К вознесению

Забавно, как кажется, будто на таком сравнительно маленьком корабле постоянно видишь одни и те же лица. По негласному правилу в столовой все занимали места, выбранные изначально, поэтому я запомнила тех, кого обслуживала за своими столами, и то и дело натыкалась на них в коридорах и на палубе. Я все еще не общалась и с половиной людей – и уже сомневалась, будто что-то изменится. Мы словно собрались в небольшие неофициальные кружки и продолжали держаться «своих». В действительности я не сталкивалась с Эми постоянно – просто обращала на нее внимание больше, чем на остальных. Запомнить больше восьми-девяти человек за раз мне казалось слишком сложным, поэтому я держала в уме лишь тех, кого уже знала, а незнакомцам, которых то и дело встречала будто впервые, машинально кивала, удивляясь их способности оставаться невидимыми.

Обычно при знакомстве я говорила, что изучаю водоросли, но мы все-таки находились не на суше, и на корабле не было обычных людей, поэтому далее я поясняла, что водоросли – термин обманчивый, охватывающий огромное количество самых разных организмов, от гигантских лесов до пляжных и даже до отдельных одноклеточных цианобактерий, многие из которых родственны друг с другом не более, чем с нами. Потом я добавляла что-нибудь насчет огромного сельскохозяйственного потенциала водорослей – о том, что его частично касается моя диссертация и что этим я хотела бы заниматься в жизни, если позволит финансирование.

Познакомившись наконец со Стефаном, руководителем «Индевора», я, к своему удивлению, обнаружила, что мы уже встречались – три ночи назад, на носу. Он смущенно улыбнулся, и вновь я заметила почти невозможную голубизну его глаз. Он спросил, перекрикивая шум двигателей и ветра:

– Почему именно водоросли?

И то ли из-за его собственной честности три дня назад, то ли просто раскрепощенная нескончаемо экстремальной жизнью на корабле, но я вдруг обнаружила, что действительно над этим задумываюсь, а потом услышала с некоторым изумлением, как открываю рот и говорю:

– Потому что благодаря им мы дышим.

Стефану ответ понравился. Он довольно кивнул, мы поговорили об этом и об экспедиции. Я быстро поняла, как легко с ним общаться, как с ним меня ничего не сдерживает, – может, мы даже наладили особую связь. Ему как будто нравилась моя непочтительность. «Естественное следствие того, что ты застала меня в самый уязвимый момент», – пошутил он с каменным лицом, имея в виду свой детский восторг в нашу первую встречу; вдобавок нас объединяла не самая обычная страсть, а даже скорее, одержимость – морская микробиология. Для нас обоих это была не работа, а вся жизнь.

Новости пришли только три месяца назад, так что готовиться пришлось очень быстро. Не столько из-за интереса, сколько из-за волнения, неуверенности. Никто не понял, что это. Первым это обнаружила телекоммуникационная компания, когда прокладывала оптоволокно по дну Атлантического океана в апреле; внезапно все оборвалось. Они потеряли кабель, программа застопорилась. Вместо того чтобы отправлять ныряльщиков – слишком дорого, слишком трудоемко, да и, вероятно, слишком глубоко, – расследователи арендовали спутник для нового определения глубины. Пришел результат: двенадцать километров, глубже любой впадины в мире. И это, конечно, невозможно – Атлантический океан исследован вдоль и поперек. Предыдущие съемки показывали глубину в три-четыре километра. Три года назад здесь наблюдалась тектоническая активность, но не в таких масштабах, чтобы образовалась настолько большая впадина. Этот источник должен был существовать и раньше – так почему его никто не заметил?

– Это невозможно, – сказала я. – Наверняка какая-то ошибка.

– Они пытались работать традиционными методами, – пояснил Стефан, когда мы снова вышли на палубу, – но все их инструменты пропали.

– Пропали?

К этому времени я уже была уверена, что радужки ненастоящие, Стефан носит цветные линзы.

– ВТО объявила об изменении торговых маршрутов, наложила эмбарго на эту область. Мера предосторожности. И довольно дорогостоящая, как сама понимаешь.

– Вот почему все так быстро происходит.

– Каждый новый день эмбарго – финансовая катастрофа. Они ждут от нас результатов, чтобы вернуть торговлю на прежний маршрут и в дальнейшем делать вид, будто ничего не случилось.

– Но в то же время это возможность для добывающих компаний.

– Да, – согласился Стефан. – И для нас.

В основном же мы обсуждали свои исследовательские интересы. Приходилось постоянно напоминать себе, что у нас диаметрально противоположные положения: я в самом низу пищевой цепочки, Стефан – руководитель экспедиции. Но со мной он говорил как с равной. Стараясь не навязываться, расспрашивал, что привело меня в морскую науку. Я пыталась отвечать так же аккуратно, взвешивать слова и не болтать о том, о чем потом пожалею.

– А у тебя есть теория, объясняющая эти двенадцать километров, если результат окажется не ошибочным? – спросила я.

Стефан улыбнулся; упираясь ногами в стеклопластик, он держался одной рукой за перила.

– Вообще-то есть. Я считаю, что расщелина появилась, когда осел необычно толстый минеральный слой, блокировавший сонары и радары. Это объясняет ранние результаты в три-четыре километра.

– Типа второго дна?

– Да. Конечно, оседание должно быть крупным, но теоретически это возможно.

– И для этого хватило бы недавних землетрясений?

– Именно. Вся заковыка в том, почему другие известные источники не заблокированы так же.

– А может, заблокированы.

– Не понял?

– Ну, большинство. А мы нашли только те, где провалилось «второе дно».

– А что, возможно. Я и не задумывался. Впрочем, надеюсь, скоро узнаем.

В разговоре возникла пауза, и мне показалось, что Стефан хочет что-то сказать, но почему-то сдерживается. Мы молча смотрели на ночную воду, на несущееся навстречу море.

– Я думаю, – произнес он наконец, по-прежнему глядя вперед, – что жизнь на Земле уже экзотичнее – и намного экзотичнее, – чем мы представляем. Наверное, трудно осознать эту идею. И уж точно трудно оценить по достоинству. Думаю, это бессилие перед природой у нас с тобой общее.

– Да. Думаю, да. Именно поэтому я каждый день просыпаюсь и иду в лабораторию – хочу оценить эту экзотичность по достоинству.

– Знаю, что сам это сказал, но все-таки: что это значит для тебя – оценить по достоинству? Что под этим имеешь в виду ты?

Я ненадолго задумалась, прислушиваясь к движению корабля.

– Я имею в виду, что хочу исследовать эту экзотичность так досконально, как только умею, и увидеть в ней себя.

– Да, – быстро согласился он.

– Я не хочу считать эту экзотичность чем-то посторонним. Я хочу ее принять. Чем меня среди прочего так увлек океан – по-настоящему увлек, я помню это очень ярко, – так это пониманием, что в нем и так уже есть все. Как ты сам говорил: в нем до сих пор находится строительный материал для организма – любого организма, любого живого существа.

– Организма до того, как он возник, – добавил Стефан.

– Проблема, наверное, в моем детстве, заторможенном развитии или в чем-то еще, но я просто не могу назвать это чем-то банальным и жить себе дальше. Как можно об этом не задумываться? Как это у людей вообще получается?

– Поэтому тебя интересует развитие клеток?

– Клетка – это, по сути, океан в капсуле. Сохраненная первобытная капсула, в которой хранится изначальная морская среда. Это… это же с ума сойти как невероятно, нет? Как бы нас можно называть и людьми, и ходячими коллажами океана. Я не готова так просто закрыть на это глаза.

Стефан тихо усмехнулся:

– Вот что мы сейчас слышим, когда оно плещется под кораблем. Это заблуждение, будто наше происхождение – происхождение любых видов – осталось в прошлом. А оно все еще здесь.

– И я хочу знать, что прячется в той расщелине, как глубоко она уходит.

Стефан посмотрел вперед, потом на свои часы.

– Ну, мы подойдем к зоне эмбарго через двадцать восемь часов.

Семь

Я не могла уснуть всю ночь. Когда двигатели заглохли, тишина оглушила. Все стало четким и ясным. Темная вода – необычно спокойной, ни барашка. Я обошла палубу по периметру, слушая, как поскрипывает корабль. «Индевор» теперь казался меньше, уязвимее; болтался и дрейфовал в спокойной воде – мы словно вернулись в стародавнюю эпоху, пересекли океан, не представляя, что найдем на другой стороне.

Долго эта тишина не продлилась. Спустя минуты экипаж уже топал мимо меня по стеклокомпозиту, перекрикиваясь на русском. Я попятилась, зашла в стальную дверь и чуть не врезалась в Стефана. Он даже не остановился, увернулся с ворохом распечаток. Окликнул Карлссона, тот что-то гаркнул в ответ. Занимался рассвет, в коридорах гасли электрические лампы, и я неуверенно спустилась на кухню – пора было накрывать шведский стол. Хотелось остаться на палубе, где происходило все самое интересное, а не торчать внутри, наливая молоко в хлопья или фруктовый сок в стаканы.

Теперь, согласно собранию прошлого вечера, приоритетом стало нащупать края расщелины. Методы были проверены тысячелетиями. Я слышала глухой стук лодок «Зодиак», спускаемых на тросах, а затем и первые моторы – выезжали команды, вооруженные катушками с лотлинями. На каждой из четырех лодок уже медленно раскручивали тросы, чтобы замерить глубину, на которой лот коснется дна. Бухт хватало на четыре с половиной километра – достаточно, чтобы «нащупать» неожиданный провал. Так команды определят края расщелины и зарисуют ее форму. Методика, конечно, трудоемкая и грубоватая, к тому же существовал риск, что лот остановится прежде, чем уйдет на истинную глубину, но на сравнительно небольших глубинах она считалась довольно надежной.

В это время Эми проверяла напоследок «Сцинтиллу». Я заметила, как она сидит в коридоре в шортах и рубашке с коротким рукавом, волосы собраны в высокий узел, пальцы мелькают над клавиатурой ноутбука. Казалось, она находится в своей стихии, и я наблюдала бы за ней бесконечно, если бы не обязанности по кухне. Я до сих пор толком не видела «Сцинтиллу» и решила попросить Эми показать аппарат до первого спуска.

Позже «Сцинтилла» измерит глубину сонаром и радаром. А пока дайверы замеряли температуру воды, соленость и кислотность, чтобы правильно настроить аппарат. Сонар – штука ненадежная, но, по словам Эми, ошибки можно сократить, если откалибровать его с учетом характеристик воды. Что там живет, что ее составляет, каковы ее свойства. Мало просто принять скорость звука за стандартные тысяча пятьсот метров в секунду, потому что в разных условиях она меняется, а в океане каждый закоулок уникален. Поэтому, чтобы получить достоверную глубину, нужно заранее досконально знать место. Снова парадокс. Как правило, нельзя узнать ничего особенно нового – прогресс с самого начала ограничен инерцией, неспособностью разглядеть что-то за пределами нашего воображения. Короче говоря, мир можно увидеть только таким, каким уже его знаешь.

– Если в расщелине и существует что-то необыкновенное, – говорила я Феликсу, когда мы возвращались на палубу, – то нет никаких гарантий, что мы это поймем. Даже если оно проплывет у нас перед носом.

Об этом я и размышляла, ожидая на палубе и глядя на развернувшуюся кипучую деятельность. Спрашивала себя, что успела упустить в собственной жизни просто из-за ограничений своего характера. Если мы слепы ко всему, что может быть целой новой категорией, то и наши отдельные истории – не больше чем череда встреч по касательной с невыразимыми чудесами; и такой вывод казался правильным. Жизнь – это нескончаемые и неудачные попытки что-то понять. Мы приближаемся и тут же снова сворачиваем в сторону, уловив эту безымянную категорию, эту музыку, что доносится издали, из-за череды дверей, – глухой и гулкий бас, звук, омывающий тело.

Далекое жужжание, темное пятнышко на чистом горизонте – один из «Зодиаков» возвращался раньше времени. Я оттолкнулась от перил и двинулась по периметру; шум двигателя становился то тише, то громче в зависимости от препятствий между нами – спасательных плотов, оснастки, аварийного оборудования.

С лодки доносились голоса, перекрикивающие шум мотора. Я различила Карлссона – его густые волнистые светлые волосы узнавались на фоне черного планширя. Он был уже совсем близко, размахивал руками и кричал что-то Стефану – я не могла разобрать что. Кто-то с лодки бросил трос к «Индевору». Карлссон поднимал на борт оборудование для измерения глубины – что странно, ведь им еще предстояло обследовать новые участки. Я подкралась бочком и увидела, что он передавал не катушку с лотлинем, а сонарное устройство. Стефан подтягивал трос со строгим и встревоженным выражением на лице. И тут я все поняла. Карлссон не стал зарисовывать края расщелины; его команда отправилась прямиком в центр – предположительный центр, где-то за горизонтом. Без разрешения, не по плану. Отсюда и крики, и досада Стефана.

– Тридцать шесть! – орал Карлссон все громче и ближе, только это число, наконец выкрикнув его вопросительно, с ударением на последнем слоге. По изумлению на его лице я наконец догадалась, что это значит. Почувствовала, как число ударилось в меня и прошло навылет, оставив глубокое отверстие – я стала хрупкой в середине. Тридцать шесть – это глубина. Тридцать шесть километров. В три раза глубже Марианской впадины.

Восемь

Команды работали медленно и методично: закрепляли лини на назначенных точках, следили, чтобы спуск был размеренным, продвигались по линии вперед на пятьдесят метров, подтверждали результат, начинали весь процесс заново в следующей точке. Таким образом форма впадины постепенно определялась. Они работали под зонтами от солнца, но лица все равно обгорели. Когда солнце было в зените, люди вернулись на «Индевор», заправились яичницей с беконом и черным чаем, поспали и отправились обратно. Не останавливались даже после заката, предпочитая работать в прохладе и в тишине под звездами, спали по сменам до рассвета. Наконец четыре «Зодиака» двинулись друг навстречу другу, что говорило о скором окончании, замыкании окружности.

По мере поступления данных Стефан очерчивал впадину на доске в аудитории. Я бегала между палубой и аудиторией, между океаном и его изображением, и видела, как все отчетливее проявлялась приблизительная картина. Форма – примерно овальная. «Овал Кассини», – так сказал Стефан. Пока команды заканчивали описывать необычно большой периметр, волнение постепенно улеглось, сменившись тревогой. Мы встали на самом краю, и наш корабль, покачивающийся на спокойной воде, казался меньше, беспомощнее, чем раньше. Меня вдруг поразила мысль: мы ведь почти ничего не знаем об этом месте, нам может грозить какая-то опасность, а мы безрассудно на нее напрашиваемся.

Никто не мог объяснить данные Карлссона, снятые в восемнадцати километрах от края, то есть даже не в центре расщелины, где глубина должна быть наибольшей. Очевидно, это какая-то ошибка; вода здесь необычная, вот и задерживает эхо звуковых волн, а значит, сонар бесполезен в принципе. Во время обеда я пользовалась своей невидимостью, юркая между столами и кухней, и наблюдала, как обычно приглушенные разговоры перемежаются всплесками энергичных догадок. Ник сказал, что, по опыту его фирмы, в районе гидротермальных источников обнаруживаются никель, кобальт, железо и марганец. «Не могут ли химические вещества и минералы искажать сигнал сонара?» – спросил он у Эми. Та пожала плечами. Хотя бы начало теории, рациональное объяснение сбоя, но наши нервы это не то чтобы успокаивало.

Форма и масштабы впадины вызвали немало разговоров. Разве природный процесс мог привести к такому? Особенно взбудоражился Стефан. Убрав на столах, я поднялась на палубу и увидела там его с Эми; он поманил меня. Его зрачки расширились от всплеска адреналина.

– Ли, это чудесно! – На жуткую секунду показалось, что он меня сейчас обнимет. – Что за невероятное открытие! – воскликнул он, напугав людей у другого борта.

– Да, да! – смеялась я.

– Это же меняет все! Это революция в клеточной теории. У меня столько вопросов! Какая глубина на самом деле? Что там? И насколько это место редкое? Вдруг есть целый класс «суперисточников», которые мы еще не открыли, или мы наткнулись на действительно исключительное явление? Нам почти ничего не известно о подобных глубинах, и я все думаю: а что, если это остатки действительно древнего события? Наследие невероятного катаклизма, произошедшего миллионы, даже миллиарды лет назад? Вдруг мы нашли, по сути, самое важное место в истории жизни нашей планеты? Колыбель, Эдемский сад?

– Господи, Стефан, – не выдержала я. Я не знала, что ответить на эту скоропалительную теорию. Так просто все не осмыслить. Но пока меня несло по течению его идей, Эми твердо стояла на земле.

– Это не может быть местом падения гигантского метеорита, если ты это имеешь в виду, – сказала она. – Иначе мы бы увидели примесь иридия в характеристиках, а ничего подобного, по нашим результатам, нет.

Стефан нетерпеливо отмахнулся от ее скептицизма.

– Ли, – обратился он ко мне. – Что думаешь ты?

– Я согласна, – ответила я, – это очень здорово. Но я пока не знаю, что и думать, все-таки мы еще не составили карту глубин, не проанализировали образцы.

– Да ладно тебе! Можно же пофантазировать?

– Ну, я сомневаюсь насчет астероидов и метеоритов…

Он ответил удивленным, а то и уязвленным взглядом.

– И позволь поинтересоваться: почему?

– По моему опыту, когда люди ищут причины в астрономии, они только отталкивают ответ. Это все равно что пожать плечами и сдаться.

– И… где же ты это видела?

– Ну, ты сам говоришь о первой жизни – возьмем панспермию[4]. Это же просто… ну, теория без воображения, понимаешь?

– Хочешь сказать, у меня нет воображения, Ли?

– Да нет! Я хочу сказать, его нет у тех, кто придумал панспермию. Она скучная. Почему всем хочется верить, будто жизнь прилетела откуда-то извне? Почему на этом настаивают? Что в этом такого романтичного? Почему жизнь не могла зародиться прямо здесь? Как мы обсуждали тем вечером, Стефан: жизнь и так уже экзотичная, и так уже необъятная и причудливая – и ни к чему добавлять ей экзотичности и говорить, будто она прибыла на метеорите.

Он улыбнулся:

– Значит, просто закроем глаза на тяжелую бомбардировку? Потенциальный инкубационный эффект разрытой почвы? Да ты ничем не лучше ее, – показал он на Эми. – Ну ладно, давайте согласимся, что исследовать, возможно, самую глубокую расщелину в мире – это хотя бы интересно?

Стефан рвался в бой. Метался по кораблю, босые ноги легко ступали по коридорам и согретой солнцем палубе. Его глаза, их яркая синева, роднили его с водой, притягивали мое внимание, и, когда мы вдвоем стояли снаружи, я то и дело переводила взгляд с океана на его лицо и обратно. Он вдруг словно помолодел. Порой, слушая его, наблюдая, как он размахивает руками, я замечала в его поведении признаки мании. Может, и ошибалась. Может, так выглядело счастье. Он был счастлив, что полная ответственность за все решения лежит на нем – разумеется, после консультаций. Это он заявил: вместо того чтобы ждать, когда «Зодиаки» обойдут периметр и только тогда отправятся к середине впадины, мы должны уже сейчас завести двигатели «Индевора», пересечь край, прийти к центру и обследовать ее с борта корабля. Другие возражали. Удивительно, с каким отпором люди встретили его предложение. Они не хотели отправлять туда «Индевор» преждевременно.

Стефан поднял вопрос в аудитории. Жужжал кондиционер, наша масса тел закрывала окна. Образовалось два лагеря. Одни, по примеру Стефана, хотели перейти черту. Другие, во главе с Ником, настаивали на осторожности: составление карты закончено на восемьдесят пять процентов, лодки вернутся через день-два, и логично сперва отправить на разведывательную миссию их. Кое-кому из нас эта позиция казалась мелодраматичной. Мы с Феликсом спорили часами, переходя из аудитории в бар на палубе, где в сгущающейся темноте необычно сильный ветер хлопал парусами и шумел, будто била крыльями большая птица. Я не удержалась и поддела Феликса:

– Думаешь, мы в опасности? Боишься, что корабль засосет на дно океана?

– Нет, Ли, – ответил он спокойно. – Я не думаю, что нас засосет. Я не думаю, что так здесь думает хоть один человек.

– А я не уверена. Мне кажется, многие испугались. Может, они и не верят в карлссоновские тридцать шесть километров, но они волнуются из-за того, что вызвало сбой. И предпочитают держаться подальше, засылая только небольшие команды. Не желают лезть туда сами.

– Или просто знают, что сейчас у нас хорошее положение? Мы многое уже понимаем. Мы знаем глубину. Мы откалибровали сонар, и его данные совпадают с теми, что дает лотлинь. Здесь мы на твердой почве, так зачем что-то менять?

Карлссон, как ни удивительно, высказался за осторожный подход. Учитывая характерный для него напор, я думала, что он возглавит штурм, но он вел себя спокойно, сдержанно и тихо заявил, что лучше подождать. Вернувшись тогда от впадины, он выглядел странно: ошарашенный, обожженный, с бешеным взглядом. Но решение в конечном счете оставалось за Стефаном, и после дебатов в аудитории и долгих совещаний с Эми, Карлссоном и Ником в рубке он объявил по внутренней связи, что теперь, когда осмотр периметра практически завершен, мы переходим к следующему этапу. В полночь мы заведем двигатели и пересечем черту. Остановимся приблизительно через восемнадцать километров от края впадины – там, где проводил свой замер Карлссон, – и начнем тщательное исследование центральной области.

Когда пол вздрогнул, а двигатели снова с лязгом завелись, я схватилась за раму койки и подумала, как же просто было бы оставаться на месте, никуда уже не плыть. Я жаждала движения – сама его отстаивала, – но теперь, когда мы стронулись, у меня сперло дыхание, засосало под ложечкой от неуверенности. Это ведь вовсе не обязательно. Еще не поздно передумать и вернуться.

Мы медленно продвигались вперед. Несмотря на кажущуюся неподвижность, все последние дни мы не стояли на одном месте, течение неумолимо нас относило. Мы с Феликсом вышли из каюты, поднялись – и обнаружили на палубе такую толпу, какую еще ни разу не видели за время путешествия. Почти все пассажиры не просто высыпали наружу и собрались у перил и смотрели вперед – они и выглядели иначе, серьезнее. Что-то их изменило.

– Приоделись, – обратил мое внимание Феликс, но остальные его слова потонули в шуме двигателей.

И в самом деле: большинство пассажиров были одеты официально. Я даже не сразу узнала Карлссона: длинные брюки, зализанные назад волосы. Словно прихожане на свадьбе в церкви. Люди выпивали, слышался смех, на флютах и бокалах бликовал свет. Атмосфера казалась натянутой. Феликс вынул из ведерка со льдом пару бутылок пива, и мы протолкались к краю, вызывая недовольные взгляды и неодобрение тех, кто был вдвое нас старше.

– Сколько еще? – спросила я.

– Четыре минуты, – ответила женщина, стоявшая рядом.

С каждой минутой звон бокалов и смех становились тише, и наконец остался только шум двигателей «Индевора» и плеск воды. 23:57. Люди высоко подняли головы. Они хотели пересечь черту в лучшем виде. Они нервничали и переживали, как и я, и вместо того, чтобы отсиживаться в каюте или, приняв снотворное, все проспать, а потом проснуться в той же спокойной синеве и делать вид, будто ничего не изменилось, будто они все еще в безопасности, они вышли, чтобы встретить неизвестность лицом к лицу, обретая уверенность в церемониале. Поэтому они пели, и пили, и вели сентиментальные беседы, одевшись как на религиозное собрание. Взяли себя в руки, словно могли защититься от неизвестного, сообща отразить его.

– Десять, – раздался голос – высокий, дрожащий, робкий.

– Девять, – подхватил Стефан уже увереннее.

– Восемь… – И голоса слились в хор.

Девять

Ощущения не изменились. Но и в воду еще никто не погружался; я этого не заметила, пока Феликс не сказал, когда мы накрывали к завтраку. Чем больше мы тянули, тем сильнее ощущалась стигма. Удивительно, как быстро команду опытных профессионалов охватывает суеверие. Поразительное зрелище. Какие бы разумные доводы они ни приводили – повышенный уровень содержания алюминия, возможные токсичные отходы, минеральные примеси, – в их основе лежал простой, древний, элементарный страх. И дело не только в том, что местность под нами была неведомой, но и в том, что она нам сопротивлялась. Измерения ничего не давали. Загадка раз за разом не подпускала к себе. Очень быстро – может, с самого начала, уже на первой теории о провалившемся минеральном слое, – люди наделили впадину волей, целью. Что бы это ни было, за ночь оно вновь оттолкнуло «Индевор».

Стефан бросил клич в поисках добровольцев. Формально для погружения повода не было – сразу по прибытии Эми опустила фотоловушки, – а значит, он наверняка просто хотел разрушить чары. Стефан собирался спуститься сам. Предлагал другим присоединиться к нему в первой команде. Мы набились в аудиторию, где вдруг стало очень тихо. Я огляделась и не увидела ни одной поднятой руки.