Кара чудесная

Колян и Матвей сцепились глазами. На наших лицах читался вопрос, к чему приведет эта перепалка. И сколько баллов из двенадцати присвоят землетрясению.

— Да что ты пристал? — обратившись к шуту номер два, Влад пошатнул тишину. — Своей личной жизни нет, вот и докучаешь другим?

— Что это сразу — докучаю? Мне интересно, вот и все.

Колян даже не повернулся. Безрассудно пошел напролом, с песней и ухмылкой.

— Так что, — шут-самоубийца поднял брови, — есть?

— А тебя ебет? — раздалось в ответ. Я невольно поежился — из-за тяжелого баса слова прозвучали, как серия подземных толчков.

— Так один придешь или…?

Воздух опасно накалился. Хоть я и не участник и, уж тем более, не зачинщик конфликта, быть свидетелем не менее противно. Одно дело приструнить рандомных драчунов, когда вооружен монтировкой, а лицо скрыто под маской, и совсем другое разнимать, по сути, нагишом и знакомых. Мне захотелось поскорее свалить, и я легонько толкнул Влада локтем. Мы переглянулись и поняли друг друга без слов — допиваем остывший кофе и идем отсюда к черту.

— Она и ошиваться рядом с тебе подобными? — Матвей натянул уголки рта. — Скорее… рак на горе свистнет.

Кофе полился не в то горло. Долгое и дружное «о» растянулось по столу жирной змеей, а кто-то из парней и вовсе довольно захлопал в ладоши, как на спектакле. Мой язык стукнулся о зубы и был таков.

— Обидку кинул? — только и вымолвил.

Когда Матвей, хрустнув банкой, поднялся со стула, я невольно запрокинул голову — и шею прострелило. Глаз дернулся, но больше ничем свой дискомфорт я не выдал. Ох уж эти двухметровые. Недолюбливаю таких — на их фоне чувствую себя минипутом, взирающим на игрушечного солдатика. Такой черты, как обидчивость, за Матвеем не замечалось, и все равно я смотрел на эти раскрашенные медвежьи лапы с нарастающей тревогой.

Матвей встал за спиной вновь притихшего шута и посмотрел мне прямо в душу. Глаза у него такие, что и не скажешь, обнять он тебя хочет или на прогиб бросит. Натурально два болота.

Тычком под ребра Влад не нашел кнопку «Выкл». Я почувствовал, к чему все идет. Разряды тока пробежали под кожей, приводя меня в боевую готовность.

— Обида? За кого меня держишь? — Тихонов, встав за спиной притихшего Коляна усмехнулся. — Просто сравнял счет.

Я сглотнул и постарался ответить максимально непринужденно — несмотря на разлившееся под кожей кипящее масло.

— Я от тебя кару преподскую отвел, а ты…

Еще один тычок. Влад никогда не теряет надежды остановить меня, хотя и знает: единственный способ заставить меня замолчать — отрезать язык.

Буфет стремительно опустевал, а вот людей за окном, где находилась курилка, точно пребывало. Матвей посмотрел поверх меня (наверное, прикинул, сколько времени осталось до звонка — маловато) и махнул чернильной рукой.

— И без тебя бы справился. — А затем он крепко хлопнул Коляна по плечу (клянусь, я услышал хруст), наклонился к его уху и с улыбкой трикстера, даже не стараясь шептать, проговорил: — Ты понятия не имеешь, на что способна эта рука. — Черепушки и розы заплясали перед округленными глазами Коляна. — Такие красивые песни создает… не только на струнах.

Все это услышали — и все покраснели, как раки. Наверное, Матвей так пошутил, но искренне никто не засмеялся. Колян и вовсе побледнел, будто сам жнец пожаловал по его душу, но в последний момент помиловал.

— В этот раз обошлось, — выдохнул Влад, когда мы покинули столовую и потопали в аудиторию. — Твой язык до добра не доводит.

Я фыркнул с невнятной улыбкой.

— Нас — нет. А вот будь у меня девчонка...

— То по десять раз на дню слышал бы, что ты придурок.

Мы зашли в кабинет и сели — снова за Матвеем. Мурашки муравьями ползли по спине. Я корил себя — за страх. Мне действительно в моменте стало страшно, что Матвей кинет меня в стену, и не мог понять, почему так подумал. Хорош же тот охотник за преступниками, что испугался одно лишь взгляда крупного одногруппника…

Очередная лекция. Мне было не до конспектов — я полностью погрузился в рефлексию о произошедшем на перемене, параллельно накидывая слова в рифмы и подводя их к панчам (бесполезное занятие — забуду через десять минут, если не запишу).

Где-то через полчаса в глаза бросилось, что Матвей как-то слишком пристально рассматривает татуировки на запястье. Я пригляделся, недоумевая. Ладно мне они интересны — все-таки иногда подумываю сделать себе парочку, но бить что попало, потому что «это круто», не хочется; но Матвей точно не первый день видит эти черепа, ножи и розы. Уже должен был привыкнуть. Ведь так?..

Он свернул тетрадку и уложил ее в сумку. Бананка плавно сползла под парту и спряталась под его футболкой.

— Можно выйти?

Препод отвлекся от рассказа и метнул в Матвея подозрительный взгляд. Названный очень убедительно изобразил недомогание. Или все же нет — цвет лица отдавал зеленцой, как будто его действительно тошнило. Матвей приложил кулак ко рту и надул щеки.

— Кажется, съел что-то не то.

Немилостиво вздохнув, препод кивнул. Тихонов сорвался с места. Из-за сквозняка дверь громко хлопнула — до шелеста песка под слоями штукатурки, — а затем, будто кошка на солнечном подоконнике, тишина вальяжно разлеглась над партами.

Глава 2

Дребезжание звонка с последней пары входит в список мелодий, которые я могу слушать на бесконечном повторе — наряду со страданиями преступников и радостным голосом матери. Мы вышли из аудитории, напоследок кинув взгляды на парту перед нашей.

Пустой.

— Он в туалет спать уходит, что ли?

— Хочешь проверить?

— Иди в жопу.

— Я же ничего не сказал!

— Я знаю, что ты мог сказать. Раз. — Влад оттопырил большой палец. — Поэтому заранее послал тебя в жопу. Два. — И средним поправил очки на переносице.

— А конкретней можно? Жоп полно, какую предлагаешь?

Друг запрокинул голову и сдавленно простонал. Не назвав точные координаты пункта назначения, снова отправил по известному маршруту и хлопнул себя по лицу, точно жалея, что когда-то со мной связался.

Наши желудки съедали сами себя. Теплый аромат хлеба завязался на носу и буквально потащил в пекарню.

— Ты чего? — я открыл дверь нараспашку, а Влад встал сбоку, прислонившись к стеклу. Он поморщился, как от пощечины.

— Ты утром мелочь у меня забрал. У меня даже на пирожок с капустой не хватит.

Так вот оно что. Он не поддержал меня в обед… пристыженный, я вздохнул, схватил ворчащего Влада за рукав и завел в пекарню.

— Я не врал, — сине-зеленая купюра выпрыгнула из моего паспорта. — У меня только крупная. Выбирай, что хочешь. — Я приложил ладонь к сердцу и добавил: — Безвозмездно.

Нас встретил уютный жар работающей за прилавком печки. В нос ударил аромат пшеницы — терпкий, шершавый, чуть пыльный. Зубы вспомнили упругие корочки с пузыриками по краям — они исчезали с боков по пути домов, когда в детстве мама отправляла по хлеб. Скучающая продавщица, крякнув, встала с табуретки и поправила коричневый фартук.

С прилавка смотрели гладкие бока пирожков, жирные беляши и слойки, присыпанные сахарной пудрой, словно снегом. Смирнов выбрал самую дешевую позицию. Я же потратился, как сдобный барон на минималках.

— Не стоит, — Влад отпрянул от протянутого мной назука.

— Бери, жердь, — я вложил пакет ему в руку и сгреб сдачу из обмотанной скотчем кассовой тарелки. — А это за утро.

— Тим, хорош... Я заплатил за тебя в автобусе, ты купил мне поесть. Мы в расчете.

Я мотнул головой, продолжая пробиваться сквозь густые леса его упрямства.

— Я же сказал — безвозмездно.

— И?

— Ты про безвозмездность ничего не говорил.

Лицо продавщицы оживилось, глазки заблестели. Я предполагал, о чем она думает. Странная картина — оборванец в подвернутых джинсах и нечищенных кроссах подает на хлеб пареньку, одетому с иголочки.

— Тим… — Влад понизил голос.

— Да бери уже!

Красный то ли от жары в пекарне, то ли от своей тупой привычки не принимать даже маленькую помощь, Смирнов отсчитал монетки — собирался взять ровно столько, сколько одолжил утром. Я перехватил его руку, и мелочь с тоненьким звоном посыпалась в раскрытую ладонь Гриба, которую я тут же сам и сжал в кулак, не давая ему шанса отбрыкаться.

— Бери.

На единственном круглом столике мы заварили себе кофе три-в-одном, после чего вышли. Зашли во дворик одного из близлежащих домов и, не желая тревожить жильцов, затаились на спуске к гаражам, в тени сладко пахнущих сиреневых кустов. Положили рюкзаки на бордюр и сели.

Полдничали мы в тишине, нарушая ее прихлебыванием горячего напитка и шуршанием полиэтиленовых пакетов.

— Тимур.

Мой желудок подскочил. Горьковатый привкус совсем не горькой курицы растекся во рту. Влад редко зовет меня по полному имени — только когда зол или расстроен. Оценив выражение лица друга, я понял: актуально второе.

Он нервно притоптывал пяткой. Крутил в руке картонный стаканчик, жижа кофейного цвета вихрилась на дне. Хмурые глаза упрямо сверлили маленький водоворот.

— Рахмет.

«Спасибо» прозвучало мягко, без дерзкого «э» в конце. Обычно попытки Влада говорить на языке моих предков вызывают гордость и снисходительную улыбку. Но не в этот раз.

— Было бы за что.

— Есть за что. Ты не в том положении, чтобы деньгами разбрасываться.

— Дать другу писят рублей это деньгами разбрасываться? — я цокнул языком. — Завтра перекусишь на эти деньги. Я всегда не в том положении и уже привык вертеться. А для тебя это в новинку. И я не шучу, когда помощь предлагаю. И мама не откажется...

— Ты ей рассказал? Тимур, твою...

— Спокойно, бауыр1[2], — я выставил перед собой ладони. — Не рассказал.

— Я и тебе рассказывать не должен был...

— Но рассказал.

— Потому что вцепился в меня и не отпускал!

— Ты ходил с лицом, будто у тебя кто-то умер! Что я, по-твоему, проигнорировать должен был?

Влад разгладил заломы на бежевых штанинах и вскочил на ноги. Продел пальцы под очки, потер глаза, словно в нихпыли насыпало, затем положил ладони на бедра и, опустив голову, стал нарезать круг по бетонному пятачку земли. Друг вдыхал через нос, выдыхал через рот и так снова, снова, снова...

У меня заскрипело на сердце от этой картины. Знал я, что за ней скрывается.

Беда в семью Смирновых пришла — да такая, о которой все самоуверенно думают: «Нас это не коснется. Мы же умные люди».

— Влад, я серьезно. Помощь нужна, по...

Он резко взмахнул рукой:

— Закрыли тему. Доедай давай и пошли.

Я прикусил язык, чтобы не ответить. Запихал в себя булку, окончательно потерявшую вкус, залпом допил кофе и, встав, поднял с бордюра свой и Владов рюкзак. Мы покинули тихое местечко, где почти поменялись ролями, вышли на тротуар и в тишине направились к остановке.

***

В прихожей пахло кожей и только что распыленным древесным парфюмом.

— Здорово, мелкий. — Слава стиснул в объятьях давно не мелкого младшего брата, после чего заметил меня и расплылся в озорной улыбке. — Салам, Тим!

— Салам, аға2[3].

Мы освободили квадрат прихожей — бо́льшую часть занимают шкаф и лавочка с полками для обуви и потрескавшимся кожзамом на сидушке. Жирная кошка Смирновых терлась возле Владовых ног и с интересом втягивала мои запахи — я сдерживался, чтобы не протянуть ей пальцы, все еще пахнущие курицей, которые усатая непременно бы облизала. Мало ли, какую заразу приютили поручни автобуса.

Как два остолопа, я и Влад наблюдали, как Слава натягивает начищенные до блеска ботинки и завязывает шнурки; он выпрямился и продолжил прихорашиваться, уже глядя в зеркало. Темно-синяя форма и выглядывающая из-под куртки голубая рубашка выигрышно подчеркивали здоровый оттенок кожи — до того, как весеннее солнце и дача щедро отсыпали Славе загара, он был бледен, как Влад, и одежда эту бледность углубляла. На погонах тускло поблескивала одиночная звезда, бордовый просвет как будто проводил тонкую линию: вот Слава здесь, дома, юморной и заботливый, а вот он мальчик молодой, чьей любви Аллегрова, конечно же, не хочет3[4]…

Какого хрена эта песня всплыла из подсознания?.. Меня и в планах не было, когда она захватила родительские застолья!

Слава повертел фуражку, как будто взвешивал ее, и, недолго глядя в зеркало, спрятал под ней короткостриженые темно-русые волосы.

Ему идет это форма. Но мне она не нравится — в принципе, не только на нем. Что-то болезненно ёкает внутри каждый раз, когда я встречаю Славу при исполнении.

— Ну жених, — протянул я саркастично.

— Когда-нибудь.

— Какой «когда-нибудь»? — я откашлялся... — «А вот я в твои годы»...

...и Влад едко усмехнулся с пародии на голос своего отца. Слава сощурился и растянул губы.

— Когда-нибудь. — Повторился он, снял с крючка ключи и, повертев головой, словно что-то потерял, протараторил Владу: — Термос на столе забыл. Принеси, а? Спасибо! — друг подорвался на месте и скрылся в кухне, и Слава обратился уже ко мне: — Да, Тим, пока не забыл. Клубника скоро пойдет. Вам надо?

— Спрашиваешь! — я зажмурился, представив красные ягоды с засахаренными кончиками, кисло-сладкую, чуть водянистую кашицу во рту и маленькие косточки, застревающие в зубах. В животе слегка заурчало. Пришлось напомнить этому бездонному котлу, что ключевое слово — «скоро»; а сам себе я подкинул идею в этот раз заплатить за одно из любимых летних удовольствий. Хотя бы немного и обязательно Владу, чтобы уберечь его от расспросов.

— Все, я пошел, — Слава повернул защелку в двери. — Посуду помой. Хотя бы раз.

— Хорошо, — младший со вздохом закатил глаза.

Я усмехнулся и бросил слова, прежде чем понял, что говорить их не стоило.

— Спокойной смены, Слав!

Серо-голубые глаза младшего лейтенанта неодобрительно потемнели. В кармане куртки звякнули наручники — как я ни пытался выведать, Слава до сих пор не признался, зачем носит их с собой. Даже не намекнул ни разу.

Скрытный какой…

— Лучше забери это пожелание назад. — Аға грозно выставил указательный палец. — Знаешь, как у дежурных врачей в больнице? Подруга рассказывала: стоит пожелать спокойной смены — и сразу портал в ад открывается! Толпами валят с инфарктами, переломами, горячкой и просто буйные. У нас то же самое, только пациенты специфичные — воришки, хулиганы, дебоширы и прочие. Задержания, протоколы, допросы…

Я сглотнул. Черт, забыл об этом суеверии. Моя мама, отработавшая десять лет в больнице, поэтому поднапряглась и ушла в частную клинику — не только из-за денег. Говорит, своих казусов хватает, но работать несоизмеримо спокойнее.

— Желаю тебе насыщенной смены! Чтоб только ты порог участка переступил — и сразу вызов свалился! И еще один! И еще! Чтоб все воры, барыги и убийцы в один день объявились, и ты всех этих покемонов поймал!..

Какой-то по счету за день тычок прилетел в ребра.

— Надеюсь, — проговорил Слава с раскрасневшимися щеками, — что ты в моем участке никогда не покажешься.

Я так и делаю — во всяком случае, стараюсь.

— Что вы, младший лейтенант Смирнов! — улыбнулся в ответ — настолько искренне, насколько смог, умоляя кровь не так сильно приливать к ушам и говорить за меня. — Я законопослушный гражданин!

Пару вечеров в неделю наводящий порядок там, где закон не поспевает. С монтировкой наперевес. Грешок есть, чего уж.

— Как потерпевший, Тим, — конкретизировал Слава и открыл дверь. — Ты не в рубашке — в бронежилете родился! Иначе давно бы уже за длинный язык…

Он не договорил то, что и так понятно, и махнул рукой. Дверь хлопнула и в квартире стало так тихо, будто Слава прихватил ее собранность с собой на службу, оставив семейное гнездышко в глубоком ступоре.

Из приоткрытого на кухне окна доносились звуки улицы — ветер, играющий кронами тополей и косами берез, крики ребятни на детской площадке, редкое пищание домофонов и шуршание шин по асфальту. Воздух принес запах обещанного дождя — свежий, влажный, металлический… он так и поманил. Так хотелось нырнуть в это дивно пахнущее облако и выпустить наружу другого себя — того, о ком знает только один человек.

Мы с Владом переглянулись. Интуитивно поняли, что думаем об одном и том же, и синхронно вздохнули: я с улыбкой, Влад — устало.

— Иди пока в комнату. Тебе еще мои конспекты фоткать. Из рюкзака достань тетрадку. — Слова прозвучали заученно, скороговоркой.

Он скрылся в кухне. По моим позвонкам пробежал разряд.

Я помыл руки и, выйдя из ванной, протянул черепаховой кошке Смирновых уже чистые — она со всем своим кошачьи презрением сморщила нос.

— И не такое разочарование бывает, — я погладил усатую и прекратил, когда ей надоело — вальяжной походкой она прошла в гостиную (она же, комната родителей) и совсем не элегантно плюхнулась на ковер. Подставила морду свету, льющемуся из окон, сощурилась, потерлась щекой о ворс, зацепилась за него когтями и замурчала, как трактор. Воистину самая беззаботная душа в доме, не познающая беду своей семьи на собственной шкуре.

В рюкзаке Влада лежала аккуратно свернутая черная толстовка и балаклава — зимой он надевает ее, когда его семья, те еще любители активного досуга, ездит кататься в горы. Пожалуй, сноуборд и охота на преступников — единственные виды спорта, которые заставляют этого щуплика добровольно выходить из своей берлоги.

Подозрение прозорливым червячком начало прокладывать путь, копошась в мозговых извилинах. Я мотнул головой, пытаясь избавиться от этого ощущения, схватил тетрадку с разделителями, ступил в гостиную, являющуюся проходным двором в комнаты сыновей Смирновых… и отчего-то зацепился глазами за светлую стенку. Шкаф, тумба под телевизором, открытый стеллаж со стройными рядами книжек — ничего необычного. Кроме фотографий в белых рамках с позолоченными уголками.

Смирновы в городском парке. Смирновы на горнолыжке. Смирновы у Кремля, Смирновы на море, Смирновы на фоне египетских пирамид… Оба родителя инженеры, оба сына молодцы и красавчики. Благополучная, обеспеченная, счастливая, мозговитая семья. Признаться, я порой завидовал Владу — у него всегда было и есть то, чего не было у меня. Без злости — с сожалением, что у меня все сложилось именно так, как сложилось, и благодарностью к матери, что не сложилось хуже.

И ключевое — завидовал. Сейчас Смирновым можно только посочувствовать.

Я прошел в комнату Влада. Сел в компьютерное кресло, открыл тетрадь. Нажимая на кнопку и делая снимки конспектов, без удовольствия вспоминал день, когда вынудил Влада признаться, что произошло. Он выглядел так, что и непонятно, чего ему хотелось больше — рыдать или драться. Я надавил на него — совсем немного — и чуть в лицо не получил.

— Никому не расскажешь? — он запальчиво заозирался по сторонам, как будто ожидал встретиться с монстрами — с клешнями или диктофонами.

Я пообещал. Влад рассказал.

— Мама деньги мошенникам отдала.

— Как?.. — мне хотелось, чтобы это была всего лишь отвратительная шутка.

Увы.

— У нее какое-то совещание было, позвонили прям перед ним. Ей втирали про просроченный полис. Код назвала. — Влад шумно втянул воздух, его глаза покраснели. — И пошло-поехало. Вашими деньгами мошенники завладеть теперь могут, спонсировать всяких экстремистов от вашего имени будут, переведите на безопасные счета… старая схема.

— И она ничего не заподозрила?

Я не мог в это поверить. Не думал, что с такими умными людьми может такое случиться.

— У нее все мысли вокруг доклада начальству крутились. А когда они общаться с ней начали, говорить, что посадить ее могут за то, что не делала… — друг все-таки проронил слезу. На февральском морозе она почти замерзла на щеке. — Она описала это как: «У меня просто мозги отключились».

В тот вечер пятницы мама уехала в деревню к родственникам. Мы остались у меня. И пили. Много. В основном Влад — я следил, чтоб он хотя бы пару крошек обычной еды в себя затолкал. Корил он и корит себя до сих пор.

— Зубрить материалы по цифровой безопасности… и не объяснить мамке, что нельзя, нельзя называть кому-либо коды из СМС!

— Тише, тишь! — он опьянел, зареванный и с расчесанными запястьями. Я держал мешок с пельменями из морозилки на его голове и почти видел столб плотного пара. — Может, она и знала. Сам сказал, нервничала… вот и забылась. — Я шлепнул его по руке и отобрал бутылку. Поставил чайник. — Сколько отдала?

Влад назвал сумму. В сравнении с тем, что бедные пенсионерки в новостях отдают, не так много. Но и Смирновы, при всем своем благосостоянии, не миллионеры все же.

Заявление написали — обезопасили. Его приняли. Суд провели. Никого не наказали. Деньги не вернули. Смирновы, обременены лишь ежемесячным платежом за новенький «Солярис», попали в кредитное рабство и сейчас на всем экономят — никаких морей, гор, дорогих подарков вроде приставки на Новый год. И так еще пять лет. Как будто по-божески, но эта семья не привыкла в чем-либо нуждаться.

Иногда я порываюсь рассказать маме о том, что случилось — и каждый раз затыкаюсь. Слово надо держать. Да и чем мы помочь можем? Мама одна меня тянет. Родственники иногда подкидывают (мне; мама давно отказалась от помощи, когда поняла, что может закрыть базовые потребности — мои и свои), и все равно... не в том я положении, чтобы деньгами разбрасываться. Да и Влад вскипел, когда я впервые предложил ему помощь.

Это случилось через неделю после горестной пьянки. Небо стряхивало с себя снежную перхоть, но в воздухе отчетливо угадывались нотки приближающейся весны — грязноватые, древесные, обнадеживающие.

— Единственное, чем ты можешь помочь — найти этих ублюдков и пробить им головы.

— Да тебе пар надо выплеснуть, — присвистнул я, глядя на побелевшие костяшки кулаков Влада. — Давай грушу купим, избивать ее будешь.

— У меня нет денег, если ты забыл.

— Сорян. Тогда мешок из-под картошки тряпьем набьем. Повесим во дворе и боксировать будем.

Улыбка слегка коснулась его лица.

— Из окон будет казаться, что мы пакет с трупом избиваем.

— И? Вызовут ментов, Славка приедет. Повздыхает, посмеется. Попадем в новости — и того гляди, там поймут, чего нам, «потерянной молодежи», не хватает, — я пихнул Влада в плечо и услышал смешок. — Мест для безопасного способа вынести агрессию.

— Еще и с пользой, — друг начал включаться, и мне натурально захотелось прыгать от восторга. — Сколько спортсменов так найдется и преступность упадет.

Ублюдков-мошенников мы найти не могли. Другой ублюдок нашел нас сам — через пару дней после того, как мы стали выходить во двор с импровизированной грушей.

Тот случай изменил все и продолжает менять до сих пор, виртуозно подстраивая реальность под мой запрос. Но сжимающимся нутром я чувствовал, что это ненадолго, и стрелки со сносками, указывающими, что мне делать, исчезнут — и, походу, скорее, чем мне того бы хотелось.

Глава 3

Два месяца назад

— Ну что это такое? — неряшливый удар Влада прилетел по мешку под мой разочарованный восклик. — Ну разве это джэб? Забыл, что ли, как в стойку вставать? Иди и смотри!

Я согнул ноги в коленях. Выставил правую руку как защищающуюся — и впечатал левый кулак в самодельную грушу.

Мешок мы нашли в гараже Владовых родителей, напихали туда наших старых шмоток и еще какие-то тряпки из того же гаража, которые Смирновы все думали выкинуть, да так и хранили — вот, пригодились. Набивка мешка получилась неравномерная — где-то груша мягкая, а где-то и костяшки разбить можно. Боксерские перчатки я по дешевке купил с рук. Третий вечер подряд мы выходим на площадку возле моего дома, совместными усилиями подвешиваем грушу за верхнюю балку металлической лесенки и дубасим. Влад, пыхтя и краснея, особенно усердствует.

Я не помню, когда в последний раз видел его таким и видел ли вовсе.

— Неплохо, неплохо.

Февраль на исходе решил отыграться. Вечерний мороз беспощадно кусался — я спрятал подбородок под шарфом и натянул шапку до ушей. Хорев1[5]мычал из кармана куртки, прося спасти, но не сохранять, а Влад молотил по мешку хаотично, размашисто, с такой животной яростью, что мне стало не по себе.

— Тише, тишь! Запястье вывихнешь с такими ударами!

— Да вообще по... фиг! — Влад отскочил от мешка и рукавом стер пот с блаженного лица. — Мне так ах... фигенно, Тим! Просто кайф!

То, что он в нирване, и без слов понятно. Три банки энергетика в желудке, горящие глаза, воинственный оскал — иначе и быть не может.

— Остынь, Макгрегор, — между очередной серией ударов я рискнул подойти ближе и хлопнул щуплика по спине. Из-под расстегнутой куртки Смирнова дымком поднимался пар. — Давай заканчивать. Простынешь еще — и у кого мне списывать?