К вознесению

– Я пойду, – сказала я. – Я готова.

Стефан встретился со мной взглядом и твердо кивнул.

– Спасибо, Ли. Кто-нибудь еще?

Карлссон, опустив голову, держался позади, у стенки. Раздались другие голоса, в том числе голос Эми, и команда быстро набралась.

Будильник поднял меня еще затемно. Я на ощупь пробралась в туалет, а потом в кладовую на верхней палубе, где хранились гидрокостюмы и все снаряжение. В иллюминаторе забрезжил первый свет. Когда я присоединилась к остальным на палубе, часы показывали 5:30, в воздухе разливалась последняя тьма – зыбкого цвета индиго, как во сне. Ветер усилился и поднял высокие волны. Пришлось держаться за перила, чтобы устоять на ногах. Я дрожала в этом новом воздухе. Впервые за многие дни на палубе не было тепло.

Эми посмотрела на меня.

– Ты как?

Я не призналась, что проворочалась полночи, терзаемая повторяющимися, цикличными мыслями.

– Ничего, – ответила я. – Отправиться бы уже.

«Зодиак» болтался на волнах, привязанный тросом. Стефан забрался в лодку первым. Один за другим мы сбросили туда свое снаряжение и, спустившись по лестнице, присоединились к нему.

На «Зодиаке» мы подошли к точке Карлссона. За ночь «Индевор» снова снесло на сотни метров к границе впадины. И значит, другие пассажиры не увидят, как мы уйдем под воду. А ведь даже такая мелочь могла иметь значение: мы отправились сюда на рассвете второго дня, чтобы продемонстрировать бесстрашие, развеять суеверия. Если спускаться без зрителей, то эффект ослабнет.

Стефан завел мотор, увеличил скорость, и мы заскользили, подпрыгивая, по бурному океану. Небо загоралось, мы шли на восток – словно прямо в огромное красное солнце на горизонте. В это мгновение, забыв обо всех дурных предчувствиях, я испытывала только невероятное счастье оттого, что нахожусь здесь. Стефан замедлил ход, потом Эми что-то глянула в своем телефоне и кивнула; двигатель остановился.

Мы проверили уровень кислорода, надели ласты и маски. Я натянула гидрокостюм, шапочка на голове села плотно, ткань облепила кончики пальцев. Материал оказался тоньше того, к которому я привыкла, – будто вторая кожа. Эми привезла эти костюмы из ЛРД; их рекомендовали использовать для погружений в «неисследованных областях», и я тут же задумалась о том, где их тестировали.

Стефан пошел первым. Похлопал меня по плечу.

– Все будет хорошо. Тебе понравится.

Он сел на край планширя, поднял большие пальцы, кивнул и опрокинулся назад. Краткий всплеск – и тишина. Следующая – Эми, потом – Эрик и Урсула. Лодка покачивалась на волнах, я осталась в ней одна. Все пропали. Шум, разговоры ни о чем, четыре тела в черных костюмах – ничего не осталось. Я приблизилась к краю и, хоть зрителей у меня не было, все равно подняла большие пальцы, как остальные, и упала спиной за борт.

Я вскочила – задыхаясь, вспотев, с заходящимся сердцем, вцепившись в металлическую раму койки. Очередной кошмар: кувырок назад, свободное падение, все быстрее и быстрее в жар, свет и шум, в пламя земного ядра. Уже вторую или третью ночь я видела такие сны. Простыни вымокали от пота. Я опустила ноги на пол и ухватилась за койку, чтобы не свалиться. Уши болели, вестибулярный аппарат сбоил. Я медленно двинулась в туалет.

В первую ночь после погружения я была как в бреду. Проспала целый день; потом Феликс увидел, что моя койка пустая, пошел меня искать и нашел с остекленевшим взглядом у перил – с таким видом, словно я готова вернуться в воду. Феликс не понимал, что я говорю. Меня осмотрел доктор Андерсон: либо солнечный удар, либо пищевое отравление, либо и то и другое. На кессонную болезнь не походило, но для предосторожности он продолжал наблюдать. Дал мне таблетки, которые я проглотила, не читая этикетку. Собравшись с силами, я пробормотала, будто у меня единственной на корабле зеленое лицо. Андерсон нахмурился, а я, открыв глаза, обнаружила себя снова в каюте, в койке, в потемках.

До сих пор я не могла вспомнить все. Когда я провалилась с «Зодиака» спиной в воду, она меня окутала – удивительно нейтральная среда: ни запаха, ни температуры; поскольку костюм обтягивал меня до кончиков пальцев, тело не зарегистрировало вообще ничего. Я оставалась нетронутой. Миг некой гиперреальности. Казалось, что костюма на мне нет, что океан на меня никак не влияет, а потому мозг решил, будто я не в воде, просто вижу себя в фильме или во сне. Погруженная в воду и при этом отгороженная от нее, я должна была принять на веру, что я и правда в ней. Я смотрела отстраненно, через объектив. Необыкновенный опыт, с примесью той яркой нереальности, которую я ощущала в детстве в моменты шока. Я была там и одновременно не была. Я плыла в фотической зоне[5] и одновременно оглядывалась на себя из какой-то неведомой, неопределенной точки в будущем.

Я погрузилась где-то через семьдесят секунд после Урсулы, но даже в такой прозрачной воде не видела никого. Надо мной тень «Зодиака». Казалось, я слышала двигатели «Индевора», от которого меня отделяла пара километров. Только тогда я начала ощущать – по-настоящему, самим нутром – глубину.

Я находилась как будто на равном расстоянии от дна и от неба: дно внизу так же далеко, как самолеты над головой. И это осознание пронизало до самого мозга костей. Я подвигала руками, чтобы почувствовать свою плавучесть и убедить себя в ней – будто мера предосторожности, чтобы не упасть, – и вдруг мне показалось, словно я поплыла по небу. Пространство подо мной распахнулось, фотический слой стал ярче, светлее, пучины озарились, будто стеклянные. Я представляла, что видела все глубже и глубже, до самого ядра, наблюдала, как раскрывается земная кора, как горит огнем обнаженная мантия, расширяется и втягивает все в себя, больше и больше, завихряется, всасывает, закручивает меня; как меня влечет непреодолимая сила Земли, дна, архей – будто инстинкт смерти, зовущий туда, где все началось.

Я сделала глоток кислорода, размяла мышцы, велела себе расслабиться – ведь я делала это уже тысячу раз. И тут случилось что-то странное: мне стало легко, вольготно. Я не двигалась – меня несло. Мой голос стих и отдавался эхом все дальше и дальше. Темный силуэт ныряльщика медленно кружился, опускаясь, и в конце концов исчез. Это исчезновение меня успокоило. Все замерло в идеальной неподвижности и покое. Сердце билось размереннее, я больше не слышала свое дыхание. Я растворилась в обширном, необъятном тепле, в обволакивающей среде. Вдруг океан засиял красками, навстречу хлынула жизнь: разжалась лилово-желтая морская лилия, вытолкнув струю воды; заколыхались кольчатые черви с красными концами, будто пшеничные колосья, потревоженные легким ветерком, будто нейроны, взбудораженные пронесшейся мыслью; сияли и пульсировали лучи биосвета, когда очертания животных вспыхивали в упоительном общении и снова исчезали во тьме; неподвижно висели в пустоте прозрачные цефалоподы; бактериальные симбионты впитывали и питали все; археи внизу, в сердце всего, ползали, синтезировали, тянули назад, невыразимое возвращение…

Ослепительный солнечный свет. Я внезапно срываю маску, бешено хватаю кислород, задыхаясь и вскрикивая. Дрейфую, болтаюсь на глади, как морская звезда. Небо и море – одинаковый ультрамарин. Ощущение, будто пребываешь на большой высоте, что-то превосходишь, приближаясь к чему-то безграничному. Захлестывают слезы, смех и соленая вода. Накрывает огромное, невыразимое счастье – и все до единого воспоминания сразу. «Зодиак» пропал. Остальные дайверы пропали. Покой, тишина. Потом – силуэт «Индевора» – маленький-маленький, едва различимый. Он все меньше, все дальше. Накатывание волны, игра света.

Я сделала вдох и поплыла, напрягая руки и ноги с каждым гребком, корабль оставался неизменным, расстояние между нами не менялось. Я нахлебалась воды, отчаянно толкаясь вперед, легкие горели. Наконец очертания «Индевора» проступили четче. Добравшись, я зависла на поверхности, мягко покачиваясь на волнах. Даже вблизи корабль выглядел иначе, был словно двухмерным, нарисованным на воде. Не верилось, что мы в нем жили. Вокруг болталось несколько фигур – Стефан и остальные дайверы. Они лежали, опустив лица в воду, завороженные, раскинув конечности, как звезды.

Поднимающееся солнце обжигало макушку, сеяло ростки головной боли. Руки покалывало, желудок выворачивало наизнанку. Я толкнулась к лестнице на левом борту, сначала не смогла зацепиться, потом схватилась и подтянулась. Вывалилась на палубу, провела руками по волосам, дрожа от восторга. Было невероятно снова стоять на ногах, чувствовать давление своего веса на твердую поверхность. Снова мир. Желудок крутило, перенастраивало, голова плыла от легкости.

– Все хорошо? – окликнул Феликс рассеянно, поливая палубу из шланга.

Я кивнула, прищурилась, глядя на корабельные часы – с моего погружения прошло сто сорок минут. Что там со мной случилось? Как глубоко я опустилась? В горячке, в бреду я могла думать только о том, чтобы опять вернуться туда.

Десять

Спустя три дня после погружения я так и не пришла в себя. Жар опустился чуть ниже тридцати девяти градусов, но меня все еще мутило, голова казалась пустой, наполненной воздухом, кожа чесалась. После еды тошнило. Я тщетно пыталась описать Андерсону, на что это похоже. Я была не в себе.

– Объясни, – не унимался он с усталостью в голосе.

– Я как обнаженная, – ответила я. – Будто с меня сняли несколько слоев.

– Сверхчувствительная кожа?

– Да. Вроде того. Я будто чувствую, как она движется. Она как живая.

– Я сказал бы, что это хорошо, – улыбнулся Андерсон.

– Нет. Живая отдельно от меня, другая. Каждая клетка гудит и вращается.

Антибиотики еще не подействовали в полную силу. Андерсон ожидал, что когнитивные симптомы – легкий делирий – сойдут на нет вместе с температурой. Я шла на поправку.

– Это не кессонка. Волноваться не о чем.

– Да, – ответила я, глядя перед собой, сидя на краю медицинской койки.

Феликс проводил меня обратно в каюту.

– На что только не пойдешь, чтобы не дежурить на кухне, – пробормотал он, качая головой. – Шучу, – прибавил он, странно глядя на меня.

Что-то не так; я сама не своя. Он помогает мне устроиться на койке, велит звать его, если что-то понадобится. Я ложусь, дверь закрывается, каюта погружается в темноту. Матрас и подушки формируют мое тело. Я чувствую это затылком, спиной, ягодицами и ногами. Меня переделывают в новом положении. Я хочу это увидеть, понаблюдать за процессом творения, но слишком темно, и я не могу разглядеть линию, отделяющую меня от всей комнаты. Не только кожа – каждая моя частичка ползает, кишит. Рой насекомых, спрессованных в приблизительное подобие человеческого тела. И у каждого насекомого своя цель, своя жизненная энергия – я их чувствую, чувствую их деятельность, – но в то же время они несут меня по волнам. Феликс помогает мне собраться, но частицы отваливаются с его прикосновениями, рассыпаются по коридору, а теперь вот распространяются по каюте. Я ускользаю, возвращаюсь, снова исчезаю. Рой насекомых возрождается, поддерживает во мне жизнь. Приблизительное подобие человека. Я благодарна им, и я – это они. Они несут меня по волнам.

Проснувшись, я чувствовала себя намного лучше, уже внятно и знакомо, хотя еще испытывала все то же странное чувство беспокойство и раскрытости, которое саботирует само себя. Телефон сообщил, что я проспала четырнадцать часов. Температура снизилась до тридцати восьми и пяти. Я разглядывала себя во фронтальной камере телефона, тыкая в лицо пальцами и растирая его. Встала в ванную, чувствуя себя гибкой и расслабленной. Физически другая, но не больная. Я наслаждалась первыми мгновениями восстановления, мимолетным неузнаванием себя, благодарностью к обычным вещам.

Я долго стояла под душем, потом переоделась в чистое. И вдруг резко проголодалась, меня потянуло в столовую – узнать, что я пропустила в последние дни. Я двинулась по коридору медленно – не столько из-за неуверенности, сколько из интереса ко всему вокруг: к панельной обшивке, ощущению ковра под подошвами. Я вдруг оживилась и, хотя в последние три дня практически не ела, была полна энергией, целеустремленностью. Мне не терпелось продолжать экспедицию.

На завтраке со мной заговорила Эми. Оказалось, у нее и остальных после погружения возникли такие же симптомы – тошнота, утрата равновесия, жар, легкий делирий. Она, как и я, переживала из-за кессонки – практически не помнила, как возносилась с глубины, – но недомогание прошло, и теперь она чувствовала себя хорошо. Остальные вроде бы тоже оправились, им не терпелось снова нырнуть. Эми сказала, что аппарат готовят уже к четвертому погружению – в этот раз глубже, ниже мезопелагиаля и в хадаль[6], если впадина действительно уходит так глубоко.

– Образцы уже есть? – спросила я с полным ртом твердой гранолы.

– Собраны, упакованы, надписаны, готовы к анализу.

– И на каком вы сейчас уровне?

– В данный момент – пять тысяч восемьсот метров. Как я уже сказала, сегодня планируем опуститься ниже.

Возможности для лабораторных исследований на «Индеворе» были ограничены, и по протоколу обращения с глубоководными материалами на корабле запрещалось изучать все, что найдено ниже фотической зоны. Когда аппараты и лини с зондами поднимались, все полагалось соскрести и поместить в карантин. Весь материал аккуратно упаковывался и хранился в холодильной камере. В каком-то смысле корабль и так находился в карантине: мы просыпались, ели и продолжали работу по ту сторону обширной морской границы.

Андерсон хотел осмотреть нас еще раз. Почти не оставалось сомнений, что причина – в воде, но он перестраховывался и требовал полный список того, что мы ели. Впрочем, прежде я получила записку от Стефана – он предлагал встретиться в аудитории. В последний раз я видела Стефана в воде.

Аудитория – вместительное помещение на средней палубе, с рядами стульев, проектором и пространством по бокам, где люди могли стоять. Войдя, я с разочарованием увидела, что там уже собрались Эми, Эрик и Урсула. Я думала, Стефан хочет поговорить наедине, сообщить что-то важное – может, поручить более ответственное задание или даже повысить меня. Он вошел и закрыл за собой дверь. Было странно видеть зал практически пустым. Мы стояли у двери, в тесном кружке.

– Времени мало, поэтому давайте быстро, – начал Стефан. – После погружения все мы слегли. – Он помолчал, оглядывая нас, проверяя реакцию. – Вы все опытные дайверы и знаете, что это не так уж необычно, причин может быть много. Думаю, сейчас важно не раздувать из мухи слона… И я не предлагаю вам врать, – вставил он раньше, чем мы отреагировали. – Не прошу делать ничего из того, что вас не устраивает. Просто, по-моему, незачем говорить об этом лишний раз. Не стоит гадать, что случилось, и уж точно не стоит гадать в присутствии других. Могу предположить, что в худшем случае они потребуют развернуть корабль.

– Нет, – машинально сказала я. – Уходить нельзя.

– Мы уже это видели, когда обсуждали, пересечь черту или нет, – напомнила Эми. – Люди боятся. Готовы вести себя иррационально.

– Согласен. Надо вести себя осторожнее. Скажем слишком много, скажем что-то не то – и случайно покончим со всем этим раньше времени.

– А что с Андерсоном? – подал голос Эрик.

Мы ждали ответа Стефана.

– Слушайте, нам ведь всем уже лучше, да? Вообще-то мне хорошо, как никогда в жизни. Так и смысл рассказывать подробности Андерсону? Если симптомы вернутся, тогда другое дело, но, мне кажется, лучше обо всем забыть. И, я думаю, самый верный способ развеять волнение и доказать, что ничего особенного не произошло, – это вернуться в воду.

Одиннадцать

Я заглядывала в воображаемые пучины, на дно впадины, бурлящее археями и бактериями, что кипят в газах, вырывающихся из разверстой земли, – начало цикла преображения. Возможность жизни, переход минералов в органику, творение вещей в буре ощущений – тех, что стремятся к бесконечности и лишь на миг отделяются от своего окружения перед тем, как снова распасться на отдельные элементы. Я сделала вдох, почувствовала спазм в животе: тревога, несварение, остатки болезни, подцепленной в воде. Я схватилась за живот, подавила боль и оглянулась на корабль, на низкие крыши палубы, на аккуратные двери, закрывающие уютные каюты. Показала остальным дайверам пальцами «окей», оттолкнулась от кормы и свалилась в воду.

Нами что-то овладело – тяга, страсть, потребность вернуться. Это было нечто машинальное, непроизвольное – магнитное притяжение, тащившее нас туда снова и снова. Пока аппарат уходил все глубже, мы впятером успели нырнуть несколько раз. Теперь – и несмотря на прежние симптомы – мы не испытывали ни трепета, ни сомнений.

Восторг. Словами не описать, что я видела и чувствовала, когда опускалась и наблюдала за первым этапом погружения аппарата – в фотической зоне над овальной расщелиной. Я не боялась. Я натянула на себя костюм, оттолкнулась от кормы – и носилась в светлой воде, сколько позволял кислород. Потом лежала на палубе: грудь быстро вздымалась и опускалась, в голове кружились образы. В ожидании следующего погружения вытиралась и уходила в аудиторию, где по указанию Эми транслировался – почти в прямом эфире – путь «Сцинтиллы» под нами.

Правда, мы ничего особенного не видели. Аппарат то и дело застревал, запутывался в свободноплавающих водорослях. Но он был этому обучен, успешно выбирался, и Эми каждый раз радовалась, как гордая мама. Даже в середине фотической зоны вода была непрозрачной. «Сцинтилла» включила яркое освещение, и весь зал засиял. Я теряла терпение, решила снова выйти на воздух, посмотреть с палубы, где уже собралась небольшая компания. Хотя мы ничего и не видели – аппарат ушел на сотни метров, – наблюдать было приятно. Из-за этого четвертого запуска, в который планировалось достичь хадаля, приостановили всю второстепенную работу, на палубе царила атмосфера оптимизма и непринужденности – лишь с легкой примесью прежнего напряжения.

Поддаваясь притяжению воды, я одновременно и так же невольно погружалась в свое прошлое. Я возвращалась в океан – и к детству в Роттердаме, к беспричинным побоям Герта, к ночам, когда Фенна исцеляла, мяла меня, возвращала как могла. Я смотрела на те события, будто они происходили с другим человеком, и жалела этого персонажа, как жалела бы незнакомку. Однако эта незнакомка сформировала личность, которой стала я. Сидя на полотенце под солнцем, я не хотела задумываться о связи с ней, отказывалась ее признавать.

Я противилась тому, что меня так просто объяснить, но не могла не подозревать, что в ней есть доля истины. Отчаянно хотелось, чтобы моя жизнь была делом моих рук, чтобы мое нынешнее поведение не сводилось к тому, что случилось там, в детстве. Заплывы в Ньиве-Маас были реакцией на побои Герта, впервые подарили мне надежду. Погружение в воду стало прежде всего бегством – и, возможно, в каком-то смысле оставалось им до сих пор. Может, то, что я считала целью и академическим интересом к происхождению и развитию клеточной жизни, на самом деле было чем-то мелочным, попыткой спастись от собственной истории, но одновременно и замаскированным исследованием. Что, если я не столько изучала происхождение жизни, сколько, к сожалению, продолжала копаться в своей биографии. Открыв глаза и с трудом поднявшись на ноги, я снова смотрела с палубы на ультрамарин, на отраженный от синевы солнечный свет, режущий глаза, вспоминала о формах жизни, которые изучала, о своих подозрениях насчет того, что кроется в источнике под нами, – о тех же организмах, что населяли мое тело и делали материальной боль в моем детстве. В каком-то смысле они были физическими элементами, которые сопровождали и воплощали ту давнюю драму, когда девятилетняя я обнимала больной живот на следующий день после избиения. Но не только – их назначение было бесконечно разнообразнее: они казались мне источником как ужаса, боли, так и радости, азарта. Источником всего внутри и вне нас, до и намного позже того, как мы уйдем. Изучая эти организмы, я вынужденно признавала, что мы – родня. Да и как иначе, ведь от них я произошла. И если быть честной до конца, мне пришлось бы признать и то, что мой разум – мой «характер», как я его называла, все еще наивно представляя его своим творением, бесконечно регрессирующим циклом, – не что-то отдельное, не что-то отрезанное от меня. Путаясь в его зарослях, я смотрела в воду глазами, рожденными в ней же несколько миллиардов лет назад. Это бросало мне вызов, это ставило на место, это провоцировало, но в то же время вселяло в меня страсть продолжать, не останавливаться, заниматься исследованиями как можно дольше, до конца моих сознательных дней.

Мы снова столпились в аудитории, наблюдая, как в полуночной зоне ползают призрачные, зернистые серо-белые блики от луча подводного аппарата. Мой разум переполняли фрактальные губки и построенные целиком на повторениях вытянутые существа, напоминающие древесные листья, самоподобные организмы, снова и снова заявляющие о себе со времен Авалонского взрыва – первого излучения многоклеточной жизни. Но на самом деле я почти ничего не видела. Все, что мы могли разглядеть, – то есть все живое, а Урсула, специалист по китовым, считала, что там могут обитать и крупные позвоночные, – питалось в первую очередь археями и отфильтрованным органическим туманом из тел, разорванных в фотической зоне. Аппарат чуть повернул, белый луч пролился во внешнюю тьму на неизмеримое расстояние – два метра или двести, – и я увидела проблески крошечных частиц, микрокосмы некогда единого целого, мясное облако, которое кормило мрачную жизнь здесь и ниже, в сумеречной и хадальной зонах, и даже ниже хадальной, ниже преисподней, если такое место вообще существует. Я размышляла о щедрости проницаемой жизни, глядя на, как мне казалось, разложившийся в воде организм того, что раньше жило, чувствовало, обладало собственными желаниями. Смерть порождает жизнь. Глупо, но меня это трогало; самопожертвование всего живого, всего, что превращается в дымку. Кремнекислотные частицы, что опускаются и этим позволяют подняться тем условиям, благодаря которым образовался океанский источник. Скелеты и раковины диатомей и кокколитов тонут, миллиарды лет закладывают основу из мела и известняка. Безмолвный климат тела пронизывает океан и атмосферу, поддерживает новую жизнь, продолжающуюся жизнь, приносит…

Все остановилось. Все умерло.

– Черт! – выкрикнула Эми.

Экран стал кромешно-черным, а зал, в свою очередь, погрузился в непроглядную тьму. Засветились голубые пятнышки телефонов, зашептались люди; кто-то нашел выключатель. Не сбой электрики – на корабле ничего не отключилось. Не поломка проектора. А значит, дело в самом аппарате, в «Сцинтилле» – связь с ней пропала, пока она проходила только верхние слои полуночной зоны.

Мы воспроизвели запись снова – будто притворялись, что это неправда. Я и Феликс ушли на кухню накрывать на стол. Еда помогла. В следующие часы царило замешательство: слухи, попытки объяснить, что произошло, противоречивые данные – все разжигалось отсутствием четких заявлений со стороны Стефана, Эми и операторов «Сцинтиллы», запершихся в рубке. Самый красочный слух – что в аппарат что-то ударило и разбило камеру, защищенную укрепленным плексигласом. Кое-кто говорил, что миссии конец, теперь остается ее только отменять. Эта мысль – о возвращении – была сокрушительной; я оказалась к ней не готова. Другие говорили, что потерян только визуальный контакт, и, хоть это тоже большой удар, на нашу задачу измерения абсолютной глубины это никак не влияет. Под вечер Стефан собрал нас в аудитории и объявил: пока мы в точности не установим, что произошло, новые погружения запрещены.

Фенна никогда не вела себя как мать в традиционном смысле этого слова. Близость доставляла ей дискомфорт (например, я не помню, чтобы мы хотя бы раз обнимались, даже на секунду). Я всегда себе объясняла просто: это неизбежное следствие ее математического склада ума. Фенну притягивала бесконечность, ледниковое спокойствие совершенной и четкой реальности за пределами организмов, за пределами материи. Это ее успокаивало, было понятной и привлекательной альтернативой отчаянного и разочаровывающего непостоянства всего живого.

Вообще-то она никогда не одобряла то, чем я занималась. Помню, как, когда мне было лет тринадцать, она спросила, уверена ли я в выборе предмета для изучения. Сначала я воспринимала это как критику и очередное подтверждение моего одиночества, а теперь задумываюсь, не пыталась ли она на самом деле подтолкнуть меня к своему миру, к математике или физике, которые позже выбрала Хелена. Мы тогда отправились на редкую прогулку. Выйдя из парка, попали в лесок и задержались у ручья. Мы наблюдали за тем, как несется и пенится вода, и тут она повернулась ко мне:

– Ты знаешь о тихоокеанском лососе?

– Знаю?

– Да. Из уроков. Или из книг. Нигде не натыкалась?

– Не припомню. – Приготовившись защищаться, я сложила руки на груди. – А что?