Песня лунного рассвета

«Я остаюсь. Не потому что должна. И не потому что так правильно для дома Астория. А потому что впервые за долгое время мне не все равно, чем это все закончится».

Она чуть сильнее сжала пальцы на собственном локте и молча осталась стоять рядом с ними.

Элара

Мы все еще стояли в объятиях.

Его руки были крепкими, теплыми, почти слишком настоящими после всего, что произошло. Я чувствовала ровное биение его сердца сквозь ткань парадного костюма и тонкий металл значка, который все еще сжимала пальцами. Запах чистой ткани, слабого мыла и едва уловимого холода его магии обволакивал сильнее любых слов. Внутри было странно тихо. Страх отступил. Осталась только тяжелая, теплая усталость и ощущение, что впервые за два дня мне можно не держать спину так жестко.

Кайден чуть отстранился, но не отпускал. Просто заглянул мне в лицо.

– Элара… – осторожно начал он. – Что случилось два дня назад?

Я напряглась. Стыд поднялся сразу – густой, горячий, липкий. Он, конечно, почувствовал. Свет вокруг него чуть смягчился, будто специально, чтобы не давить.

– Я… – голос сел. Я сглотнула и начала заново, уже тише. – Услышала разговор. Про тебя. Про Лилиан Эстер. Про то, что все уже решено. Что у вас… чувства. А потом увидела вас в аудитории. Она обнимала тебя. Говорила, что ты ее избегаешь.

Кайден не перебил. Только слушал. Когда я замолчала, он медленно выдохнул и обнял меня крепче, почти до боли прижимая к себе.

– Прости, – тихо сказал он в волосы. – За то, что ты это увидела. И за то, что не успел объяснить раньше.

Он коротко, ровно рассказал, как было на самом деле. Что договоренности аннулированы уже полгода. Что он сам настоял на этом. Что Лилиан пришла сама, что ее руки на плечах лежали ровно до того момента, пока он их не сбросил.

С каждым его словом мне становилось все больше стыдно за себя и свою реакцию.

– Я сразу поверила, – выдавила я. – Даже не спросила тебя. Просто… решила, что надумала лишнего. Что ты просто жалеешь меня.

Кайден вдруг тихо, низко хмыкнул. Я подняла глаза и увидела, как уголок его рта чуть дрогнул.

– Мне, если честно, даже нравится, что ты ревновала, – сказал он совершенно серьезным тоном. – Значит, я тебе не совсем безразличен.

Я ткнула его пальцем в грудь.

– Не смей.

– Уже смею. – Он чуть наклонил голову. – Ты ревновала. Признай.

– Я анализировала ситуацию!

– Конечно. Очень аналитично убегала от меня два дня.

Я не выдержала и тихо засмеялась. Он тоже. Напряжение, которое держало нас обоих слишком долго, наконец треснуло. Мы стояли посреди пустого коридора, все еще обнявшись, и просто дурачились – коротко, почти шепотом, будто боялись спугнуть эту хрупкую легкость.

Потом Кайден стал серьезным.

– Вернемся? – спросил он. – Я очень хочу станцевать с тобой. Хотя бы один раз. И наши, наверняка, уже извелись там без нас.

Я кивнула.

– Хорошо.

Когда мы вернулись в зал, нас встретили так, будто мы пропали не на полчаса, а на неделю.

Мира первой заметила. Она стояла скрестив руки, вся напряженная, и когда увидела нас, коротко, резко выдохнула – будто наконец разрешила себе дышать. Эдрик буквально подскочил на месте, широко улыбнулся и чуть не захлопал в ладоши, вовремя спохватившись. Томас кивнул и тихо буркнул «ну наконец-то». Тяжело, коротко, но в этом кивке было столько одобрения, что у меня внутри что-то теплое дрогнуло. Селина улыбнулась так ярко и открыто, что Кассиан, стоявший рядом, заметно расслабил плечи. Вивиенна держалась чуть в стороне, как обычно. Она лишь приподняла бровь, но в янтарных глазах на долю секунды мелькнуло настоящее облегчение – быстрое, почти стыдливое, которое она тут же спрятала.

Оставшуюся часть ночи мы провели вместе.

Танцевали. Смеялись. Оркестр играл уже более легкие мелодии, серебристые ткани под потолком медленно колыхались, а огоньки в стеклянных сферах горели мягче. Эдрик умудрился дважды наступить на ногу Мире и один раз – самому себе, после чего театрально вздохнул и заявил, что «земляные просто слишком медленные для нормальных танцев». Мира в отместку слегка приподняла каменную плитку под ним на следующем танце, и он чудом устоял.

Томас неожиданно оказался хорошим танцором – точным, спокойным, с природным чувством ритма. В какой-то момент он осмелел настолько, что подошел к Вивиенне и протянул руку. Она смотрела на него пару секунд с привычным выражением «ты сейчас серьезно?», а потом… пожала плечами и согласилась. Они двигались скованно первые полминуты, потом Вивиенна что-то сухо бросила, Томас ответил еще суше – и оба вдруг почти синхронно рассмеялись. Со стороны было странно и красиво наблюдать за ними: он двигался тяжело и надежно, будто каждая его ступня знала, куда встанет. Она – легко, чуть резче, с едва уловимой свободой в плечах и кистях, словно воздух вокруг нее сам помогал поворотам. Два совершенно разных ритма, которые почему-то не спорили, а складывались.

Кассиан почти не отпускал Селину. Держался рядом, будто все еще не до конца веря, что ему это позволено. Иногда наклонялся и что-то тихо говорил ей на ухо, отчего она каждый раз чуть розовела и улыбалась уже не так робко. Один раз даже тихо засмеялась и легонько ткнула его локтем в бок, на что Кассиан только наклонил голову, пряча довольную улыбку.

А Кайден…

Кайден держал меня так, будто больше не собирался никуда отпускать. Ладонь на талии лежала уверенно, теплая даже сквозь ткань платья. Когда музыка замедлялась, он чуть сильнее притягивал меня к себе. Я чувствовала запах его одежды, ровное дыхание и то, как иногда его большой палец коротко, почти незаметно гладит мой бок. И я позволяла. Полностью. Без остатка страха.

Когда праздник наконец закончился, мы вышли большой компанией. Ноги гудели, плечи ныли от усталости, но это была хорошая, легкая усталость – та, после которой хочется не упасть, а просто тихо идти рядом с теми, кто стал своим. Смеялись уже тише, переглядывались, иногда просто шли плечом к плечу, не говоря ни слова. Воздух снаружи был холодным и чистым. Фонари академии горели ровным теплым светом.

До развилки общежитий добрались медленно. Там пришлось расходиться.

Все уже шагнули вперед, когда Кайден чуть задержал меня за локоть. Остальные продолжали идти, не замечая. Он наклонился и коротко, тепло поцеловал меня в макушку. Так, чтобы никто не увидел.

– Добрых снов, – тихо сказал он.

– Добрых, – ответила я.

Внутри разлилось спокойное, глубокое тепло – тяжелое и светлое одновременно. Я еще секунду постояла, чувствуя остаточное тепло его ладони на локте, и только после этого пошла следом за девочками.

Ночь прошла тихо. Я заснула почти сразу, без привычной тяжести в груди, и проснулась оттого, что в комнату уже пробивался утренний свет. В столовой было шумно, как всегда по утрам после больших праздников: кто-то обсуждал вчерашние танцы, кто-то жаловался на недосып, кто-то просто молча пил чай, все еще пребывая в легком послевкусии Бала.

Мы только сели за свой стол, когда к нам подошел Дариен Кроул.

Он шел прямо, не смотря по сторонам, и с каждым его шагом разговоры вокруг заметно стихали. Я почувствовала, как внутри все напряглось по старой привычке – плечи сами чуть поднялись, огонь настороженно шевельнулся. Кайден рядом едва заметно выпрямился.

Дариен остановился напротив меня. Голос прозвучал громко и отчетливо, без привычной ядовитой усмешки:

– Вейн. Вчера я поступил подло. Извини.

Зал притих почти полностью. Я видела краем глаза, как несколько человек за соседними столами переглянулись. Внутри на секунду поднялось что-то острое и злое – остаток вчерашнего унижения, толчков к сцене, их самодовольных лиц. Но поверх этого уже лежало другое: тяжелая, спокойная усталость и странное отсутствие желания добивать.

Я кивнула.

– Принято.

Он коротко, почти официально склонил голову и ушел, не добавляя больше ни слова. Только когда его спина скрылась за рядом колонн, я позволила себе медленно выдохнуть. Пальцы все еще слегка покалывало.

Сразу после этого к нашему столу подошла Вивиенна.

Она остановилась, коротко кивнула всем – сначала мне, потом остальным – и спокойно, без вызова спросила:

– Можно?

Единственный свободный стул был рядом с Томасом. На секунду мне показалось, что сейчас снова станет неловко. Вивиенна слишком долго была «не своей». Слишком много всего между нами уже произошло.

Томас посмотрел на нее совершенно серьезно и произнес:

– Можно. Этот стул только тебя и ждал.

На миг повисла тишина. Потом Эдрик первым не выдержал и тихо фыркнул. Селина прижала ладонь к губам. Мира хмыкнула. И вдруг все разом громко и по-доброму рассмеялись – легко, без яда, будто действительно обрадовались. Даже Вивиенна не удержалась от короткой, чуть смущенной улыбки. Она села, будто делала это каждый день, а Томас молча налил ей чай.

Я смотрела на них и вдруг ясно почувствовала: теперь каждое место за этим столом занимает тот, кто и должен его занимать. Будто последний, давно потерянный кусочек пазла наконец встал на свое место.

После Бала Академия будто еще несколько дней жила отголосками праздника. Атмосфера в Академии изменилась. Воздух в коридорах будто стал чуть легче. Не сразу и не для всех, но перемена ощущалась. Никто из «высших» больше не задевал тех, кто был хоть немного ниже статусом. Исчезли привычные «случайные» толчки плечом в узких проходах. Исчезли громкие смешки за спиной, когда кто-то ошибался на практике. Кто-то начал здороваться – коротко, сдержанно, но уже без прежней ледяной брезгливости. Кто-то на занятиях сам, без вызова, предлагал помощь с формулами или делился конспектом. Кто-то просто молча отодвигался, пропуская вперед

Я начала помогать однокурсникам уже без страха, что меня засмеют или обвинят в желании выслужиться. Объясняла формулы тем, кто сидел с пустым взглядом над свитком. Аккуратно перебирала чужие нестабильные заклинания и показывала, где именно поток «ломается». На практических тихо подсказывала тем, кто терялся. Даже тем, кто еще недавно смеялся. Некоторые принимали молча. Некоторые начинали кивать при встрече. Один парень с второго курса даже принес мне яблоко – красное, блестящее – и буркнул «за руны», прежде чем сбежать.

Дни после Бала тянулись странно: вроде бы все стало спокойнее, но внутри у меня все еще гудело. Сила лежала глубже и шире, чем раньше, и я ловила себя на том, что по вечерам невольно прислушиваюсь к ней. Кайден тоже это чувствовал. На третий день после праздника он просто коротко сказал после общих занятий:

– Сегодня в малый зал. Как обычно.

И мы снова оказались там вдвоем.

Индивидуальная тренировка стала одновременно проще и сложнее. Проще – потому что между нами больше не было стены из недомолвок и страха. Сложнее – потому что теперь каждый раз, прежде чем начать, приходилось сначала отрываться друг от друга. Кайден касался моей ладони дольше, чем требовалось. Я ловила себя на том, что смотрю на него вместо того, чтобы сосредоточиться на дыхании. Мы оба это замечали. И оба, чуть улыбаясь, заставляли себя сделать шаг назад и вернуться к работе.

– Сегодня проверим край, – сказал Кайден, когда мы наконец сели напротив друг друга на каменный пол. Между нами лежали три учебных кристалла. – Хочу убедиться, что медитации не дали границе сузиться.

Я кивнула. Три дня назад эта граница была тонкой и опасной. Сейчас… я чувствовала, что внутри что-то изменилось.

Я начала медленно отпускать контроль. Огонь поднимался ровно, плотно, без привычной дрожи. Я ждала того момента, когда поток начнет скользить и сопротивляться. Но он не скользил. Я отпускала дальше. Еще. Еще. Воздух вокруг ладоней стал горячее, но послушнее.

Кайден сидел неподвижно, свет вокруг него был тонким и внимательным.

– Элара, – тихо сказал он. – Три дня назад на этой глубине ты бы уже горела.

Я открыла глаза. Огонь внутри все еще слушался. Глубоко. Широко. Спокойно.

Мы замолчали.

– Ты перешагнула «Миг», – наконец произнес он. Не вопросом. Утверждением.

В груди поднялся острый, почти мальчишеский азарт. Я впервые чувствовала, что граница отодвинулась не на шаг – на целое пространство.

– Тогда проверяем дальше, – сказал Кайден. – По порядку. Осторожно.

Сначала – «Час».

Нужно было удерживать стабильный поток долго, без вспышек и просадок. Я выстроила огонь в ровную колонну и отпустила лишнее напряжение. Минута. Пять. Десять. Пятнадцать. Кристалл перед Кайденом горел ровным янтарным светом без единого красного всполоха. Он несколько раз тихо хмыкнул – коротко, одобрительно. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.

Потом – «Круг».

Замкнуть поток в непрерывный цикл. Чтобы сила не утекала, а возвращалась обратно, питая сама себя. Раньше у меня это получалось с трудом и коротко. Сейчас круг закрылся почти сразу. Плотный. Устойчивый. Я чувствовала, как огонь ходит внутри по ровной, широкой траектории, не требуя постоянного давления.

«Сфера».

Контроль уже не линии, а объема. Магия должна была заполнить пространство вокруг меня ровным слоем. Я выдохнула и отпустила. Воздух вокруг нагрелся, но не обжег. Огненная сфера легла мягко, почти нежно, охватывая меня целиком. Кайден медленно провел ладонью по ее краю – свет слабо вспыхнул при касании, но сфера не дрогнула.

– Дальше, – сказал он хрипловато. – «Горизонт».

Я посмотрела на него. Он кивнул.

«Горизонт» – предел, доступный младшим курсам. Сила, которая уже не просто подчиняется, а становится частью присутствия. Я закрыла глаза и сделала то, чего раньше боялась больше всего: полностью перестала сжимать огонь.

Он не вырвался.

Он… раскрылся.

Пространство вокруг изменилось. Воздух стал плотнее и одновременно легче. Я чувствовала каждый камень пола, каждую пылинку в воздухе, тепло Кайдена напротив, даже далекий шум шагов где-то в коридоре. Огонь больше не был чем-то отдельным. Он был мной. И я была им.

Кайден резко выдохнул.

– Хватит, – тихо, но твердо сказал он. – Останавливаемся.

Я медленно собрала силу обратно. Руки дрожали. Не от слабости – от осознания. Когда открыла глаза, увидела, что он смотрит на меня совсем другим взглядом – внимательным, почти жестким.

Мы сидели молча. Азарт уже почти исчез. Осталась только тревога – тяжелая, плотная, нарастающая с каждой секундой.

– Ты прошла «Горизонт», – наконец произнес Кайден. Голос был странным. – И при этом даже не на пределе.

Я сглотнула.

– Что теперь?

Кайден провел ладонью по лицу и откинулся назад, опираясь на руки.

– Теперь мне нужно время. Подобрать правильные нагрузки. Усилить медитации. – Он помолчал. – Я сейчас сам близко к «Созвездию». Не думаю, что когда-нибудь перешагну его, но я помню, каким был переход после «Горизонта». Резким. Болезненным. Сила вдруг перестает помещаться внутрь и начинает давить изнутри наружу. Если в этот момент потерять ритм дыхания или испугаться – откат жжет каналы. Я прошел это дважды. Первый раз – «Горизонт» – едва. Второй – «Орбита» – уже контролируя. Тебе нельзя повторять мой первый опыт, мы не знаем точно на каком ты сейчас находишься ранге.

Я молчала, перебирая в памяти последние дни.

– Наверное, я перешагнула «Горизонт», когда увидела тебя с Лилиан, – тихо сказала я. – Тогда было очень больно. А когда пела… я просто отпустила все. И контроль, и мысли. Наверное, это и позволило силе раскрыться.

Кайден поднял глаза. Смотрел долго, внимательно.

– Не совсем, – наконец произнес он. – Пение. Музыка. Это твой второй аффинитет, Элара. Не просто талант. Настоящий. Редкий. Именно он тогда дал тебе путь, через который сила смогла выйти, не разорвав тебя изнутри. Огонь сам по себе так чисто пространство не меняет.

Я замерла. Внутри все резко стихло.

– Я… подозревала. Но не была уверена.

– Теперь уверена, – коротко сказал он. Наклонился вперед и коснулся моих пальцев. – Будем идти медленно. Очень медленно. Я не отпущу тебя одну в этот переход.

Я кивнула.

С того вечера Кайден действительно усилил медитации и начал подбирать новые, более точные нагрузки. Мы занимались почти каждый день. Но оба чувствовали одно и то же: сила продолжала расти быстрее, чем мы успевали ее осваивать. Она уже не давила – она просто становилась все глубже и шире, будто внутри открывалось новое пространство, к которому мы еще не успели привыкнуть.

Иллюстрация к главе (не удержалась и сгенерировала Томаса и Виви):

Глава 13. Тихие сдвиги

После Бала Академия будто выдохнула.

Коридоры снова наполнились привычным шумом, расписание вернулось на круги своя, а серебристые ткани в главном зале аккуратно сложили и убрали до следующего праздника. Казалось, все должно было стать как прежде. Но внутри у меня уже ничего не было «как прежде».

Сила лежала глубже. Шире. И постоянно тихо гудела — не больно, не угрожающе, просто… присутствовала. Как низкий ровный звук, который невозможно полностью заглушить. По вечерам, когда коридоры пустели, я ловила себя на том, что прислушиваюсь к нему, будто он мог в любой момент стать громче.

На общих занятиях перемены проявились почти сразу.

Магистр Восс на теории потоков вдруг начал давать мне отдельные схемы — сложнее тех, что получали остальные. Не публично, без лишних слов. Просто клал передо мной дополнительный свиток и коротко кивал:

— Вейн. Это вам. Разберете после основной части.

Я однажды задержалась и тихо спросила:

— Магистр, это потому что на Балу…?

Восс посмотрел поверх очков тяжеловато и устало.

— Это потому что вы можете. А «можете» всегда требует большей работы, чем «пока не можете». Не опаздывайте к следующей паре.

Каэла Ринн на практике поступала жестче. Она ставила меня в конец зала, подальше от остальных, и давала упражнения на удержание объема, которые раньше оставляла только тем, кто уже уверенно стоял на «Круге».

Сначала она заставила меня вытянуть огонь в длинную тонкую нить — не толще мизинца — и провести ее через три серебристых кольца, которые медленно вращались в воздухе на разной высоте. Нить должна была оставаться ровной, без утолщений и разрывов. Стоило плотности хоть немного сбиться — кольцо вспыхивало красным. Я вела поток медленно, чувствуя, как огонь хочет расползтись шире, и каждый раз мягко возвращала его в нужную толщину.

На следующий день задание усложнилось. Нужно было собрать жар в плотный шар размером с яблоко, удерживать его три вдоха, затем резко растянуть в широкий горизонтальный диск и снова сжать обратно в шар, не теряя ни одной искры. Самым сложным был момент растяжения: сила стремилась либо вспыхнуть, либо погаснуть. Приходилось дышать очень ровно и буквально «уговаривать» поток слушаться.

Потом Каэла поставила еще более неприятное упражнение — два независимых потока одновременно. В правой ладони я держала медленно вращающийся шар, в левой — тонкую вертикальную нить, которая должна была пульсировать в другом ритме. Руки быстро начали дрожать от напряжения, а в голове пришлось держать сразу два разных счета.

Спираль оказалась самой красивой и самой опасной. Огонь нужно было вытянуть и закрутить в плотную восходящую спираль высотой почти до плеча, а затем удерживать ее вращение не меньше минуты. Если скорость падала — спираль «оседала». Если наоборот разгонялась — начинала раскачиваться и могла сорваться. Я чувствовала, как сила внутри отвечает на каждое движение пальцев, будто у нее появился собственный характер.

После одного такого задания она подошла ближе и негромко сказала:

— Не торопитесь возвращать силу в исходную точку. Дайте ей самой найти равновесие. Вы слишком привыкли все контролировать.

— Я боюсь, что она расползется, — призналась я.

Каэла почти улыбнулась.

— Расползется — поймаете. Не поймаете — поймаю я.

Я справлялась. Иногда слишком легко. И каждый раз ловила ее внимательный, чуть настороженный взгляд.

Они проверяли. И одновременно пытались помочь.

Кайден это видел. Вечерние занятия в малом зале стали длиннее и тише. Он почти не шутил. Только коротко объяснял, показывал, поправлял дыхание.

— Не дави на него, — говорил он однажды, когда огонь снова попытался расшириться слишком быстро. — Он теперь сам ищет границы. Твоя задача — не пугать его сжатием.

Мы работали с траекториями, с перетеканием силы из одной формы в другую.

Сначала я создавала тонкий слой жара вокруг тела — словно вторую кожу — и должна была удерживать его, пока Кайден медленно давил на него светом с разных сторон. Слой не должен был ни прорваться, ни погаснуть. Это больше походило на разговор двух стихий, чем на упражнение.

Потом он просил меня менять траекторию потока на ходу: из прямого столба — в восьмерку, из восьмерки — в широкий круг, из круга — снова в нить. Без остановок, без вспышек, на одном дыхании. Самым трудным было не потерять плотность в момент перехода.

Однажды он заставил меня удерживать огонь в форме открытой чаши и медленно переливать его из одной ладони в другую, будто это была настоящая вода. Жар сопротивлялся, хотел либо вспыхнуть, либо сжаться в шар. Приходилось уговаривать его оставаться «жидким».

Иногда он останавливал меня посреди упражнения:

— Слишком ровно. Добавь чуть дыхания. Сила не должна быть мертвой.

— Ты сам говорил «никаких резких выбросов».

— Дыхание — не выброс. Дыхание — жизнь. Без него поток каменеет.

Именно во время этих перетеканий гул внутри становился особенно отчетливым. Будто сила наконец получала достаточно пространства, чтобы показать, насколько ее на самом деле больше.

Вивиенна в эти дни стала появляться рядом все чаще.

Сначала просто сидела за нашим столом за завтраком и ужином. Однажды утром Эдрик не выдержал:

— Астория, ты теперь официально наша или просто чай здесь лучше?

Вивиенна даже не подняла брови.

— Чай везде одинаковый. Компания — нет.

Мира хмыкнула в кружку. Томас, сидевший напротив, вдруг коротко усмехнулся и сказал:

— Значит, все-таки наша.

Вивиенна бросила на него быстрый взгляд, но ничего не ответила. Только уголок рта чуть дрогнул.

Потом однажды вечером она пришла на совместную тренировку в малый двор. Встала чуть в стороне, скрестив руки. Эдрик сразу оживился:

— Воздух! Идеально. Астория, вставай сюда. Будем отрабатывать встречный сброс.

— Я не просила, — сухо заметила она.

— А я не спрашивал, — парировал Эдрик. — Либо работаешь, либо мешаешь эстетике двора. Выбирай.

Вивиенна закатила глаза, но встала рядом. Работала точно, резко, без лишних движений. После одного удачного приема Томас вдруг громко сказал:

— Слишком высоко поднимаешь локоть. Воздух уходит в сторону.

Вивиенна обернулась.

— С каких пор земляные учат воздушных?

— С тех пор, как воздушные начинают телепать руками, — спокойно ответил Томас. И улыбнулся — коротко, но вполне заметно.

Эдрик прыснул. Вивиенна открыла рот, закрыла, потом неожиданно тихо фыркнула и поправила локоть. Больше она в тот вечер не спорила.

И с каждым ее появлением Томас будто оживал.

Он начинал больше говорить — коротко, но уже без прежней каменной сдержанности. Спорил с Эдриком о траекториях, объяснял близнецам, почему земляной упор лучше ставить левой ногой вперед, и даже не боялся подкалывать Вивиенну в ответ на ее язвительные замечания.

На одной из вечерних тренировок Томас отрабатывал короткий прием на удержание потока. Краем глаза он замечал, как работают близнецы.

Они работали в паре у дальнего края площадки — привычно синхронно, спокойно, без лишних вспышек. Они выстраивали широкие водяные щиты, почти прозрачные стены, которые медленно двигались перед ними, гася учебные импульсы Эдрика. Щиты были ровными и плотными, но слишком пассивными. Они только принимали удар.

Тренировка шла уже почти час, когда Томас наконец остановился и заговорил.

— Вы слишком мягко принимаете. Вода гасит, но не отвечает, в бою вы быстро выдохнетесь.

Рен и Лир остановились почти одновременно и посмотрели на него.

— Можно же не просто держать стену, — продолжил Томас, подходя ближе. Он поднял обе руки ладонями вниз и чуть развел их в стороны. Камень в нескольких метрах от него глухо дрогнул и поднялся широким плотным гребнем — невысоким, но длинным, перекрывающим почти треть площадки. — Земля может стать не только опорой. Она может стать упором. Жестким. Неподвижным.

Он кивнул на пространство между гребнем и близнецами.

— Если вы ударите водой не просто «вперед», а в эту поверхность под углом — поток успеет погасить удар противника и оттолкнется. Сначала вы принимаете удар на водяную стену и гасите его. А потом, используя землю как жесткую точку, направляете погашенную силу обратно.