Песня лунного рассвета

— А ты говоришь, как человек, который так боится потерять дочь, что готов запереть весь мир, лишь бы не рисковать.

Он вздрогнул. На мгновение — только на мгновение — маска советника треснула, и я увидела просто отца, у которого дочь чуть не оказалась под куполом рушащегося неба.

— Именно поэтому, — тихо сказал он, — я не отступлю. Даже если ты меня возненавидишь за это.

Полог тишины опал. Он коротко, почти неловко коснулся моего плеча — и ушел, не дожидаясь ответа.

Я осталась стоять в пустом коридоре, чувствуя, как злость и любовь дерутся внутри так яростно, что хотелось закричать.

Элара

С этого дня отец Вивиенны стал появляться в Академии все чаще — раз в несколько дней, потом почти через день. Продолжались разбирательства: комиссия повторно допрашивала преподавателей поодиночке, выясняя, кто виноват в том, что скачок моей силы не был замечен раньше. Магистра Восса вызывали дважды. Каэлу — трижды. Один раз вызвали даже Кайдена — как наставника, ответственного за меня в первый месяц. Он рассказал мне об этом вечером, коротко и сухо, будто пересказывал протокол, а не собственный допрос.

— Спрашивали, почему я вошел в зону выброса без разрешения комиссии, — сказал он, глядя в сторону. — Спрашивали, знал ли я заранее, что сила настолько велика, и почему не доложил об этом раньше как наставник. Спрашивали, — он на секунду замялся, — не связаны ли мои действия с личной привязанностью, которая могла помешать объективной оценке риска.

— И что ты ответил?

— Что если бы я ждал разрешения, тебя, возможно, уже не было бы. Что я докладывал об изменениях каждую неделю — есть записи, есть подписи Каэлы. А на последний вопрос, — он усмехнулся, — ответил, что моя привязанность — единственное, что позволило ясно оценить все риски потерять тебя. И что если бы кто-то из членов комиссии хоть раз стоял внутри такого пламени, глядя, как гаснет человек, которого он любит, — вопрос об объективности отпал бы сам собой.

Повисла тишина. Я видела, как у него на скулах ходят желваки, будто он до сих пор проговаривал в голове все, что не сказал вслух там, в кабинете.

— Кайден… Спасибо, что ты со мной.

— Иди сюда, — сказал он тихо, раскрывая объятия.

Я нырнула в них так, будто это было единственное место во всей Академии, где еще можно было дышать спокойно.

— Они ищут, кого назначить виноватым, — пробормотал он мне в волосы. — Меня, Каэлу, Восса, тебя. Кого угодно, лишь бы не признавать, что дело не в человеке. Дело в силе, которая растет быстрее, чем кто-либо умеет ее измерять. Но признать это — значит признать, что их методики устарели. А обвинить человека — куда проще.

Я промолчала, только крепче вцепилась в ткань его рубашки. Настоящего виновника — саму природу силы — искать было бессмысленно. Ей нельзя было выписать предписание, нельзя было отстранить от занятий, нельзя было заставить давать показания. Зато людей — можно. И комиссия, раз за разом, выбирала простой путь.

Вивиенна становилась все мрачнее с каждым визитом отца. Она почти перестала шутить за нашим столом, все чаще уходила куда-то одна сразу после занятий, а вечерами до нас доносились слухи о новых спорах, которые она вела с ним за закрытыми дверями.

Томас

Закон о разделении Академий я обсуждать не хотел. Не потому что мне было все равно — потому что каждый раз, когда кто-то произносил это слово за нашим столом, внутри поднималось что-то тяжелое и глухое, что хотелось вбить кулаком в стену, а не выразить словами.

Я слишком много повидал в своей жизни мест, где решение о том, кому доверять, а кого опасаться, принимали не по делам человека, а по бумаге о его происхождении или по слухам, дошедшим издалека. Мы с отцом никогда не задерживались подолгу на одном месте, и я успел узнать достаточно приграничных, забытых Советом уголков, чтобы понимать: страх, облеченный в закон, почти никогда не защищает тех, кого действительно нужно защитить. Он защищает тех, кто этот закон пишет.

Элара для меня не была угрозой. Она была человеком, который погасил чужой сорвавшийся огонь в воздухе, не успев подумать о себе, лишь бы Селина не пострадала. Которая вечерами разбирала чужие нестабильные заклинания и объясняла формулы даже тем, кто еще недавно смеялся над ее происхождением. Она ничего не просила взамен ни разу — ни благодарности, ни признания, ничего. Просто не могла иначе. Закон, который родился из страха перед такими, как она, казался мне предательством всего, чему нас учили в этих стенах: не силы, а того, что с ней делать.

Как-то за ужином Эдрик, как всегда не чувствуя, где тонкий лед, а где обвал, брякнул за столом:

— А может, оно и правильно — за силой такой нужен глаз да глаз. Мало ли…

Я поставил кружку на стол резче, чем собирался. Звук получился громче, чем хотелось.

— Мало ли что? — спросил я тихо, но так, что Эдрик мгновенно осекся.

— Я не в этом смысле…

— Я знаю, в каком ты смысле. — Голос выходил ровным, но каждое слово давалось через силу. — Я видел, к чему приводит «глаз да глаз» на деле. Не в книжках. Не в теории. Людей запирают не потому, что они опасны. Их запирают, потому что кому-то так спокойнее спать.

За столом стало тихо. Мира посмотрела на меня внимательно, будто впервые увидела что-то за моим обычным молчанием.

— Ты говоришь так, будто видел это своими глазами, — осторожно сказала она.

— Видел, — коротко ответил я и не стал продолжать.

Врать не хотелось. Рассказывать правду — тем более.

В тот день, когда лорд Астория в очередной раз приехал в Академию, я не смог остаться в ее стенах. Не хотел слышать, как Вивиенна снова будет спорить с отцом, не хотел смотреть на напряженные лица преподавателей.

Перед тем как уйти, я столкнулся с ней у выхода из восточного крыла. Вивиенна стояла, скрестив руки, и смотрела в окно с таким лицом, будто уже мысленно проговаривала предстоящий разговор — и заранее проигрывала его.

— Ты снова к своим камням? — спросила она, не оборачиваясь.

— Мне нужно подумать. А тут думать сложно — слишком много чужих голосов в голове.

Она наконец повернулась. В ее глазах читалась усталость, которую она обычно прятала лучше.

— Хотела бы я так же просто уйти от всего этого.

— Ты не можешь, — сказал я прямо. — Это твой отец. И твоя фамилия стоит под этим законом, даже если ты с ним не согласна.

— Спасибо, что напомнил, — сухо бросила она, но в голосе не было настоящей злости — только горечь.

Я помолчал, подбирая слова.

— Астория. — Она удивленно взглянула на меня: я редко называл ее по фамилии, разве что в шутку. — Ты сделала для нее больше, чем половина Академии, которая сейчас делает вид, что ничего не произошло. Ты держала щит, когда могла просто стоять в стороне и молчать, как твой отец того хочет. Это уже не пустой звук.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд, будто не веря, что я сказал что-то настолько близкое к комплименту.

— От тебя это звучит почти как речь, — сказала она наконец, и в голосе прорвалась тень привычной колкости.

— От меня больше двух фраз подряд — уже речь, — ответил я, и уголок ее рта дрогнул, почти против воли.

— Иди уже к своим камням, — сказала она тише. — Пока я не передумала и не потащила тебя разговаривать с отцом вместо себя.

— Было бы честнее, — заметил я. — Я хотя бы не срываюсь на крик.

— Ты просто еще не пробовал спорить с ним.

Я не ответил. Просто на секунду задержал взгляд — дольше, чем позволял себе обычно, — и вышел.

Взял старую куртку и ушел к подножию гор — туда, где земля была неподатливой, тяжелой, будто закаленной веками, где каждое движение требовало настоящего усилия, а не привычного жеста. Здесь, вдали от Академии, от гербов и протоколов, была только твердая порода под ногами — честная, она не лгала, не искала выгоды, не боялась. Она просто была тем, чем была, и заставляла тебя быть настолько же честным в ответ.

Первый удар ладонью о камень отдался в кости резкой, почти приятной болью. Я вложил в него все, что не смог сказать за столом Эдрику, все, что не успел договорить Вивиенне. Порода сдвинулась на волос, не больше — обычно на такую твердь уходили минуты сосредоточенной, ювелирной работы, а не грубой силы, — но мне сейчас было плевать на изящество техники. Мне нужно было чувствовать сопротивление. Чувствовать, что хотя бы здесь, среди этих древних скал, моя злость находит место, куда ее можно вложить, не разрушив никого, кроме самого камня.

Небо над горами уже начинало темнеть — быстрее, чем должно было в это время дня, — но я тогда еще не понимал, что это значит.

Вивиенна

Отец уезжал в тот вечер раньше обычного — снова через портал, хотя я знала, как он их ненавидит. Говорил, что тело потом еще сутки помнит это ощущение, будто его прокрутили на ярмарочном колесе. Но время поджимало, и он не собирался ждать до утра.

Мы стояли у ворот, и я снова не удержалась.

— Ты правда думаешь, что этот закон что-то решит?

— Я думаю, что без него в следующий раз может быть хуже.

— А если хуже будет из-за него? Если запертые люди в закрытых школах начнут ломаться от одиночества, а не расти рядом с теми, кто их держит?

— Вивиенна…

— Нет! Ты не слушаешь меня! Ты никогда меня не слушаешь, когда дело касается того, во что ты уже решил верить!

Небо над нами вдруг потемнело — резко, будто кто-то одним движением стер солнце. Воздух стал тяжелым, наэлектризованным, и где-то далеко, над горами, глухо прокатился гром, хотя минуту назад не было ни облачка.

— Магическая буря, — коротко сказал отец, поднимая взгляд. — Рано в этом году.

— Мне все равно! Ты уезжаешь и оставляешь после себя только этот закон, а мне здесь с ним жить!

— Я уезжаю, потому что боюсь за тебя больше, чем ты можешь себе представить! — впервые за весь разговор он повысил голос, и в нем прозвучало то, что он всегда тщательно прятал под сдержанностью. — Я не смогу написать этот закон правильно, сидя рядом с тобой и слушая твои крики! Мне нужно расстояние, чтобы думать головой, а не сердцем!

Ветер рванул сильнее, взметнул полы его плаща. Гром ударил снова, ближе.

— Тогда уезжай, — глухо сказала я. — Раз тебе легче думать вдали от меня.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом — и я увидела в нем не гнев, а настоящую боль.

— Я вернусь, Вивиенна. И мы закончим этот разговор.

Портал открылся с тихим гулким звуком, будто разорвали плотную ткань. Отец шагнул внутрь и исчез. А небо над Академией продолжало темнеть, наливаясь той самой тяжестью, что бывает только перед настоящей магической бурей.

Элара

Малая гостиная в тот вечер казалась особенно тесной.

Мы собрались тут ввосьмером, без Томаса, ушедшего куда-то к горам еще до обеда. Вивиенна пришла последней, бледная, с плотно сжатыми губами, и молча опустилась в кресло у окна.

— Он уехал, — сказала она в пустоту, не глядя ни на кого. — Через портал. В такую погоду.

За окном к тому времени уже разыгрывался настоящий шторм. Ветер бил в стекла с такой силой, что рамы дребезжали, а небо то и дело раскалывалось всполохами непонятного, слишком яркого света — не молний, а чего-то более древнего, магического, что редко просыпалось над этими горами.

— Магическая буря такая сильная бывает нечасто, — тихо сказала Мира, глядя в окно. — Помню, отец рассказывал: последний раз похожая была лет пятнадцать назад. Тогда несколько домов в предгорье осталось без крыш.

Эдрик поежился.

— Может, поговорим о чем-нибудь другом?

— О законе? — с горькой усмешкой отозвалась Вивиенна. — Или о том, как мой отец сейчас летит через портал, ненавидя каждую секунду, потому что не мог подождать до утра из-за спора со мной?

Никто не нашелся, что ответить. Селина осторожно коснулась ее руки, и Вивиенна не отдернулась — просто сидела, глядя в темноту за окном, будто могла разглядеть там что-то помимо бури.

— Закон правда настолько плох? — тихо спросила Селина. — Может, если еще раз объяснить, что никто не пострадал по-настоящему, что преподаватели всегда начеку, что такое больше не повторится…

— Я объясняла, — резко ответила Вивиенна, не отводя взгляда от окна. — Не один раз. Три. Может, четыре, я уже сбилась со счета. Каждый раз одними и теми же словами, каждый раз по-разному, каждый раз — как о стену.

— И что он?

— Кивает. Слушает лицом, а не ушами. — Она сжала пальцы на подлокотнике так, что побелели костяшки. — Он не слушает объяснений, Селина. Он слушает только собственный страх. А со страхом спорить бесполезно — у него всегда есть готовый ответ на любой аргумент.

Разговор угасал и снова вспыхивал — то мы пытались отвлечься на что-то простое, то снова соскальзывали в тревогу. Гроза за окном не утихала, а будто набирала силу с каждой минутой, и я все чаще ловила себя на мысли: где Томас? Он ушел еще до начала бури, но с тех пор прошло уже несколько часов, и никто из нас не видел его с самого утра.

Вивиенна молчала дольше обычного, глядя куда-то в темноту за стеклом. Потом произнесла, будто самой себе:

— Он ушел к горам. Я столкнулась с ним у восточного крыла, еще до того, как отец приехал.

— И что он сказал? — быстро спросила Мира.

— Что ему нужно подумать. Что тут слишком шумно. — Вивиенна коротко усмехнулась, но смех вышел невеселым.

Она замолчала, и я увидела, как в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на запоздалый испуг — будто она только сейчас осознала сколько времени прошло с того разговора и куда именно унесла Томаса эта его привычка искать тишину среди неподатливой земли.

— Он ушел до того, как небо начало темнеть, — тихо добавила она. — Задолго до.

— Он наверняка успел спрятаться, — сказал Рен, но в его голосе не было уверенности.

— Он всегда возвращался вовремя, — так же тихо добавила Мира.

Вивиенна ничего не ответила. Только снова посмотрела на дверь — уже не в третий, а, кажется, в десятый раз за этот час.

Гроза достигла своего пика.

Гром теперь бил почти без пауз. Стекла вибрировали так, что в какой-то момент одно из них тонко звякнуло и покрылось паутиной трещин. Воздух внутри гостиной стал тяжелым, будто сама буря пыталась просочиться сквозь стены.

И тогда дверь резко распахнулась.

Вивиенна

Эдрик влетел в гостиную так, что чуть не сбил с ног Миру, стоявшую у порога. Он ходил за булочками — хотел хоть немного развеять эту гнетущую тишину, — но, судя по пустым рукам и белому, как мел, лицу, до столовой он так и не дошел.

— Каэла, — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Она поймала меня в коридоре.

Все разом поднялись на ноги.

— Что случилось? — резко спросила я, чувствуя, как внутри все обрывается.

Эдрик судорожно сглотнул.

— Томас, — сказал он, и голос у него дрогнул. — И… лорд Астория. Они оба в целительском крыле.

Комната будто перестала дышать.

— Томас без сознания, — продолжил Эдрик, глядя куда-то мимо нас всех. — Тяжелые травмы. А твой отец… — он посмотрел на меня прямо, — он тоже сильно пострадал. Сломана рука, бесконечные ушибы.

Я не помню, что сказала. Помню гул в ушах, громче любой бури за окном, и как пол на секунду качнулся под ногами, будто сама земля вздрогнула вместе со мной.

Помню одну-единственную мысль, разрывающую грудь пополам: Томас ушел один в горы перед этой бурей, а отец, которого я прокляла у ворот, каким-то образом оказался у наших целителей — раненый, но живой.

Живой, — повторяла я про себя, цепляясь за это слово, как за последнюю опору. Отец жив. А Томас…

Голос застрял где-то в горле, и я так и не смогла закончить эту мысль ни вслух, ни про себя.

Глава 18. Опора

Элара

Мы бежали так, будто скорость могла что-то изменить.

Коридоры восточного крыла мелькали смазанными пятнами факельного света, ветер за окнами все еще выл, где-то наверху хлопали незакрытые ставни, и каждый их удар отдавался внутри меня, будто кто-то бил по натянутой струне. Эдрик что-то бормотал на бегу — не то молитву, не то ругательство, — сбиваясь с шага на поворотах. Мира крепко держала Селину за руку, почти волоча ее за собой, а Вивиенна летела впереди всех, будто могла обогнать саму новость, будто расстояние между ней и правдой еще можно было сократить усилием воли.

Кайден бежал рядом со мной молча. Я чувствовала его напряжение даже не глядя — то, как он держал спину слишком прямо, то, как сжимались и разжимались его пальцы, будто он готовился в любой момент снова шагнуть в чей-то чужой шторм.

Целительское крыло встретило нас закрытыми дверями и суровой тишиной, которая всегда бывает там, где решается что-то серьезное. Коридор был пуст, если не считать двух младших целителей, торопливо пронесших мимо нас поднос с инструментами и флаконами, даже не взглянув в нашу сторону.

— К Томасу нельзя, — сказала дежурная целительница, вставая перед нами почти стеной — невысокая, но с таким твердым взглядом, что даже Эдрик, обычно не замечающий преград, замер на полушаге. — Идет остановка внутреннего кровотечения. Даже очень тихо паникующие друзья в палате — риск для целителя. Любой лишний всплеск эмоций рядом с открытым каналом может сбить концентрацию.

— Мы не будем мешать, — начал было Эдрик, уже протягивая руку к двери, но она покачала головой так твердо, что спорить дальше не имело смысла.

— Вы будете мешать самим фактом своего присутствия, — отрезала она. — Ждите здесь. Как только будут новости — сообщат.

Эдрик отступил, но не отошел от двери — остался стоять рядом, будто одно его присутствие могло передать Томасу хоть немного сил сквозь камень и дерево.

Я стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Перед глазами вдруг всплыла наша маленькая гостиная в Редстоуне, запах сушеных трав под потолком, мамины руки — быстрые, уверенные, ни разу не дрогнувшие даже над самыми страшными ранами. Я слышала ее голос так ясно, будто она стояла рядом, а не осталась за сотни лиг отсюда.

«Внутреннее кровотечение — это гонка, Элара. Считают не часы, а минуты. Счет идет не на мастерство, а на то, сколько рук успевает сделать нужное одновременно. У целителя должно быть три пары рук, а есть только одна».

Я вспомнила ночь, когда к нам принесли соседского мальчишку, придавленного рухнувшей телегой с углем. Мама тогда металась между раной и травами одна, пока отец не прибежал с рынка, и каждая потерянная минута отражалась на ее лице морщиной, которой раньше не было. «Если бы у меня было еще две руки, — сказала она потом, уже ночью, глядя в потолок, — я бы успела остановить кровь раньше, чем он потерял сознание».

Эта мысль ударила меня с неожиданной силой. Я не могла лечить магией — ни тем аффинитетом, ни другим. Но я могла быть еще одной парой рук. Я могла знать названия трав, могла держать таз, могла подать нужный флакон быстрее, чем кто-то успеет сходить за ним в кладовую.

— Мне нужно поговорить с кем-то из старших целителей, — сказала я, и сама удивилась, как ровно прозвучал голос — будто решение созрело раньше, чем я успела его обдумать.

Вивиенна резко обернулась, в глазах мелькнула смесь испуга и непонимания.

— Зачем? Ты не можешь туда войти, ты же слышала…

— Я не собираюсь входить в палату, — перебила я мягко, но твердо. — Моя мама много лет лечила травами тяжелые раны — переломы, кровотечения, отравления. Я помогала ей с двенадцати лет, знаю, какие травы останавливают кровь, какие снимают жар, какие нужны для отваров после сильного истощения. Если у здешних целителей не хватает рук внутри, может быть, снаружи я хоть немного пригожусь — принести нужный состав из запасников, подержать инструменты, назвать редкий ингредиент, если он вдруг понадобится и его придется искать.

Я перевела взгляд на закрытую дверь, за которой, возможно, прямо сейчас решалась судьба Томаса.

— Я не собираюсь мешать магии, — повторила я тише, почти самой себе. — Но лишние знания никогда не лишние. А сидеть здесь и просто ждать я не могу.

Никто не стал меня отговаривать. Даже дежурная целительница, услышав это, чуть смягчила выражение лица и коротко кивнула в сторону левого коридора:

— Старший целитель Мариус сейчас в приемном покое. Скажите, что от меня.

Кайден коротко сжал мою руку — не удерживая, а будто говоря «иди, я верю в тебя» — и в этом коротком, почти незаметном жесте было больше поддержки, чем в любых словах. Я ответила таким же коротким пожатием и свернула в сторону приемного покоя, оставляя друзей стоять у двери, за которой боролись за жизнь Томаса, а сердце мое разрывалось между желанием остаться рядом с ними и необходимостью сделать хоть что-то полезное, пока решалась эта страшная гонка.

Вивиенна

Отца я нашла в соседней палате — в маленькой смотровой, где ему как раз закончили накладывать шину на сломанную руку. Он сидел на низкой кушетке, бледный, с рассеченной бровью, заклеенной целительским пластырем, и выглядел настолько не похожим на того человека, что неделю назад отчитывал ректора холодным, безупречным голосом, что у меня на секунду перехватило дыхание. Передо мной сидел не советник, не глава комитета, не человек, пишущий законы, — просто мой отец, измученный и напуганный не меньше, чем я сама.

— Вивиенна. — Он попытался встать, скривился от боли и снова опустился на кушетку, придерживая забинтованную руку. — Со мной все в порядке. Рука — пустяк.

— Не пустяк! — резко сказала я, чувствуя, как к горлу подступает что-то горячее, похожее на слезы, которые я не собиралась показывать. Но тут же взяла себя в руки. Не время. Сейчас не время для старого спора — у меня впереди был разговор куда важнее.

Целительница вышла, тихо притворив за собой дверь, и мы остались одни. Отец смотрел на меня внимательно, тем самым взглядом, которым обычно читал документы Совета — ищущим то, что спрятано между строк, за недосказанностями, за дрожью в голосе.

— Я знаю, о чем ты хочешь спросить, — сказал он тихо. — О мальчике. Он…

— Не перебивай меня, — вдруг вырвалось у меня, громче, чем я хотела. Голос дрогнул, но я не остановилась, вцепившись пальцами в спинку стула, на который так и не села, будто это могло удержать меня от того, чтобы расплакаться прямо сейчас. — Пожалуйста. Дай мне сказать. Мне нужно, чтобы ты выслушал — весь этот разговор, целиком, прежде чем скажешь хоть слово. Я никогда ни о чем тебя так не просила.

Он удивленно моргнул — кажется, впервые за долгое время я увидела в его глазах настоящую растерянность, а не привычную уверенность человека, который всегда знает, что сказать, — но кивнул.

Я не знала, с чего начала бы это раньше — может быть, с закона, может быть, с обвинений, может быть, с крика, который копился во мне все эти недели. Но сейчас, стоя в этой тесной смотровой, пропахшей травами и застарелым страхом, я вдруг почувствовала, что должна рассказать все с самого начала. Иначе он никогда не поймет, что на кону, кроме цифр и формулировок в его проекте закона.

— Помнишь, я рассказывала тебе про испытания в Каменном Броде? Про девушку из кузницы, которая держала огонь так, будто занималась с рождения? — Я не дожидалась ответа, слова лились сами, будто прорвало плотину, которую я строила слишком долго. — Это была Элара. Я увидела ее впервые — рыжеволосая избалованная дочь советника из окна кареты смотрела на телегу с дровами и решила, что это ниже ее. Мне было стыдно за ту девчонку в карете. До сих пор стыдно. А потом мы оказались в одной Академии, и я… я травила ее. Так, как умею только я — не открыто, не грубо, а острыми, точными словами, за которые нельзя было ухватиться. Спрашивала про подопытную Совета. Шутила про суп, который решит, что она слишком горячая. Смотрела, как она держится, — не потому что мне было интересно, кто она, а потому что хотела найти трещину. Мне нужно было, чтобы она сломалась, понимаешь? Тогда мир снова стал бы понятным, разложенным по полочкам, как ты любишь.

Отец молчал, не двигаясь, но я видела, как сжалась его здоровая рука на колене.

— Трещины не было. — Я вдруг усмехнулась сама себе, вспоминая, и усмешка вышла горькой. — Она отвечала мне спокойно. Без страха, без злости, без попытки выслужиться. И чем дольше я ее задевала, тем яснее понимала: она не ломается. Она несет все это — насмешки, подмены свитков, испорченный кристалл, из-за которого ей чуть не разорвало ладонь, — и продолжает стоять прямо, будто это ей ничего не стоит. Хотя я знаю, что стоило. Однажды кто-то из моих же знакомых устроил ритуал с обратной связью — запрещенный, старый, из тех, что описаны только в закрытых архивах. Я оказалась внутри круга, потому что мне пообещали «просто усиление защиты», а на деле это грозило выжечь мне каналы изнутри. Элара увидела нас случайно. Она могла пройти мимо. Меня бы, скорее всего, отчислили, и жить всем стало бы намного легче, в том числе и ей самой. — Голос дрогнул, и на этот раз я не стала его прятать. — Она не прошла мимо. Она разрушила круг одним точным ударом, еще и припугнула тех, кто хотел свалить все на меня, если они посмеют это сделать. Девчонка, которую я унижала неделями, спасла меня, не задумываясь ни на секунду.