Песня лунного рассвета

Дверь смотровой тихо скрипнула. Я не обернулась — но по тому, как отец на мгновение перевел взгляд за мое плечо, поняла: кто-то вошел. Я продолжала говорить, не оборачиваясь, боясь, что если остановлюсь хоть на миг, то больше не найду в себе сил закончить.

— После этого я принесла ей туфли. Всего лишь туфли! Потому что подслушала, что ей не в чем идти на Бал. Это было единственное, что я могла сделать, чтобы хоть немного исправить то, что успела натворить. Глупо, наверное. Но я не знала, как иначе сказать «прости». — Я перевела дыхание, чувствуя, как в груди становится тесно от нахлынувших воспоминаний. — А потом был Бал. Ее загнали в ловушку — хотели опозорить перед всей Академией, выставить на посмешище перед теми, кто уже предвкушал ее унижение. Она могла сбежать. Могла устроить скандал. Могла просто стоять и ждать, пока Торн бросится ее защищать. Вместо этого она поднялась на сцену. И спела так, что весь зал забыл, как дышать.

Я услышала за спиной сдержанный вздох — кажется, Селины, — и на мгновение прикрыла глаза, прежде чем продолжить.

— После этого никто уже не осмеливался открыто ее задевать, — произнесла я тише. — Не потому что боялись магии. Потому что она показала всем, кто она на самом деле, и рядом с этим мелкие уколы выглядели просто жалко. Я тоже это почувствовала. Впервые за долгое время мне было стыдно за собственную жестокость, а не за чужую слабость.

Я наконец обернулась. В дверях стояли все — Мира, Эдрик, близнецы, Селина, Кайден, Кассиан — и никто не смел войти дальше порога, будто боялся спугнуть этот хрупкий, едва удерживающийся разговор.

Я сделала паузу, и в эту паузу шагнула Селина.

— Она спасла меня на общей практике, — тихо сказала она, глядя не на меня, а прямо на отца, и голос ее звучал ровно, несмотря на явное волнение.

— Мой огонь сорвался и летел прямо в Селину, — вдруг глухо произнес стоявший позади Кассиан, не поднимая глаз. — Я должен был лучше контролировать поток. Это моя вина.

— Элара среагировала быстрее преподавателя, — продолжила он, а Селина мягко коснулась его руки, будто успокаивая. — Тончайшая нить тепла перехватила пламя в воздухе. Почти никто не заметил, что произошло.

— Но я заметила, — голос Селины дрогнул, и в нем прозвучала неприкрытая благодарность. — И с тех пор я знала: рядом с ней не страшно.

— Она объясняла мне формулы, когда я тонул в теории, — тихо добавил Эдрик, без своей обычной шутливости, и в этом тихом серьезном тоне он был почти неузнаваем. — Причем объясняла так, что не было стыдно спрашивать по три раза. Со мной такое редко кто выдерживал.

— Она забирала подмену чернил и находила подмену расписания, — сказала Мира, и голос ее звенел от едва сдерживаемых чувств. — Она первая пришла к Каэле, когда ее пытались подставить с опозданием — не чтобы спасти себя, а чтобы никто из нас не оказался следующим. Она всегда думала о нас на шаг раньше, чем о себе.

Близнецы синхронно кивнули, не сказав ни слова — но в этом молчаливом согласии было не меньше веса, чем в любой длинной речи, и по их лицам я видела: даже самые сдержанные из нас не остались равнодушны.

Последним заговорил Кайден. Он стоял чуть в стороне, и когда начал говорить, голос его звучал тихо, но в нем была такая плотная, выстраданная уверенность, что все невольно замолчали, вслушиваясь.

— Она ни разу, — сказал он медленно, подбирая каждое слово с особой тщательностью, — ни разу не попросила меня заступиться за нее силой моего имени. Хотя могла. Хотя это было бы проще для нее — просто назвать меня, просто напомнить всем, чей я сын, и большая часть насмешек прекратилась бы сама собой. Она ни разу этим не воспользовалась. Даже сейчас, — он посмотрел в сторону коридора, где за закрытой дверью боролись за жизнь Томаса, — даже сейчас, когда ее собственный друг лежит без сознания, она не плачет в углу и не требует, чтобы кто-то действовал за нее. Она пошла искать старшего целителя, чтобы предложить свои знания — все, что помнит от матери о тяжелых ранах, — потому что не может просто сидеть и ждать. Она всегда ищет, чем помочь, а не на кого опереться.

Он перевел взгляд на отца, и в этом взгляде не было ни вызова, ни почтения — только прямая, честная просьба быть услышанными.

— Она не угроза, лорд Астория. Не угроза, которую нужно запереть. Она человек, который в самую страшную минуту думает не о себе.

Я снова повернулась к отцу.

— Она не идеальна. — сказала я тише, уже не защищая, а просто пытаясь объяснить. Она боится, ошибается, иногда упрямится там, где стоило бы попросить помощи. Но дело не в ее происхождении, отец. Дело в том, кем она становится рядом с людьми, которые ее не боятся, а любят. Ее дар не сломался и не сорвался в неуправляемую катастрофу именно потому, что вокруг нее оказались мы — все вместе. Каждый раз, когда она была на грани, рядом стоял кто-то, кто не дал ей упасть в одиночестве.

Я замолчала на секунду, и вдруг поняла, что следующие слова дались мне легче, чем я ожидала — будто я произносила их не отцу, а самой себе, впервые вслух признавая то, что давно чувствовала.

— Как и со мной тогда. — Голос смягчился, потеплел почти против воли. — Я держала щит над двором в день экзамена — тот самый купол, который сдержал огонь Элары. Но одна я бы не выстояла и минуты. Руки у меня уже дрожали, воздух рвался из-под контроля, а жар бил так, что я чувствовала, как трескается кожа на запястьях. И тогда земля под моими ногами перестала дрожать — не потому что я вдруг стала сильнее, а потому что рядом встал Томас — тихо, без единого лишнего слова, просто подставив опору снизу, чтобы я не рухнула сверху. Он всегда так делает. Не говорит красиво. Просто оказывается рядом, когда важнее всего именно это.

Я не заметила, как в моем голосе появилась нежность — та самая, которую я обычно тщательно прятала за острыми словами и колкими усмешками, как будто мягкость была слабостью, которую нельзя показывать никому, тем более отцу. Заметила ее только по тому, как удивленно распахнула глаза Мира, явно неожидавшая услышать от меня нечто подобное о Томасе вслух, и как коротко, понимающе улыбнулась Селина — будто давно уже все поняла и просто ждала, когда пойму я сама.

В смотровой стало тихо. Только ветер за окном еще продолжал биться о стекло, хотя гроза уже явно шла на убыль.

Отец долго молчал, глядя на меня — тем самым долгим, проницательным взглядом, каким смотрел на самые сложные документы Совета, пытаясь найти в них правду, которую слова не всегда способны передать напрямую, которую нужно было читать между строк, в паузах, в том, как дрожит голос или блестят глаза.

— Я вас услышал, — сказал он наконец, очень тихо, и впервые за долгое время в его голосе не было ни капли привычной холодной сдержанности советника. — Всех вас. — Он перевел взгляд на дверь, где все еще стояла наша команда, не решаясь ни войти до конца, ни уйти. — И теперь мне тоже есть что вам рассказать.

Он выпрямился, насколько позволяла сломанная рука, и заговорил медленно, будто заново проживая каждое слово.

— Портал должен был вынести меня к главным воротам моего особняка. Магическая буря, которая началась вечером, свела с ума координатную сетку — редкое явление, но возможное при достаточно мощном магическом фоне. Меня выбросило не у ворот, а у подножия склона, того самого крутого спуска, что ведет к дороге на Академию.

Он поморщился, вспоминая.

— Я упал в темноту настолько плотную, что не сразу понял, где небо, а где земля. Воздух гудел — не так, как гудит обычный ветер, а тяжело, низко, будто сама гора дышала через силу. И тогда я почувствовал, как земля подо мной затряслась — не от бури, не от грома. Кто-то бил по ней изнутри, снова и снова, с методичной, почти пугающей силой, будто вколачивал гвозди в собственный гнев. Оказалось, это был ваш Томас. Отрабатывал приемы у скалы — как я теперь знаю его имя.

— Он помог мне встать. И у нас… — он невольно усмехнулся, коротко, почти против воли, — у нас состоялся весьма неприятный разговор. Этот мальчишка со своей спокойной, гранитной манерой говорить умудрился довести меня почти до белого каления быстрее, чем ты за все эти недели, Вивиенна. Он не кричал. Не спорил в привычном смысле слова. Просто раскладывал по полочкам, одну за другой, все дыры в моей логике, будто указывал на трещины в неудачно обожженном кирпиче — спокойно, методично, не повышая голоса ни на тон.

— Похоже на него, — пробормотала Мира с еле заметной улыбкой, хотя в голосе прозвучала тревога.

— В самый разгар этой перепалки, — продолжил отец, и голос его вдруг стал тише, будто он снова прислушивался к тому далекому звуку, — раздался гул. Сначала низкий, почти неразличимый, будто под землей ворочалось что-то огромное и древнее. Потом он стал громче — ближе к реву, чем к гулу, — и я увидел, как по склону, прямо над нами, пробежала трещина света от разряда бури, ударившей в вершину. А затем гора словно выдохнула.

Он сжал здоровую руку в кулак, будто до сих пор чувствовал под пальцами то напряжение.

— Поток пошел сверху весь разом — грязь, вода, обломки скальной породы, вывороченные с корнем деревья — все вперемешку, тяжелой, стремительной массой, которая сминала все на своем пути быстрее, чем я успевал осознать, что происходит. Магическая буря разбудила что-то в самой горе — то, что обычно спит десятилетиями, а в ту ночь решило проснуться именно под нами.

Он замолчал на несколько долгих секунд, и я видела, как сильно у него дрожат пальцы.

— Он среагировал первым, — продолжил отец. — Крикнул мне бежать вдоль склона, а сам развернулся лицом к этой лавине и поднял земляной гребень — куда крупнее и куда отчаяннее, чем я когда-либо имел возможность видеть. Камень стонал под его руками, будто сама порода сопротивлялась такому напряжению, а поток уже бил по этой преграде с такой силой, что я слышал треск где-то в глубине, под ногами. Я попытался помочь воздухом — рассечь поток, разогнать грязь в стороны, — но буря выворачивала мою собственную магию наизнанку, и силы едва хватало на то, чтобы удержаться на ногах самому, не говоря уже о том, чтобы хоть немного облегчить его ношу.

— Что произошло дальше? — тихо спросила я, чувствуя, как внутри все холодеет, а голос предательски дрожит.

— Дерево, — коротко ответил отец. — Вырванное с корнем, оно неслось вместе с потоком, как снаряд, и врезалось мне в руку прежде, чем я успел среагировать. Томас откинул меня в последний момент, иначе удар пришелся бы прямо в грудь, и меня только задело, а не убило одним ударом. Рука. Кость сломалась сразу, и боль была такой резкой, что на мгновение весь мир сузился до нее одной. Я упал, и в тот момент думал только об одном: что это конец.

Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде была та же тяжесть, что я слышала в голосе.

— И он мог меня оставить там. Одного, на этом склоне, под этим потоком, захлебывающимся грязью и собственной злостью на весь этот мир. Закон отложили бы на неопределенный срок — не будет советника, не будет и проекта, во всяком случае, не так скоро. Ему было бы куда выгоднее оставить меня там и спастись самому — земля слушалась его, он мог уйти наверх, в безопасность, за считаные секунды.

— Но он не оставил, — тихо закончила я, не замечая, как из глаз хлынули слезы.

— Он тащил меня, — сказал отец, и в его голосе прозвучало то, чего я никогда прежде не слышала, — когда я на самом деле тянул его к смерти. Каждый мой шаг замедлял нас обоих, а поток позади не отставал, будто гнался за нами осознанно. Он получал удар за ударом от этой бури — камни, ветки, потоки грязи, бившие по спине, по плечам, — а я мог отвести лишь малую часть оставшимся воздухом, слабым, почти бесполезным щитом, который дрожал от каждого удара. Он ни разу не пожаловался. Ни разу не сказал, что я мешаю, хотя я видел, как у него подкашиваются колени. Просто продолжал идти — шаг за шагом, держа меня одной рукой, а другой удерживая землю от того, чтобы она поглотила нас обоих, снова и снова поднимая новые преграды между нами и потоком, который, казалось, не собирался отступать.

Он замолчал, и в этой тишине я услышала, как кто-то за моей спиной — кажется, Эдрик — судорожно втянул воздух.

— Мы добрались до ворот Академии, — закончил отец очень тихо. — И там он просто рухнул. Без единого слова. Без единого звука. Будто все это время держался на одной лишь воле, а когда ворота оказались в поле зрения, эта воля вдруг кончилась разом, как перерезанная нить.

Глава 19. Легенда

Элара

Старший целитель Мариус оказался невысоким, сухощавым человеком с вечно нахмуренными бровями и руками настолько быстрыми, что за ними было сложно уследить. Он выслушал меня ровно столько, сколько потребовалось, чтобы понять: лишняя пара рук, знающая травы, действительно может пригодиться, — и коротко кивнул в сторону соседней комнаты, где на длинном столе уже были разложены составы для компрессов.

— Готовьте отвар из ивовой коры и сон-травы, пропорция один к трем, — бросил он, не оборачиваясь. — И без паники, девочка. Паника в руках — это паника в снадобье.

Я кивнула и взялась за работу, заставляя себя дышать ровно, думать только о пропорциях, о температуре воды, о том, как мама учила меня различать свежий корень от залежавшегося по запаху. Руки знали, что делать, даже когда голова разрывалась от тревоги из-за происходящего в соседней палате.

Первый час прошел в почти механическом ритме: отвары, компрессы, подача чистой ткани, когда кто-то из младших целителей выбегал за ней в коридор. Потом из палаты Томаса донесся резкий, встревоженный голос — «Давление падает, держите канал!» — и Мариус, стоявший рядом со мной, вдруг замер, будто прислушиваясь к чему-то за стеной, а затем рванул туда, бросив мне через плечо:

— Отвар на огонь, медленный, не кипятить! Я скоро.

Я осталась одна у стола, прислушиваясь к приглушенным голосам за дверью, и чувствовала, как внутри все сжимается от бессилия. Я ничего не могла сделать там, за этой дверью. Могла только варить отвары, которые, возможно, пригодятся через час, а может, и не пригодятся вовсе, если случится худшее.

Так повторялось снова и снова. Один раз я услышала, как кто-то из целителей выкрикнул «Снова кровит, зажимайте!», и у меня внутри будто оборвалась натянутая струна — я замерла с пучком трав в руках, не в силах пошевелиться, пока звуки за дверью не стихли и не сменились напряженным, но более ровным бормотанием. Второй раз — почти через час — раздался глухой, короткий звук, будто что-то уронили, и чей-то голос произнес «еще немного, держим, держим его» таким тоном, что у меня похолодели пальцы. Я тогда просто стояла, прижав ладони к столу, и считала вдохи, как учил меня Кайден, — потому что больше ничего не оставалось.

Мариус выходил и снова скрывался за дверью раз шесть, не меньше, и с каждым разом его лицо становилось все более серым от усталости, а руки — все более резкими в движениях, хотя пальцы по-прежнему не дрожали. Я приносила ему свежие отвары, меняла воду, резала травы — и каждый раз, стоило мне остаться одной хоть на минуту, ловила себя на том, что беззвучно шепчу что-то похожее на молитву, которой меня никто не учил.

Я слышала от пробегавшей мимо младшей целительницы, что остальных увели к палате лорда Астории, где ему закончили оказывать помощь, — и, видимо, там же они и остались, не зная толком, куда идти дальше.

Когда все основные отвары были приготовлены, я решила сделать еще один.

— Что это? — спросил Мариус, увидев, как я смешиваю состав отдельно от прочих отваров.

— Мамин рецепт, — ответила я, аккуратно отмеряя травы. — Настойка для восстановления сил после истощения. Она действует медленнее обычных снадобий — организму требуется на чуть больше времени, чтобы полностью окрепнуть, — но зато потом не нужны те долгие часы беспробудного сна, которые забирают обычные укрепляющие составы. —я на мгновение замешкалась, но продолжила. — Это для Вас и остальных целителей.

Мариус взял один флакон, принюхался, чуть прищурившись, и одобрительно кивнул.

— Полынь, корень солодки и… — он снова принюхался, — золотой корень?

Я утвердительно кивнула, поражаясь как он быстро определил все основные ингредиенты.

— Спасибо, — он положил в карман 4 флакона, но один подвинул в мою сторону. — Тебе это сейчас тоже необходимо.

К концу второго часа у меня дрожали не только руки — дрожало все тело, будто я сама несколько раз подряд держала рвущийся поток огня.

А потом — наконец — из палаты Томаса вышла молодая целительница. Усталая, с тенями под глазами, с руками, на которых еще не высохли следы рабочего раствора, но с лицом человека, несущего хорошую новость.

— Самое страшное позади. Он стабилен. Будет спать еще какое-то время — организм должен сам восстановить силы, и мы не станем его торопить.

Я не слышала, что еще она сказала — слишком громко колотилось сердце от облегчения, такого резкого, что на мгновение закружилась голова, и я вынуждена была опереться о стол. Мариус, появившийся следом, молча кивнул мне — коротко, устало, но с ноткой одобрения — и впервые за эти часы позволил себе сесть на ближайший табурет.

Прошло еще несколько часов — долгих, вязких, наполненных тишиной пустого коридора и бесконечным, изматывающим ожиданием. Я то и дело поглядывала на дверь, за которой теперь царила благословенная тишина, то принималась заново перебирать травы, лишь бы занять руки хоть чем-то, — пока наконец одна из целительниц тихо не выглянула из палаты:

— Он очнулся. Спрашивает про вас. Про всех.

Я не стала дожидаться продолжения — рванула к палате так быстро, что чуть не сбила с ног проходящего мимо санитара, и уже на бегу обернулась, крикнув через плечо:

— Пожалуйста, позовите остальных! Они у лорда Астории.

Томас лежал бледный, с перебинтованным торсом и рукой в лубке, но глаза у него были открыты — ясные, узнающие, — и первое, что он сделал, увидев меня, — попытался пошевелить пальцами, будто проверяя, слушается ли его земля.

— Не советую, — сказала я строго. — Любое усилие сейчас может разойтись швами.

Томас послушался, хотя по его лицу было видно, что далось это нелегко. Он слабо улыбнулся, глядя на меня.

— Говорят, ты варила мне отвары.

— Варила, — подтвердила я, чувствуя, как к глазам подступают слезы облегчения, которые я так долго сдерживала. — Мама бы гордилась пропорциями.

— Передай ей спасибо.

Я хотела ответить что-то еще, но в этот момент дверь снова открылась, и в палату буквально влетела Вивиенна.

Вивиенна

Я не помню, как добежала от смотровой до палаты Томаса — только то, что сердце колотилось где-то в горле, а ноги несли меня быстрее, чем я успевала думать. Когда я увидела его — бледного, но живого, с открытыми глазами, — что-то внутри меня просто оборвалось, отпуская все напряжение разом.

— Ты идиот, — выдохнула я, подходя ближе. — Полный, законченный идиот.

— И я рад тебя видеть, — хрипло ответил он, и в его голосе прозвучала насмешка, за которой пряталась слабость.

— Ты мог умереть! Ты тащил на себе взрослого мужчину через грязевой поток, вместо того чтобы … О чем ты вообще думал?

— Чтобы что? Спастись одному?! О том, что бросить человека под слоем грязи — не думал ни секунды, — спокойно ответил он, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном.

Элара и остальные тихо отступили и прикрыли за собой дверь, давая нам немного пространства.

— Мой отец рассказал мне все, — сказала я, чувствуя, как голос снова предательски дрожит. — Как ты поднимал гребень за гребнем. Как держал его, как не давал земле разверзнуться под вами обоими. Как ты не бросил его, хотя мог. Хотя тебе было бы выгоднее.

— Не было бы, — тихо возразил Томас.

— Было! Закон бы отложили, если бы он…

— Я не думал о законе, — перебил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то более острое, чем привычная сдержанность. — Я думал о том, что твой отец — это твой отец, Вивиенна. А ты бы никогда не простила себе, если бы с ним что-то случилось, после вашей ссоры.

Я замолчала, чувствуя, как к глазам снова подступают слезы.

— Я так за тебя испугалась, — выдавила я наконец, глядя не на него, а куда-то в сторону, потому что смотреть ему в глаза в этот момент было почти физически больно. — Пока ты лежал тут без сознания, а я не знала, выживешь ли ты… я поняла, что боюсь потерять тебя больше, чем боюсь чего-либо еще в своей жизни. — Я наконец подняла взгляд. — Ты мне дорог, Томас. Больше, чем я готова была признать себе самой.

Он смотрел на меня долго, очень долго, и в его серых глазах было что-то такое теплое, чего я прежде никогда не видела.

— Иди сюда, — тихо сказал он, слегка подвинувшись и указывая на место рядом с собой.

— Зачем ты…

— Иди сюда, Вивиенна.

Я замешкалась на секунду — всего на секунду, — а потом села на край его кушетки — а он, превозмогая боль, здоровой рукой притянул меня к себе и… поцеловал.

Коротко, но так уверенно, что у меня перехватило дыхание. Я замерла на долю секунды — а потом ответила, забыв обо всем: о бинтах, о боли, о том, что за дверью стоит половина нашей компании.

Когда мы наконец отстранились, я резко выпрямилась, чувствуя, как щеки заливает краска.

— Что ты делаешь? — выпалила я, хотя сама не понимала, зачем спрашиваю очевидное.

— Просто беру свое, — спокойно ответил он, будто это все объясняло.

— Папа тебе голову открутит!

— С папой я договорюсь. — усмехнулся он, едва поморщившись от боли. — А ты? Ты не открутишь мне голову за то, что я только что сделал?

Наверное, надо было ответить что-то язвительное, привычное, колкое — то, чем я обычно прикрывалась от всего, что казалось мне слишком настоящим. Но вырвалось совершенно другое:

— Я… лучше еще раз тебя поцелую.

Он улыбнулся — по-настоящему, широко, так, как я видела от него разве что пару раз за все время знакомства, — и на мгновение в палате воцарилась та самая тишина, которую хочется растянуть навсегда.

В этот момент дверь палаты открылась, и вошел отец — с рукой на перевязи, но уже на ногах, без прежней бледности. Он остановился, переводя взгляд с меня на Томаса, явно улавливая обрывки разговора, и следом за ним в палату начали заходить остальные.

— Я так понимаю, — медленно произнес он, — мне стоило догадаться раньше, почему именно моя дочь сорвалась со всех ног, едва услышав одно слово «очнулся».

Я, должно быть, покраснела до корней волос — щеки горели так, что казалось, вот-вот подпалю занавески собственным смущением, — а Эдрик за спиной отца подавил смешок, тут же закашлявшись для приличия.

Отец подошел ближе к кровати Томаса и, несмотря на присутствие всех, заговорил негромко, но так, чтобы услышали все.

— Я обязан вам жизнью, молодой человек. Вы вытащили меня из этого адового потока ценой почти собственной жизни, не задумываясь ни на миг. — Он сделал паузу. — И надо признать прямо: мне гораздо спокойнее знать, что рядом с моей дочерью окажется человек, способный на то, что сделали Вы.

Я смотрела на отца так, будто видела его впервые. на просто отца, которому важнее мое счастье, чем собственная гордость.

Томас кивнул и протянул здоровую руку для пожатия, а потом спокойно произнес:

— Буду беречь как драконы свои сокровища.

Больше никто не успел ничего добавить — дверь палаты резко распахнулась, и на пороге возник высокий мужчина в темном дорожном плаще с гербом, которого я прежде никогда не видела, но безошибочно узнала по одной лишь манере держаться: это был человек, привыкший командовать и не терпящий возражений.

Элара

Мы все застыли в дверях, не зная, кто это и зачем он здесь. Мужчина, не обращая на нас никакого внимания, прошел прямо к кровати Томаса, и первое, что он сказал, прозвучало резче любого грома:

— Томас Деймон Грейсон. Вы хоть понимаете, что натворили?

Томас — бледный, измученный, с рукой в лубке — закатил глаза с таким видом, будто этот разговор уже происходил между ними десятки раз прежде.

— Здравствуй, Вилмар. Ничего критичного, как видишь – я жив.

— Не паясничай, — отрезал мужчина — Ты хоть представляешь, что случилось бы, если бы ты погиб? Траур! Скандал! Расследование, которое перевернуло бы половину приграничных земель. А меня — меня Его Величество лишил бы головы в самом буквальном смысле, потому что именно я поддержал тебя в этой безумной затее с «нормальным» образованием!

Лорд Астория, до этого молча наблюдавший за происходящим, вдруг очень громко хмыкнул — так, будто внутри него только что сложилась вся головоломка целиком, и получившаяся картина его искренне позабавила, несмотря на серьезность момента.

Вивиенна медленно выпрямилась, переводя взгляд с Томаса на незнакомца и обратно, явно ничего не понимая.

— О чем вы говорите? — спросила она резко, с той ноткой требовательности, которая появлялась у нее, стоило почувствовать, что от нее что-то скрывают. — Кто вы такой?