Кара чудесная

Яра открыла входную дверь. Улыбнувшись мне напоследок, зашла в квартиру — и только тогда я выдохнул.

Тело изнывало от непрекращающейся дрожи, а эйфорический фейерверк продолжал грохотать, создавая на пару с сердцем потрясающий бит. Возбужденный мозг пытался схватиться за мысли, придать им форму и наложить текст на мелодию — безуспешно.

Потому что то, что я чувствовал... неописуемо.

***

Мы занесли мешок и рюкзаки ко мне домой. Теплый воздух прихожей колыхнулся от принесенных нами ароматов улицы, зимы и отпущенного гнева. Мама, одетая во флисовую пижаму, выплыла из кухни и, показав ямочки на щеках, развела руки в стороны.

— Что-то ты запоздал, Тимур. А тебя, жаным2[5], я вообще не ждала!

Первым под ее приступ нежности попал Влад, чему я порадовался — появилось время подумать над историей происхождения синяка. Расцеловав краснеющего друга в обе щеки, ана потянулась ко мне — и ее взгляд наполнился тревогой.

— Что это такое? — материнские пальцы пощупали воздух возле моего ноющего носа.

— Поскользнулся.

— Что же, лицом в снег?

Я глупо почесал затылок. Лучше оправдания не придумал — буквально первое, что в голову пришло. Не будь рядом со мной Влада, мама бы точно засомневалась.

— Это правда, — он поддержал мою ложь. — Сам видел. Зрелище... так себе.

В ее глазах он — мой тормоз. Оберег от драк и необдуманных поступков. Если во втором я сегодня убедился, то первое сработало в обратную сторону — и, не могу сказать, что я против.

Визуальным и тактильным осмотром мама заключила, что нос не сломан, и, наученная предыдущими моими выходками, вставила перегородку на место. Хруст долетел до самого мозга. Бензиновые пятна вспыхнули перед глазами.

Я не издал ни звука. Сделал вдох и выдох.

— Нормально?

— Терпимо.

— Пропустишь завтра первую пару. Со мной пойдешь в клинику, попрошу сделать рентген. — Мама строго вскинула указательный палец, пресекая мою попытку запротестовать. — Отказ не принимается. Түсіндің бе3[6]?

Я прикусил губу изнутри до железного привкуса.

— Түстім.

Мама покачала головой, будто хотела добавить упущенное окончание, но лишь фыркнула4[7]. Сеточки морщин вокруг темно-карих глаз разгладились. С души скатился валун. Ана ни о чем не догадалась.

Мы с Владом заперлись в моей комнате — она же, склад всякой всячины. Старые обои на стенах, одетые в плакаты с музыкантами и героями сериалов. В углу между шкафом и изножьем кровати — пылящаяся гитара. Я играл на ней всего недели две, еще и струну порвал, так и не заменил. Синтезатору на комоде повезло чуть больше, но и он выглядел заброшенным и скучал по тем дням и ночам, когда из его клавиш извлекались звуки. Журналы и куча недочитанных книг с оставленными в разных местах закладками оккупировали стол, нехотя уступив немного места двум дымящимся кружкам и тарелке с печеньем.

Прикладывая холодную тряпку к носу, я негромко включил музыку.

— Кажется, уезжает, — сказал Влад, смотря в окно через тюль и поднеся к губам кружку. Я прислушался к удаляющемуся урчанию «Четырки», что не глушится даже плотными стеклами, и бросил:

— Кетсең кет.

Друг по слогам повторил новое для него выражение.

— Что это значит?

— «Уходишь — уходи». Типа как «скатертью дорога». — Я прихлебнул крепкого чая. — Ты так казахский скоро выучишь.

— Уже как восемь лет учу… Қап5[8]! — содержимое кружки чуть не выплеснулось, когда я обрушил ладонь на плечо Влада.

— Вот оно как? На русском, значит, не материшься, а на казахском — пожалуйста!

— Это даже не мат! Вырвалось просто… — друг отставил кружку и важно поднял подбородок. — Я в принципе стараюсь не материться. Не люблю превращать речь в крики.

Я потрепал Влада за плечо и легонько ткнул его тощие ребра.

— Я буду делать это за нас двоих. На двух языках.

Он вяло оттолкнул меня и взял с тарелки печенье.

— На трех. «Fuck» никто не отменял.

Тряпка на носу потеплела. Я перевернул ее, и еще пару секунд распухший нос остужался. Вот только тление угольков где-то внутри, в сокрытом от всех месте, не утихло. Дурацкий адреналин как вцепился в меня, так и не отпускал. Стоило прокрутить хронику произошедшего во дворе — арматура в руках, крики Яры и полное отсутствие мира вокруг, — как осколки стекла, рассыпавшись под кожей, скопились в кончиках пальцев.

— Тебя не отпускает, — Влад кивнул на мои трясущиеся ладони. Я бы долго оттирал их от крови, не будь на мне перчаток. Надо не забыть их застирать. И куртку тоже.

— Я бы убил его, если бы не ты.

— Убил бы.

— Не зря мама говорит, что ты мой тормоз.

— Ага. Я тормоз, ты топливо. Звучит, как название команды.

Подперев подбородок, Влад задумчиво посмотрел в стену. Пианино меланхолично играло на фоне, за окном собирался снег.

— Влад, — я не смог молчать. Не смог держать это в себе. — Мне понравилось.

— Что конкретно?

— Не знаю… ощущение. Будто сделал что-то хорошее. Что-то… — я замолк, перебирая слова и пытаясь выбрать подходящее. — Правильное.

— Избивать человека не совсем правильно.

— А это разве был человек?

Как шпаги, мы выставили острые взгляды против друг друга.

Правда у каждого своя. Истина… звучит, как слово из учебника. Поэтому мы редко обсуждали между собой новости криминальной хроники. Влад почти пацифист, думает о скрытых фигурах за спинами негодяев, подобных насильнику из «Четырки», ищет безболезненные пути выхода из конфликтов, полагается на дипломатию и хитрость. Я же не пренебрегаю использовать силу — до некоторых только на языке насилия и можно достучаться. И мне все равно, сколько людей будет плакать по ним.

Мозг и сила. Топливо и тормоз. В противовес арматуре — идеальный баланс.

— Знаешь… мне тоже понравилось. — Влад достал из кармана листок с телефоном Яры и аккуратно разложил его, улыбаясь отпечатку губ. — Спасать, получать благодарность. Травму мы ей, конечно, оставили… но могло быть хуже. Намного. И то, что мы это «хуже» отвадили…

— Бесподобно.

Мы не просто не сделали хуже. Мы восстановили справедливость. Не совсем цивилизованным методом, как это делает закон с большой буквой «З», но восстановили. Жестко, кроваво, бескомпромиссно, так, как доходит до дикарей — на их языке.

Меня ударило током. Я вдруг увидел это ясно, без красивых слов: закон действует медленно, а зло не ждет. И если между «когда случится» и «когда накажут» есть «окно», кто-то должен стоять в нем. И пусть это буду я. Не ради адреналина и жажды приключений — чтобы «хуже» не случалось. Чтобы, когда на кого-то в темноте нападает монстр, рядом оказался тот, кто не просто услышит — не уйдет.

Мой взгляд упал на полку, на полароидный снимок в рамке. Мама будет недовольна, если узнает.

— Гриб.

— Что?

— Ты серьезно выбрал в качестве сигнала «Знаешь ли ты»6[9]?

Его глаза комично округлились. Кончики ушей заалели — в цвет помады на клочке бумаги.

— Ну ты даешь! — я взмахнул руками. — Мы с тобой на самое настоящее дело пошли, человека спасали от изнасилования! А ты решил спеть?

— Я растерялся! — щеки Влада заярчали на фоне отпечатка губ. — Слово или жест мы выбрать не успели… а эта песня у меня в голове весь день сидит! Ну не будет нормальный человек просто идти и петь — понятно же, что это сигнал!

Ситуация абсурдна — как и размахивание кулаками после драки. Меня прорвало на хохот.

— Раз ты мой выбор не оценил, — Смирнов с чувством собственного достоинства и глубочайшего оскорбления убрал волосы с лица и сложил руки на груди, — то какой сигнал предлагаешь ты?

Невинным вопросом он подтвердил, что поддержит меня. Но идею свою я не озвучил — решил отложить этот разговор на потом. Придать своей идее вес, не делать из нее импульс. Обдумать ее.

Я хотел этого. Но один я не справлюсь. Мне нужны тормоза и тот, с кем я могу разделить этот триумф.

Услышав из колонок знакомый бит и вой волка, я поразился тому, как утонченно мой перемешанный плейлист затанцевал с настроением вечера.

Я откашлялся. Поднял палец и начал подпевать.

Влад пробил себе лоб ладонью и обреченно простонал.

— Ну конечно… ну конечно.

Глава 4

Плейлист Влада целиком состоит из попсы, что крутят по радио. Девочки поют о несчастной любви, парни жалуются на неверных девушек, какой-то кальянный рэп (фу, боже) и все в таком духе. Порой проскакивают вирусные инди-треки, но в основном скука смертная. Оттого я удивился, услышав песню из своего репертуара, и обрадовался, как ребенок, удачному попаданию.

Ангел не спустился с небес, но съел свою сестру1[10]. Я растянул слова припева, наблюдая коронное харакири Милины2[11]и наливающиеся кровью щеки Влада, и засмеялся в голос.

— Самая последняя катка — и проиграть!

— Сам просил не поддаваться.

— Ненавижу играть с тобой в «МК»!

— Да брось, — я поднял одну бровь.

— Иди в жопу!

— Ты уже третий раз за день туда посылаешь, а точных координат не даешь, — я цокнул языком и протянул другу джойстик. — И вообще, пора расширять лексикон. С одной «жопой» твой нецензурный словарик скучает.

Влад выключил телевизор с приставкой и, надев истинно коварную ухмылку, вырвал у меня из рук джойстик.

— Ты даже не представляешь, насколько там много слов.

— Мечтаю узнать!

— Бойся своих желаний, — из белого тубуса выпрыгнула салфетка для компьютерной техники. — Плакать еще будешь, что кто-то переиграл тебя.

Продолжая хохотать, я опрокинулся на диван и заблуждал взглядом по комнате. Не в пример мне, Влад следит, чтобы каждая вещь была на своем месте. Книжки и тетради стояли корешок к корешку, на отведенных им полках. Бежевые стены не томились в заключении киногероев и музыкантов, над диваном одиноко висела вышитая бисером икона — матушка его любит рукодельничать. Провода под угловым столом не спутаны, а уложены аккуратно, каждый помечен кусочком цветной изоленты, чтобы проще было понять, что из этого монитор, что клавиатура, что колонки и так далее; на рамке одного из двух мониторов висел листочек с обозначением каждого цвета, хоть Влад больше этой заметкой не пользовался. Легкий беспорядок все же присутствовал — пустые стаканы из-под газировки и вскрытая упаковка соленых крекеров, раритетный CD-плеер и оборудование для воскрешения этого динозавра, спадающая со спинки кресла одежда, — но такой незаметный, что, будь это все у меня, мама похвалила бы за чистоплотность. А от того, что по углам носки не разбросаны, вовсе пришла бы в восторг.

Влад поднял с тумбы приставку и со вздохом опустился на краешек дивана.

Это не та приставка, в которую мы рубились, будучи школьниками. Новенькую «плойку» родители подарили ему меньше года назад, на восемнадцать лет. В то сентябрьское утро Влад скинул мне видео с распаковкой — он рыдал от счастья. А сейчас, стирая с белого корпуса единичные пылинки, сдерживал слезы и поджимал губы. Он слишком медленно наводил марафет своей главной любви — выдавал свое нежелание прощаться.

— Ты уверен? — очистив один из джойстиков от отпечатков пальцев, я показал его Владу — он, просканировав объект, кивнул, и я взялся за второй.

— Деньги нужнее. Да и комп я продавать не собираюсь. А там, когда выплатим кредит, может, новая модель появится и сам куплю.

Он пытался звучать убедительно — так, словно это бытовая задача, а не трагедия всей жизни. Смотря на друга, разбитого и расстающегося с мечтой, чтобы решить проблему семьи, я искренне гордился им. Сочувствовал всей душой. И слегка радовался, что у мамы никогда не было денег на «эти излишества» и такого травмирующего эпизода мне удалось избежать.

— Так, сколов, царапин… вроде нет.

— Да она как новенькая у тебя, — я наклонился и втянул аромат спиртовых салфеток и пластика. — Пахнет, как будто из коробки только достали.

— И коробка сохранилась… Тысяч за двадцать можно выставить.

Я тактично промолчал, что этого едва ли хватит на один ежемесячный платеж.

— Ты все деньги родителям отдашь?

Влад возложил «плойку» на чистую тумбу и взял со стола телефон.

— Я думаю, велосипед купить, — выпалил Смирнов, проводя фотосессию приставке. — Курьером на каникулах поработать. Говорят, в доставке можно хорошие деньги поднять. Особенно… с ночными тарифами.

Я согласно кивнул на каждую фразу. В том числе на последнюю. И вытянул лицо, когда до меня дошел подтекст.

— Я знаю, что ты хочешь сказать…

Знал. Так же, как и знал, что тема для разговора мне уже не нравилась.

— Я давно хотел с тобой об этом поговорить, — осев в кресле, Влад звонко захрустел костяшками. — Я больше не хочу гоняться за малолетними преступниками.

— Так-то мы и великовозрастных пинали…

— Тимур, — от звука собственного имени я подскочил. Влад прикусил обе щеки изнутри, сложил многострадальные ладони в замок и уронил голову. — Пойми меня правильно. Наше дело… опасно.

— Раньше тебя это не напрягало.

— А теперь напрягает! Мы тратим на это силы, время, энергию, а главное — что с этого имеем? Адреналин? Да. Выплескиваем агрессию? Безусловно!

— Мы делаем мир чище, — запротестовал я со скрещенными на груди руками. Знакомое рычание закопошилось в горле.

— От того, что мы чистим улицы от малолетних и великовозрастных дебилов, их меньше не становится! — Влад вспыхнул подобно спичке — я почти увидел едкую дымку, клубящуюся у него над головой.

Я отчаянно хотел возразить, но осознание, что нечем, накрепко зашило мне рот. Любой аргумент будет отражен железной логикой и беспощадной реальностью.

Улицы не становятся менее опасными от того, что мы выходим на охоту. Но дело ведь не только в ощущении своей значимости! Для меня, во всяком случае.

Я смотрел на друга, напарника, и как никогда четко видел отличие, ставшее нашим заземлением друг друга и постоянной причиной для спора. Мы оба за справедливость, но способ достижения разный. У него — дипломатия с умеренным применением силы, у меня — только сила. Он думает о последствиях, я не вижу преград. Он уверен, что способность договариваться и решать проблемы без проливания крови — то, что отличает человека от дикого зверя. Я знаю — дикие звери порой бегут в страхе от человека. Хищник нападает на травоядное ради пропитания, а не из-за больной самооценки.

— Тим, — Влад оттолкнулся пятками от пола и подкатился ближе, — я понимаю, что для тебя значит охота на хулиганов. Не то же, что для меня. Для меня это как…

Он щелкнул пальцами, пытаясь подобрать слово, а я, насупившись, угадать.

— …разрядка…

Я хмыкнул. Попал в точку. Разжал кулаки и с любопытством засмотрелся на заусенец возле ногтя.

— То, что помогло не сойти с ума и не сорваться на близких. После того, что случилось с мамой, мне хотелось весь мир утопить! А теперь…

— Приоритеты поменялись. Ты семье нужен. С Ярой у тебя там что-то наклевывается. — Про себя я отметил ледяной тон, но не стал его растапливать.

Уже третий месяц спаситель и спасенная переписываются. Иногда гуляют — когда вдвоем, а когда меня зовут. Я часто отказываюсь — заметил, что в моем присутствии Яра забывает про своего спутника. Иногда меня порывает сказать, что это плохой знак, но я молчу — Владу она нравится, он с ней смелее, что ли, стал. Шоколадки ей покупает, к себе водит, с тех пор как дачный сезон открылся и квартира по выходным опустевала без родителей и Славы… Я пообещал вечеринку закатить в честь выхода Влада из клуба вечных девственников, а эти голубки уже третий месяц клюют семечки, не решаясь откусить хлеба! Чтоб их, романтиков.

Я потянул за отросток возле ногтя.

— Пойми меня, Тим, — Влад виновато поджал губы, — Я и за тебя переживаю. Это сейчас мы синяками отделываемся — а что потом? Я нужен семье. Ты у Раушаны один, без тебя она…

— Помолчи.

Сказать громче голос не поднялся — застрял где-то в трахее. Влад проигнорировал предупреждение.

— Да пойми уже, удача не длится вечно. В один день либо ты…

— Влад…

— Либо тебя…

— Прошу…

— Либо в тюрьму, либо в гр…

— Болды!3

Я слишком сильно потянул задравшуюся кожицу. Идеально ровной полосой боль проследовала от ногтя к основанию, утихая ближе к запястью. Алая капелька потекла на кутикулу, забилась в складки и сползла ниже, ниже, пока не наполнила собой высохшие русла на костяшках.

— Без тебя продолжу, — буркнул я себе под нос и окунул большой палец в красную кляксу. Кислый привкус железа прилип к щекам, к нёбу и сполз в горло.

Образы дня, разделившего жизнь на до и после, плевать хотели на правила дорожного движения и врезались в память. Моросящий дождь. Черные одежды. Заплаканные лица. Пустота, к которой лишь спустя годы нашлись подходящие эпитеты.

Влад молча вышел из комнаты. Молча вернулся. Молча протянул мне антибактериальный порошок и пластырь. Дважды в комнату просочились звуки включенного телевизора в гостиной и покашливания отца семейства Смирновых. И, когда я окаменевшими руками принялся обрабатывать ранку, друг просипел:

— Прости. Сказал как свинья.

Я махнул рукой, мол, пустяк. Обернул пластырь вокруг пальца и поморщился.

— Тим. За то, что мы делаем, реально получить срок — как бы мы ни считали, что приносим пользу. Не хочу в тюрьму — ни себе, ни тебе этого не желаю.

Умом-то я понимал, что наши ночные вылазки не могли продолжаться вечно. Еще в зародыше моя идея шептала: «Это ненадолго». Возможно, я хотел, что это «ненадолго» пришло не так скоро. Сама моя суть треснула, сломалась, попыталась сложиться заново, но башенка накренилась и рассыпалась отдельными кирпичиками. Я хотел продолжить охоту — я не мог от нее отказаться. Это даже не зависимость — то, от чего нет лечения.

Я просто… должен. И все тут.

Один я не справлюсь. Это меня сожрет или я сожру себя сам.

— Просто… — Влад откинулся на спинку и вперился взглядом в потолок. — Помнишь, как мы пару раз чуть не попались?

Губы растянулись в улыбке, кровь возбужденно забурлила в венах. Такое не забудешь. Оба раза были воришки. В первый мы отлупили какого-то торчка и едва успели вернуть женщине сумку, до того, как патруль замер в переулке. Во второй все было серьезнее — после наказания двух взрослых и подвыпивших лбов мы убегали из табачного магазина, искренне надеясь, что камеры над прилавком не работали или хотя бы записывали происходящее в шакальном качестве. Судя по тому, что ориентировки с нашими спинами не забродили по интернету, столбам вдоль магистралей и доскам объявлений, все обошлось.

— Слава сказал, что в полиции слушок стал ходить о неких «карателях».

Каратели. Не топливо и тормоз, слишком пафосно. Зато однозначно.

— И полиция, — Влад щелкнул пальцами возле моего лица, проверяя, слушаю ли я, — сверила все случаи «кары». Некоторые хулиганы приходили в полицию и писали заявления. И, так как похожие друг на друга случаи — ночь, два парня в балаклавах, один «очевидно не русский», с монтировкой и битой, — в основном у нас на районе произошли, предположили, что и живут каратели здесь же!

Взятое в кавычки описание, относящееся ко мне и, безусловно, потребовавшее у Влада переступить через себя, не задело. Знание, что хулиганье настолько боится, что с поджатыми хвостиками бежит писать заявления тем, кто по факту должен их ловить, заметалось между злорадством и острым чувством несправедливости, не понимая, к кому все же пристроиться под бочок.

— Нас ищут?

— Будут, если продолжим. Некоторые жертвы, кажется… дают нормальные такие портреты. Слава на днях как-то странно на меня смотрел. Будто…

Влад дернулся. Жестом я дал ему понять, что можно не продолжать, и предложил открыть окно. Воздух в комнате душный и заряженный, как перед грозой — крохотной искорки хватило бы, чтобы воспламенился и похоронил всех и всё, что окажется рядом. Майский ветерок прокрался в комнату, зашуршал пачкой крекеров на столе и забрался под футболку, прилипшую к спине.

— И еще… — Смирнов приблизился ко мне, словно не доверял закрытой двери и стенам. — Как бы нас не спутали… с другим.

Я кивнул, и волнительные мурашки пробежали по шее.

Вот уже полгода с разных уголков Поволжья приходят новости о странных смертях. Людей находят в лужах крови, заколотыми, изрезанными, с отрубленными конечностями и вываливающимися органами. Свидетели на допросах признавались, что убитые пытались их ограбить, избить, изнасиловать; а потом несчастные словно отключались — и приходили в себя, когда мучители уже отмокали в железе. Полиция, естественно, проверяла показания, брала жертв на карандаш, но ни на кого не смогла скинуть ответственность — никакого оружия, следов крови на руках и эпителия под ногтями… Да и орудие убийства, как говорят следователи, использовалось... нетипичное.

Мокруха и висяки. Хоть нам обоим было не по себе от этих новостей (часть из которых пришлась на наш регион), я заметил, что Влад реагировал в большей степени с отвращением и страхом, а я — с любопытством. Интересно, как каратель, в наш цифровой век, остается непойманным? И почему никто не видел его лица?

— Не спутают, — заявил я. — Почерки разные. Мы не убийцы.

Как бы мне порой ни срывало башню, до черты я не доходил. Пока еще.

— Тем не менее! И мы, и этот чел нападает только на преступников. Слава весь на иголках сидит, как бы этот неизвестный… не заявился в его смену. И если нас еще могут поймать — и тогда мне конец! — то его…

Мы замолчали. Влад выжидающе, грызя ногти, я — задумчиво, поглаживая пластырь.

— Его не поймают, — сказали синхронно.

Противоречия взяли меня на растопку бани — одного меня хватит, чтобы долго поддерживать температуру адского пекла. Я это обеспечу и без огня. Я пытался разложить свои эмоции по категориям, наклеить на каждую ярлычок с обозначением и запомнить ощущения, но по итогу уронил папку и смешал страницы.

Вместо того, чтобы самим карать преступников, система начала охоту на охотников. Ладно, этот неизвестный, но два вчерашних школьника с битой и строительным инструментом… Что бы Влад и особенно Слава ни говорили о загруженности и малых возможностях рядовых участковых, я отрицал и буду отрицать доводы — погоны дают власть, придают словам и поступкам вес. Можно же хотя бы попытаться — и тогда никакие самопровозглашенные каратели не потребуются!

Но… как бы ни хотелось возражать, Влад прав. Попасть в места не столь отдаленные не было в моих планах — да и кому в здравом уме это покажется привлекательным? Я плюхнулся на диван и впился взглядом в люстру, пока обзор не засорили бензиновые пятна. Мозги зачесались похлеще кулаков.

Вот бы был способ не узнавать, а чувствовать, что где-то совершается преступление против невинного. Не тратить время на прослушку полицейской волны и поиск геолокации, а перемещаться мгновенно и карать преступника. Быстро, болезненно. Без последствий.

Как неизвестный мститель, только без крови. А может быть… и отбросив приличия.

Я вздохнул, поглаживая пластырь на пальце. Мне нужна разрядка. Срочно. И, так как Влад уже отключил и подготовил приставку к продаже, каткой достичь перезагрузки не получится.

— Может… в последний раз? — я посмотрел на него с надеждой, хоть и не ждал, что он поддержит. Оттого подпрыгнул и захлопал в ладоши, когда Влад все же достал из бездонного рюкзака портативную радиостанцию, на которую мы однажды чисто случайно (по заверению Влада, конечно) поймали нужную волну и вышли на первый неспонтанный вызов.

— Последний раз, — повторил за мной Смирнов. Для его спокойствия я поднял большие пальцы и, когда трубка закашлялась и зачихала, навострил уши. — Сейчас узнаем, достаточно ли прогнили улицы этого города, что ему понадобились… каратели.

Хрупкой вазой напряжение раскрошилось, и осколки стекла рассыпались под кожей.

Не топливо и тормоз. Пафосно. Однозначно. Правдиво.

Бесподобно.

***

Предлог проводить меня до дома и прогуляться перед сном сработал безотказно и не вызвал подозрений у четы Смирновых. Влад спрятал биту под объемным худи, плотно прижав к позвоночнику. Ручку он продел под пояс штанов, чтобы инструмент не болтался. Я прикрывал сзади. До прихожей Гриб продвигался столь же элегантно, как пингвин — короткими шагами и без резких движений, будто балансировал на льду.

Невинные и негодяи вновь объявились на нашем районе. Бежать было недалеко, но мы ускорились, едва вышли за дверь.

Штурмуя тени домов, мы поднимали пыль в палисадниках. Время близилось к полуночи, прохожие нам почти не встречались. Неровная луна просвечивала сквозь вуаль дождевых облаков.

Впереди — закрытые овощные ларьки. Мы спрятались в их тени, натянули балаклавы и достали оружие.

В очередной раз я похвалил себя за идею распрощаться с арматурой и не подражать Владу с его битой. Монтировка — верх удобности. Помещается в рюкзаке, при случае можно запихнуть в рукав. Идеально лежит в руке, сбалансированная, дает больше контроля. Полезный инструмент, который тем не менее рвется в бой не хуже предшественницы. Я обмотал махровым шарфом лопатку — ту часть, которой реально рассечь кожу или вонзиться в плоть. До сих пор не понимаю, зачем так делаю. Наверное, капля адекватности во мне все же имеется и кровавый грех на душу брать не собирается.