиенна, ожидавшая рядом, обернулась так резко, что коса чуть не хлестнула по воздуху. Взгляд, которым она одарила Томаса, мог бы испепелить не хуже моего огня.

– «Со мной все в порядке», – протянула она ледяным тоном. – Томас.

– В полном порядке, – буркнул он, не глядя на нее.

Воздух рядом с его затылком коротко сжался и хлопнул – не больно, но обидно, как подзатыльник, который отвешивает мать нерадивому сыну.

– Ай, – беззлобно сказал Томас и, вопреки всему, тихо рассмеялся. Вивиенна фыркнула, скрестила руки, но осталась стоять рядом с ним, всем видом показывая, что уходить без объяснений не собирается.

Кайдена осмотрели последним. Когда все закончилось, никто не сказал нам, куда идти дальше, – и мы с ним просто пошли туда, где было тише всего.

Восточное крыло встретило нас пустыми коридорами и остывшим вечерним светом. Мы опустились на холодные каменные ступени – оба измотанные, в копоти, с дрожащими руками. Он прислонился лбом к моему виску и тихо выдохнул.

– Я сказал это вслух, – произнес он почти шепотом. – Ты точно все услышала? Или мне стоит повторить?

– Я слышала, – так же тихо ответила я. – Теперь моя очередь это сказать.

Больше нам нечего было прятать. Не было ни смущения, ни привычной сдержанности. Только усталое, честное спокойствие двух людей, которые только что прошли через огонь – в самом буквальном смысле – и вышли на другую сторону вместе.

Глава 17. Буря

Элара

На следующий день после экзамена, мне было велено каждый вечер приходить в целительское крыло и ночевать там. Целители держали меня в отдельной палате — тихой, светлой, пахнущей травами и чем-то холодным, вроде мятной настойки. Говорили, что каналы нужно проверить на разрывы, что откат после такого выброса может проявиться не сразу, что лучше перестраховаться. Я подозревала, что дело не только в каналах: меня держали подальше от любопытных глаз, пока Академия бурлила слухами.

На пятый день меня официально выписали с предписанием избегать сильных нагрузок и являться на еженедельный осмотр. «Обычная» жизнь вернулась не сразу, а будто нехотя, слоями: сначала лекции, потом практика вполсилы, потом, наконец, вечерние тренировки с Кайденом. Но слухи опередили правду на добрых два дня еще до того, как я вообще пришла в себя после случившегося.

К тому времени, как я снова смогла спокойно спать, по Академии уже гуляла история о том, что первокурсница чуть не сожгла дотла тренировочный двор, что кристаллы взорвались от одного ее прикосновения, что от срочной телепортации тогда пострадали абсолютно все студенты, что она «потеряла человеческий облик». Кто-то добавлял, что она едва не убила наблюдателя Совета.

Правда была куда скучнее и куда страшнее одновременно, но правда никому не была нужна.

Через несколько дней после экзамена по коридорам поползла новая новость: в столицу, в Совет, ушел официальный доклад Марвика. Полный, подробный, без единого доброго слова. Я его не видела, но по тому, как менялись лица преподавателей при упоминании моего имени, могла представить содержание.

А еще через несколько дней разговоры сменили направление. Теперь чаще звучало другое имя — Астория.

Лорд Астория, отец Вивиенны, входил в узкий круг Совета, отвечавший за безопасность магического образования. И, по слухам, именно он взялся за перо первым.

Вивиенна

Отец прислал письмо ровно через неделю после экзамена. Короткое, сухое, без единого личного слова — только «жду тебя дома для важного разговора, ректор предупрежден» и подпись. Я перечитала его трижды, пытаясь найти между строк хоть что-то живое, и не нашла.

Я знала отца слишком хорошо, чтобы не понять: он напуган. А напуганный отец страшнее разгневанного — гнев проходит, а страх ищет, во что превратиться. Обычно — в закон.

Слух о законопроекте дошел до Академии раньше, чем сам отец. Кто-то из старшекурсников, чей родитель заседал в том же комитете, разболтал в общих чертах: разделение школ по «степени риска» аффинитета, обязательное декларирование силы при поступлении, усиленный надзор за теми, кто демонстрирует «нестабильные всплески», и — самое страшное — право перевода такого студента в закрытые учебные заведения под прямой контроль Совета. Формально — ради безопасности окружающих. По факту — клетка с вежливой вывеской.

Я читала черновик, который отец, сам того не заметив, оставил в своем кабинете во время короткого визита домой, и чувствовала, как внутри все холодеет. Он выстроил логику безупречно: если магия способна разрушить город, значит, город имеет право знать, кто носит в себе эту магию, и иметь механизм ее остановить. Он не был жесток. Он был осторожен. А осторожность, доведенная до предела, страшнее любой жестокости.

Он не называл имен. Но весь Совет уже знал, чье лицо стоит за словом «прецедент».

Элара

Две недели прошли будто в тумане.

Занятия продолжались — теория, практика, вечерние тренировки с Кайденом, — но за каждым разговором теперь стояла тень нового слова: «закон». Оно вплеталось в шепот в коридорах, в осторожные взгляды преподавателей, в то, как Каэла теперь взвешивала каждое свое задание для меня, будто боялась, что любой мой неверный шаг ляжет лишним аргументом на чашу весов.

Я старалась держаться. Огонь меня идеально слушался, а я прислушивалась к нему. Я была уверена, что теперь он никогда не вырвется так же яростно, ведь теперь не было его закрытой, глухой клетки. Я больше не держала его, он сам ждал команды.

Но я не могла это доказать всем тем, кто восседал в Совете. И я все чаще ловила себя на мысли, что вся эта ситуация теперь работает не только против меня, но и против всех, кто стал мне тут семьей.

Ректор пытался сопротивляться — я слышала это по обрывкам разговоров, которые не предназначались для моих ушей. Он лично составил ответное заключение для Совета, где настаивал, что случившееся было следствием естественного, хоть и стремительного, роста силы, а не халатности Академии или моей собственной. Восс, Каэла, Хейл и все остальные преподаватели подписались под этим заключением без колебаний. Но против официального доклада Марвика, составленного по горячим следам, с формальной печатью и словом «критический уровень угрозы», их заключение выглядело слабым щитом — несколько преподавателей против представителя Совета, лично наблюдавшего инцидент.

— Мы пытаемся, — сказала мне Каэла однажды после практики, устало проведя ладонью по лицу. — Но бумага Марвика уже легла на стол Совета раньше, чем наша. А переубедить людей, которые уже испугались, труднее, чем убедить их с самого начала.

Вивиенна

Отец приехал с проверкой на исходе второй недели.

Официально это называлось «плановая инспекция качества обучения». Неофициально — все, включая последнего первокурсника, понимали, зачем член Совета лично явился в Академию после того, как здесь чуть не сгорел двор.

Он провел почти весь день с ректором. Потом — с Каэлой и Воссом по отдельности. Я не знала, о чем они говорили, но видела, как преподаватели выходили из его временного кабинета — уставшие, с плотно сжатыми губами, будто их пропустили через что-то похожее на допрос. Ректор, как мне потом донесли слухи и старые знакомые из высших кругов, до последнего настаивал: вина, если она вообще была, лежит на системе подготовки, а не на конкретных студентах, и уж тем более не на одной студентке.

Я поймала его в коридоре западного крыла, когда он уже направлялся к выходу.

— Отец.

Он остановился. На секунду в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти беззащитное — то, что я помнила с детства. Потом он вскинул руку, и вокруг нас беззвучно лег полог тишины — плотный, ровный, отсекающий любые уши.

— Вивиенна.

— Ты пишешь закон, — сказала я без предисловий. — Против нее.

— Я пишу закон ради безопасности, — ровно ответил он. — Ты была там. Ты держала щит. Ты знаешь, чем это могло закончиться.

— Я знаю, чем это закончилось! Никто не погиб. Никто даже серьезно не пострадал. А ты хочешь превратить это в повод запирать людей в клетки только за то, что у них сильный аффинитет!

— Я хочу, чтобы в следующий раз рядом с такой силой оказались люди, обученные ее сдерживать, а не горстка первокурсников, которым повезло.

— Это была не удача! — я почти сорвалась на крик. — Это были люди, которые не бросили ее одну! А твой закон научит их именно этому — бросать, отходить в сторону, сообщать наверх и ждать, пока проблему решат специально обученные!

Отец молчал. Полог тишины держался ровно, но я видела, как побелели костяшки его пальцев.

— Ты говоришь, как романтичная, влюбленная девчонка, а не как дочь советника.

Это ударило больнее, чем он, наверное, хотел.