Кара чудесная

Я не помню, когда в последний раз видел его таким и видел ли вовсе.

— Неплохо, неплохо.

Февраль на исходе решил отыграться. Вечерний мороз беспощадно кусался — я спрятал подбородок под шарфом и натянул шапку до ушей. Запрыгал то на одной, то на второй ноге, пытаясь выработать тепло. Хорев1[4]мычал из кармана куртки, прося спасти, но не сохранять, а Влад молотил по мешку хаотично, размашисто, с такой животной яростью, что мне стало не по себе.

— Тише, тишь! Запястье вывихнешь с такими ударами!

— Да вообще по... фиг! — Влад отскочил от мешка и рукавом стер пот с блаженного лица. — Мне так ах... фигенно, Тим! Просто кайф!

То, что он в нирване, и без слов понятно. Три банки энергетика в желудке, горящие глаза, воинственный оскал. Но раз приличный Влад фильтрует речь, значит, и адекватность в нем не дремлет.

— Остынь, Макгрегор, — между очередной серией ударов я рискнул подойти ближе и хлопнул щуплика по спине. Из-под расстегнутой куртки Смирнова дымком поднимался пар. — Давай заканчивать. Простынешь еще — и у кого мне списывать?

— Иди в жопу.

— Какую? — я поднял бровь и получил в ответ раскат смеха.

— Сам выбери. Не мою только!

— Эх! — с наигранной досадой я хлопнул себя по бедру. — Облом...

На подъездную дорогу пролился мутный свет. Из-за угла вальяжно выехала «Четырка», урчащая, как кошка Смирновых. Сверху раздался хлопок балконной дверью и скрип зажигалки. Из приоткрытых окон и форточек кухонь, после готовки превратившихся в бани, слышался звон тарелок и бормотание телевизоров. Обитатели района проводили часы перед отбоем в вечернем быте и не требующим усиленной мозговой деятельности досуге — самое то после работы и учебы. Отключиться, перезагрузиться, чтобы утром вновь пойти по привычному маршруту и на каждом переулке замирать в задумчивости и задавать самому себе тревожный вопрос: а этого ли я хочу? Порой я спрашиваю себя об этом, и физически чувствую, как пустота накрывает — плотная, тяжелая, душная.

— Еще пять минут! — заверил Влад и, дождавшись моего кивка, с азартом набросился на мешок.

Я прикинул, сколько месяцев осталось до моего Дня Рождения. Оценил свои достижения к пока не полным девятнадцати годам и тихо поник. Посмотрел на Гриба, воздающего бедным тряпкам апперкоты.

Я знал, что эта его тяга набить кому-то морду — временное явление. Скоро он остынет и вернется к своим интересам, с которыми уже решил связать дальнейшую жизнь — игры, компьютеры, программы, железо. А я? Как будто до сих пор не определился, чего хочу и главное — на что годен. Всякое пробовал — и спорт, и блог, и музыку, даже стихи писать пытался, разве что умом не блистал, — да все вскоре бросал. Зафиксироваться на чем-то, отдать этому месяцы бессонных ночей, а потом ни с того ни с сего переключиться на что-то другое и забыть про прежнее увлечение — это про меня. Сколько мама ни билась, как ни пыталась вырастить из меня человека, приносящего пользу, она проиграла. Иногда я думаю, что только шутить и драться умею, а разве на этом вырастет достойный член общества и гордость семьи?

— Дай, — я выпросил у Влада перчатки.

— Ты норм?

Я неубедительно улыбнулся.

— Забей.

— Тимур.

Мерзкий холодок пробежал по позвонкам.

— Тим, — уже мягче сказал Влад, расстегивая перчатки, — не надо думать, что из-за моих проблем мне должно быть плевать на твои. Я тоже слушать умею. Рассказывай.

— Да все о том же думаю, — я жонглировал боксерскими перчатками, теряя желание надеть их. — Кто я, что я. Программиста из меня не выйдет, ты это знаешь. Я думал, пойду в колледж и за четыре года пойму, как по жизни хочу двигаться.

— Так и не понял?

Поджав губы, я кивнул.

— Три сессии осталось, а все еще не знаю.

— Ты много чего пробовал.

— А результат? — я почти услышав вертящуюся на его языке нотацию и в спешке продолжил: — Я не про какие-то вершины и, прости Господи, признание. Я про ощущение. Что то, чем я занимаюсь — мое.

В погоне за незримым, понятным (ничего подобного) мне одному «своим» я уже немного вымотался. Раздражает это чувство неопределенности — сидит на плече, как надоедливый попугай, и ворчит: «Что если, что если... а может, не надо... а может, надо... а есть ли смысл... другие лучше». Про сравнение и думать не хотелось — отдельный вид мазохизма.

— Я скажу тебе самую очевидную вещь, Тим, — Гриб застегнулся и отобрал у меня перчатки. — Тебе всего восемнадцать. То, что ты не определился — нормально. Вся жизнь, как говорится, впереди. Главное — не бросать попытки. Может, стоит вернуться к музыке? У тебя голос есть. Ты болтливый, запросто к рэперам местным подмажешься, а там, может, и дальше пойдешь. Тебе просто надо... чуть-чуть постараться.

Слова-то правильные — надо всего лишь собраться. Вот только эти сочетания букв — все равно, что горох в стенку.

— А может, тебе пока лучше абстрагироваться, — считав мое настроение, добавил Влад. — Перезагрузиться. Заняться ничем. Подумать.

— Это ж сколько можно думать и на маминой шее висеть? — я топтал снег под собой, придавая следам от ботинок аккуратные гладкие формы и ровные стенки.

— Столько, сколько потребуется. — Фары стоящей у подъезда машины внезапно загорелись и погасли, на миг подсветив огонек в глаза Влада. Он завел руку мне за спину и потрепал плечо. — Лобные доли годам к двадцати пяти только формируются. Время у тебя еще есть.

— Лобные доли? Это где?

— Здесь, двоечник, — Гриб ткнул пальцем мне в лоб.

Логично. Аж стыдно за затуп.

— А что происходит, когда они сформировываются?

— Вкратце — человек становится взрослым. Полностью. Физически и ментально. — Друг драматично вздохнул. — Вселенная схлопывается. Депрессия ручкой машет. Парни начинают интересоваться рыбалкой и мотоциклами, пай-девочки — красить волосы, носить короткие юбки и колготки в сетку...

— Сейчас каждая вторая так ходит, — я попытался отшутиться. Неуверенность внутри набухла зернами, скорлупки затрещали, нагреваемые тревогой, и взорвались под разочарованные охи и ахи невидимых зрителей с легко узнаваемыми голосами.

— Тим, не парься. Вот уж в чем я уверен, что все у тебя будет. Ты не сдаешься, ну не про тебя это!

Я почувствовал, что краснею — уже не от мороза. Влад не особо разговорчивый и на пылкие речи редко распыляется. А тут еще на такую разошелся...

— Будет.

…неудобно его разочаровывать.

— В крайнем случае, у тебя всегда будет запасной вариант...

Он сощурился. Откашлялся. И запищал слова песни, о которой я уже и забыл.

Status Quo, «In the Army Now». Точнее, ее русскоязычная версия, с которой Славу в армию провожали. Меня тоже пригласили. И, как тогда, год назад, я взял высокие ноты, выкрутил на максимум громкость своего голоса — и он пустился в вольное путешествие по двору, застрял меж лысых ветвей деревьев, застучался в окна, впитался в панельки и остался там навсегда. Гимн беззаботных времен и крадущегося отчаяния, которое, в отличие от молодости, ничего не прощает.

Но мне полегчало. Пустота поредела, сквозь просветы пробился свежий воздух. Я все еще не знаю, кем быть по жизни — пускай. Сегодня у меня есть я, бауыр не по крови и мешок с тряпьем. Дома ждет мама — возможно, она допивает зеленый чай и расслабляется перед какой-то там по счету серии «Следа» или другой детективной оперы. Об остальном подумаю завтра. Сегодня... сейчас мне хорошо.

И пора завести Влада в тепло: его нос сопливил, глаза слипались, кашель рвался наружу. Как бы переохлаждение ни подхватил. Или ангину (опять).

— Мешок ко мне потащим? — я взобрался по лесенке и подцепил узелок, за который мы подвесили мешок.

— Не ко мне точно! Таскать дольше потом. К тому же Раушана привычна к твоему накопительству, — Влад покосился в сторону моего рюкзака. Из кармана для бутылки торчал рифленый стержень. — Откуда ты ее принес?

Арматура была короткой, где-то полметра в длину, с погнутым концом. Я взял ее, и землистый запах ржавчины коснулся носа.

— Маму шел встречать с работы, вижу — забор у палисадника сломали. И валяется это. — Я взвесил находку. Даже при своем скромном размере она оставалась несбалансированной. И опасной. — Без понятия, зачем взял.

Арматура упала в снег. Боксерские перчатки полетели в мешок. Я закрутил узелок и уже собирался перекинуть тяжесть через плечо, как Влад меня окликнул.

Не своим голосом — слишком низким.

— Тим. Оглянись. Медленно.

Тихо и безапелляционно. Клубок змей подкрался к горлу, когда я столкнулся взглядом с Владом. Его брови встретились на переносице. Глаза в прищуре — он явно что-то высматривал в темноте.

Не дыша, я обернулся — и не увидел ничего необычного: двор как двор. Поздняя зима, вечер, окна горят всеми оттенками белого и желтого.

— На «Четырку» посмотри. — Мне пришлось напрячь слух, чтобы слышать Влада. — Ты вдаль видишь лучше меня в линзах. Скажи — не я один... это вижу?

Барабанная бочка ритмично застучала в голове. Рефлекторно я поднял с земли гнутую арматуру. Если Влад имел в виду раскачивание тачки и возню двух тел внутри, то я видел. Если он имел в виду, что одно из тел очевидно недовольно, как будто...

Пассажирская дверь щелкнула — и тут же захлопнулась. Секунды оказалось достаточно, чтобы услышать сдавленный девчачий вскрик. Еще секунды — чтобы мы подорвались с места по направлению к серебристому автопрому, усыпанному рыжиками.

Я закипел, как вода в кастрюле.

Мать моя женщина.

— Пригнись! — Влад схватил меня за плечо и опустил на бордюр. Колени взвизгнули, но я проигнорировал боль. Костяшки свело зудом, арматура задрожала в моей руке — просила пустить ее в полный разнос.

Уже издалека картина была неприятной. Вблизи — просто кошмар. Через окно водительской двери я наблюдал за тем, как какой-то парень хватает девушку за волосы на затылке. Ее глаза наполнились слезы, те смешались с косметикой и угольными дорожками потекли по щекам. Пухлые губы со смазанной помадой молили истязателя пощадить. Отпустить.

Отдельных слов не разобрать. Но приглушенный жалобный плач и бубнеж, агрессивныйбубнеж, слышался отлично.

Я поднял взгляд на дом, в котором живу. На лоджиях пусто. В окнах горел свет — и ни единой тени за стеклами.

Неужели никто не слышит? Не видит? Не сделает хоть что-то?..

— Пошли. — Мой голос трансформировался. Я даже не процедил сквозь зубы — натурально прорычал.

— Он точно закрыл дверь с ее стороны. — Влад дернул меня за рукав. — Возможно, со своей тоже. — Смирнов на миг замолк. Серо-голубые глаза потемнели и стремительно проанализировали обстановку, просканировали ее в поисках лазейки. И вспыхнули. — Надо выманить его.

— Отличный план.

Слюна брызнула изо рта, как у дикого пса. Парень властно провел рукой по щеке девушки, продолжая другой держать ее за волосы.

— Тим!

Влад снова меня остановил. Я посмотрел на него в бешенстве, отметив, что поколочу и его, если он продолжит медлить.

— Иди к багажнику и жди, — запальчиво зашептал друг и вырвал из моих рук арматуру. — А это мне оставь. Дождись сигнала и выходи. Да поверь мне!

Три слова окатили ледяной водой. Проясняющийся разум уловил ход мыслей Влада. Я вывалился из-за бордюра и на полусогнутых подкрался к багажнику. Бросил взгляд на водительское окно — водитель наклонил голову пассажирки. В груди, в мозгах разлился бензин — я поджег спичку.

Влад вышел из мнимого укрытия и закрыл шарфом половину лица — я сделал то же самое.

Влад нарочито безмятежно, непринужденно зашагал по тротуару. Со штырем в руке.

Я выжидал. Вспомнил, что забыл спросить, что за сигнал, и надеялся его распознать. Что это будет? Жест? Слово?

Влад остановился сбоку от машины. Перекинул штырь из правой руки в левую, обхватил пальцами нестабильную конструкцию и спустился к концу, которым постучал по капоту. Мягко, невесомо — без царапин даже, не то что вмятин. Но достаточно, чтобы водитель отвлекся и отпустил девушку. Не успел я хмыкнуть, что мы имеем дело со стереотипным пацаном, которому четыре колеса дороже любого человека, как услышал сигнал.

Это именно сигнал. Иначе...

Я не верил. Он на полном серьезе...?

Влад страшно сфальшивил. Невидимый стадион футбольных болельщиков поддержал его, а я пробил лицо ладонью. Не знаю, что возмутило меня больше — выбор песни для сигнала (я бы выбрал другую), сдержанность Влада (я бы уже раздолбал «Четырке» капот и лобовое) или то, что он забрал отведенную мне роль в нашем дуэте (я здесь шут!). Вся эта долгая мысль сформировалась за секунду и забылась, когда арматура чирканула воздух и повисла над лобовым стеклом.

Крик из машины запросился наружу. Вот это точно сигнал.

Арматура замерла над стеклом, опасно раскачиваясь — стоит Владу тряхнуть рукой, как отсутствующий баланс даст о себе знать и «Четырка» выставит своему владельцу приличный счет.

Дверь распахнулась. Водитель вывалился с криками и бранью. Девушка завизжала. Двор наполнился звуками, от которых сотрясались панельки домов. Я позволил хрупкой надежде вспорхнуть над головой очаровательной бабочкой и, сделав захват, оттащил ублюдка от Влада. Штырь с чувством неутоленного голода упал ему в ноги.

— Отпустили, уеб..!

Парень оказался плюс-минус похожей комплекции, что и я — среднего роста, крепкий, но видно, что занимается на отвали. Ладони, которые пытались разжать мою хватку, не отсвечивали мозолям, заусенцами, маленькими ранками. Достаточно опрятные.

Повезло. Не ему.

Влад заглянул в машину и обезоружено выставил ладони.

— Все хорошо, слышишь? — из-за шарфа его голос прозвучал глухо. — Мы тебя не тронем.

Девушка вытаращилась на него огромными глазами, вжимаясь в пассажирскую дверь. Всхлипнула раз, второй, задышала через рот, заливаясь слезами.

— Вы... вы...

— Внесешь ясность? — мягко спросил Влад и таки снял шарф. — Нам показалось, ты в опасности. Может, мы неправильно поняли. Расскажи свою версию. Кто он тебе и что хотел.

Девушка не потеряла бдительности, но трясти ее стало как будто меньше — добродушный тон и забота от незнакомца подкупают. Но если несчастная таяла, то я воспламенялся. Ну как, как Влад может оставаться таким спокойным?!

Несостоявшийся насильник продолжал брыкаться. Крепче сжав руки вокруг его шеи, я сделал подсечку — и он рухнул на колени.

— Не рыпайся! — я рявкнул, прижав его своим весом, и одним ухом прислушался к разговору.

— Он твой парень?

— Не знаю... мы второй раз видимся.

— Ты здесь живешь?

— Да.

— Он привез тебя домой.

На утверждение несчастная ответила, как на вопрос. Влад судорожно выдохнул.

— Вы договаривались на... что-то послетого, как он тебя подвезет?

Даже в критической ситуации он не назвал вещь своими именами. Остался нецелованным скромником. Черт бы его побрал…

Я почти отпустил спичку в радужные разливы топлива.

Ну же. Быстрее.

— Н... нет.

Парень в моих руках напрягся. Я почувствовал его страх. Волнение. Запах странный — кислый, отдает яблочным уксусом и прогорклым маслом. От такого живот обычно крутит, но мне он показался... приятным.

Тоненький голосок девушки не позволил полноценно зафиксироваться на этой детали — изучить ее, рассмотреть со всех сторон и понять, почему она меня заворожила.

— Н-но... Я думаю... Он рассчитывал...

— На близость?

Я сцепил веки. Колени задрожали. Арматура в снегу взмолилась, чтобы я ее поднял.

— А ты рассчитывала? Предполагала?

— Я не... не...

— Девчуль, давай проще! Хотела ты, чтоб он, — я кивнул на притихшего и покрасневшего горе-преступника, — лапал тебя?!

Влад метнул в меня осуждающий взгляд — я ответил тем же. Невыносимый зуд стал частью меня. Огонь на спичке полизал пальцы. Секунда — и да будет взрыв.

Несчастная открыла рот и посмотрела на меня, как на дикого зверя. Посаженного на очень хрупкую цепь.

Ну же. Ну же!

— Не... хотела.

Два слова. Восемь букв. Карт-бланш на бесчинство в отношении того, кто иного не заслуживает. Руки сильнее обхватили шею насильника.

Он недостоин. Ничего хорошего он недостоин.

К сожалению, недостойные цепляются за жизнь, как клещи. Парень дернулся и ударился затылком мне в лицо. Молния расколола нос, разряды пробежали между зубов и осели заряженными искрами в подбородке. Замешательства хватило, чтобы моя хватка ослабла, и парень высвободился и нанес удар — куртка смягчила его. Боли не последовало — не в солнечном сплетении, куда парень обрушил свой хиленький кулачок.

Голова раскололась. В ушах зазвенело. Нос утонул в крови, и дыхание стало пыткой.

Парень плюнул на снег в сантиметре от моего колена. Назвал меня самым типичным оскорблением для обладателей азиатского разреза глаз, отчего спасение слабого перестало быть просто делом чести. И выдернул Влада из машины — тот едва успел пролезть внутрь и поднять замок пассажирской двери.

Глаза накрыли красной тряпкой. Цепь раскрошилась. Спичка упала, и бензин вспыхнул.

Мир как будто ускорился. Фильм потерял несколько драгоценных кадров. Вот насильник заносит кулак в лицо Влада — а вот валяется на снегу. Подо мной. В своем же плевке.

Его зубы в крови. Мои перчатки в его крови.

Арматура в руках, раскачиваясь, как антенна на ветру, заискивающе зашептала: «Давай. Давай».

— Хорош!

Не я один на адреналине — иначе Влад не остановил бы меня. Он вырвал штырь из моих рук, бросил его в лысые кусты и стащил меня с побитого парня.

Я полыхал. Хотел отпинать это тело до потери сознания и хрустящих костей. Неутоленная жажда праведного насилия отозвалась ломкой. Но

— Не надо... не надо!

Вата выпала из ушей — девичий лепет помог. Наша спасенная выбралась из машины.

Ужас вином плескался в огромных глазах. Им можно было напиться. До потери пульса.

С неба каменной плитой свалился сварливый голос:

— Тут людям на работу завтра! Я сейчас полицию вызову!

Кости перевернулись и кое-как собрались заново. Я опешил — и тут же чуть снова не взорвался. Вот и хрупкая надежда, о которой молил, проросла. Да неужели? Людям не все равно на то, что творится у них под окнами? Видимо, только когда спать мешают…

— Все в порядке! — прокричал Влад появившемуся зрителю, отпустил меня и поднял владельца «Четырки» на ноги. — Человек упал. Поскользнулся. — Он натянул на голову парню капюшон.

Женщина с третьего этажа не могла видеть, во что превратилось лицо этого парня, но Влад все равно... Мои руки жили своей жизнью в мокрых и липких от крови перчатках. Густой пар валил изо рта, клубился вокруг распухающего носа, а друг... просто взял и сделал все, чтобы нас подстраховать.

Я хотел сжечь этот мир до пепла. Влад подкручивал ручку термостата так, чтобы было просто жарко.

Он посадил парня в автомобиль — тот шумно дышал и откашливался. Водительская дверь хлопнула.

— В каком подъезде живешь? — Влад посмотрел мне за спину.

Смахнув пелену с глаз, я обернулся и увидел нашу несчастную — она куталась в огромный пушистый шарф и переминала с ноги на ногу.

— Третий.

Я поджал губы. Просканировал черты лица девушки — они показались мне смутно знакомыми. Бледные худые щеки, яркие большие глаза, вокруг которых размазалась косметика. Укороченные до плеч белые волосы растрепались на затылке.

Дубленка-авиаторка. Ботинки по щиколотку. Короткая клетчатая юбка и колготки — не в сетку, черные и плотные, и все равно… вид, мягко сказать, вызывающий.

— Отлично. Он, — Смирнов кивнул на меня, — тоже. Он тебя и проводит. Я посторожу снаружи.

— Он?!

Ее взгляд протаранил меня так, будто это я лез ей под юбку. Я чуть не поперхнулся — то ли обидой, то ли стыдом, то ли всем сразу.

— Иди ты. — Я достал ключи из кармана и встряхнул ими так, что металлический лязг разрезал мертвенную тишину спальника.

— Нет. — Не терпящим пререканий тоном объявил Влад. — И да... как тебя зовут? — вопрос был адресован девушке.

— Яра.

— Да, Яра. Он тебя проводит. Потому что, если он останется здесь, с ним...

Он кивнул на «Четырку» с, кажется, отключившимся водителем и провел большим пальцем вдоль шеи.

Я вздрогнул. Один жест вместо тысячи слов.

Делать нечего. Влад остался караулить водителя, мы с несчастной зашли в подъезд — тот встретил нас запахом влажной пыли и бетона. В благородном молчании я пропустил девушку вперед — она побоялась ехать со мной на лифте, оттого мы поднимались по лестнице, оставляя за собой дорожки серого снега.

Остановившись на четвертом этаже, напротив черной металлической двери, шестеренки в голове скрипнули и бодро закрутились. Вспомнил, как, спускаясь по утрам в шарагу, бывало, видел эту блондинку с сомнительными предпочтениями в одежде. Кажется, пару раз мы даже обменялись кивками…

— Яра? — сорвалось с языка.

— Ярослава, — настороженно уточнила соседка.

Я про себя хмыкнул. Ярослава, Владислав… славянское братство окружило меня, не иначе.

— Сколько тебе?

— Восемнадцать. А-а-а... — протянула она, осененная. — Ты выше живешь, да? С мамой. У вас еще выпечкой часто пахнет.

— Ага, — просто ответил я. Удивительную же ассоциацию подкинул ее мозг — слишком теплая и светлая для того, кто пару минут назад мог сгрызть свою же цепь и убить человека.

Змеиный клубок завертелся в горле. Адреналин меня не отпускал. Я стянул перчатки и затолкнул каждую в положенный ей карман куртки. Кровь подонка отпечаталась в кожных складках на костяшках, но в целом… я был чист.

— Ты будешь заявлять на парня?

И без того напряженная Яра побледнела.

— Нет. Смысл? Ничего же не случилось...

Ответ не стал откровением. В другой ситуации я бы начал ее разубеждать. А будь она моей близкой подругой или сестрой, за шкирку повел бы в участок. И подписал бы чистосердечное за «убийство чести».

— Блокируй его везде. Если что, знаешь, где я живу. Но, это... если увидишь мою маму — не говори ей. Ни о чем. Лучше вообще... делай вид при ней, что не знаешь ни ее, ни меня.

Я спрятал руки за спиной, чтобы не испугать Яру сжатыми кулаками.

— Без обид, — уголок ее рта неловко дернулся, — у тебя синяк на лице. Мама все равно спросит.

— А у тебя все размазалось. Поправь лучше, чтоб вопросов не задавали.

Она помялась, но все же попросила меня подержать свою сумку. Посмотрев в маленькое зеркало, Яра смочила слюной салфетку, стерла черные подтеки, поправила красную помаду в уголках губ, а затем припудрилась. Я осторожно изучал ее лицо (безусловно красивое, но не совсем в моем вкусе) и старался не смотреть вниз. Открытые ноги меня будоражили — в плохом смысле.

— Не хочу показаться ханжой, но ты бы лучше так не одевалась.

— Что теперь? — звук закрывшейся пудреницы пробежался эхом по подъезду. — Из-за тех, кто член в штанах удержать не может, юбки не носить?

Я хмыкнул. Дерзкая, значит…

— Не только из-за парней. Про цистит что-нибудь слышала? Хотя бы куртку длинную носила, а не... это.

Авиаторка едва-едва прикрывала задницу. Яра надула алые губы, нахмурилась и скрестила руки на груди. А мне все равно — я своих слов придерживаюсь. Мама по полгода мучается с такими модницами, как она — наденут свои юбки в мороз, а потом от проблем со здоровьем не отделаются!

— Ты грубый.

— Какой есть.

Недовольного личика коснулась улыбка.

— Не обещаю, что прислушаюсь.

— Твое дело.

Белые щеки вспыхнули румянцем. Яра опустила взгляд в пол.

— Спасибо. Что помогли.

Внутри что-то щелкнуло — и разум взорвался фейерверком. Сердце под ребрами пустилось в пляс, и восхитительные, бодрые вибрации разнеслись по телу.

— Может... пообщаемся как-нибудь?

Я подавился воздухом. Не просто дерзкая. Не знаю, будь я девчонкой, побоялся бы после подобного заводить с кем-то знакомства... зато знаю того, кому эта смелость откликнется.

Я спрятал смешок за улыбкой. Отлично.

— Лучше с ним пообщайся, — кивнул в пустоту позади и сморщился: поплывший нос напомнил о себе. — Владом зовут. Так-то он тебя спас и первым заметил.

Девушка хихикнула, и этот нежный звук отскочил от зеленый стен подъезда.

— Мне показалось, он мозги, а ты — кулаки.

— Именно поэтому лучше возьми его номерок.

— А твой?

— Где он, там и я.

Достав телефон из кармана, я чертыхнулся: пять процентов. У Яры вообще разрядился на морозе. Она выудила из сумки тетрадку, выдрала листок, разделила его на два клочка, один отдала мне. Трясущейся рукой я успел переписать номер Влада до того, как мой гаджет благополучно впал в кому.

Перед тем как передать мне клочок бумаги с написанным цифрами, Яра украсила его отпечатком губ. Вот же ж... еще и кокетка. Нет, у нас точно ничего не выйдет! Но я представляю, как Смирнов поставит этот листок в рамочку и повесит на стенку. Или будет носить в кошельке, как мама — нашу семейную фотографию.